Кружки

Вэй Усянь некоторое время стоит на крыльце, потом вздыхает, опирается на дверь и начинает стучать пяткой кроссовка. — Он может еще спать, — подходит Лань Ванцзи. У него в руках — сумка. Небольшая внешне, но Вэй Усянь сам чарами всё обшивал и знает, что там может поместиться маленький дом. Вот только с весом ничего поделать не получается пока, но, эй, для того и есть сильные ланьские руки, да? — Если он спит, то проснется, — хмыкает Вэй Усянь. — Не хочешь поставить багаж? Лань Ванцзи с осуждением смотрит на усыпанную осенними листьями дорожку, вздыхает и коротко качает головой. Вэй Усянь умиляется этому и радуется, что он умиляется, а не раздражается, потому что: — Ему так не нравилось, что я переставляю кружки на полке в шкафу, — тихо в четыре часа утра говорил в трубку Лань Сичэнь. — Его это раздражало. Сначала он просто вздыхал и ставил снова так, как привык за эти годы, что был один. Потом он начал вздыхать громче. Мне интересно, он решился сказать, чтобы я не лез к его кружкам, когда он уже разлюбил меня?.. Вэй Усянь, который спать лег всего час назад после почти недельного бодрствования, сонно хлопал глазами и пытался понять, что пытается рассказать ему, очевидно, пьянущий Лань, кому звонить, куда бежать и кого спасать. И как сдержаться от: «Вы расстались?» Потому что это то, чего ждали ну буквально все в последний год, когда мягкая расслабленность Цзян Чэна рядом с Лань Сичэнем начала сменяться вечным «не так». — Мы ходили на семейную психотерапию, — сказал вдруг Лань Сичэнь, когда Вэй Усянь уже отобрал у Лань Ванцзи его телефон и набрал в блокноте, кто ему звонит и чем это может обернуться. — Собирались. И у меня было так много вопросов, но Ваньинь просто… забыл про прием. Случайно. Он… много работал. А когда я возмутился, спросил, почему я постоянно жду от него абсолютной памяти. Вэй Усянь замер. Выдохнул. Все они прекрасно знали, у кого в этой трагической истории была абсолютная память. — Я переставлял кружки в шкафу, как ставил их а-Яо, — продолжил тихо Лань Сичэнь. — Я так же сортировал вещи. Я предлагал Ваньиню музицирование, уговаривал почти начать играть. Я удивлялся, когда он не помнит чего-то или не видит очевидного для меня. А он только иногда спрашивал: «Сичэнь, ты же помнишь, кто я?» — Ты думал, что помнишь? — спросил против воли почти Вэй Усянь. — Но… хотел увидеть другого? — Хотел, — не стал спорить Лань Сичэнь. — Кажется… для меня слишком… рано было… Он… сейчас там один. Ты можешь приехать к нему? Вэй Усянь мог. Конечно, Вэй Усянь мог. Лань Ванцзи показал экран своего смартфона с сообщением от Не Хуайсана, что пьяный глава Лань у него. Стало полегче. Немного. — Его разбитого сердца я тебе не прощу, Сичэнь, — просто сказал Вэй Усянь. — А там еще осталось что-то бить после тебя? — удивился Лань Сичэнь и бросил трубку. Вэй Усянь не выругался вслух только потому, что это был брат Лань Ванцзи. — Я соберу вещи, — спокойно сказал его самый лучший муж. — Поспишь в машине. — Я тебя люблю, — очень серьезно на это ответил Вэй Усянь. И вот они тут. На пороге дома Цзян Чэна. Который не открывает, но шуршит где-то внутри дома. Вэй Усянь опирается всем телом на дверь, глаза сонно прикрывает и продолжает стучать пяткой. Ему откроют. Ему точно откроют. Рано или поздно. . Цзян Чэн… серый. Словно все краски из него выпиты, словно он слишком устал и не спал несколько дней. Алкоголем или перегаром от него не пахнет, но тянет табаком. Вэй Усянь сжимает в руках кружку с кофе, вертит ее по столешнице кухонного острова, за которым сидит, пока Цзян Чэн в одних джинсах и босиком бродит по кухне. Открыл он не с первого раза, сначала посоветовал из-за двери хриплым голосом: — Нахер иди. — Твои соседи обрадуются порнухе у тебя под окнами? — уточнил Вэй Усянь тогда. — Ты знаешь, я достаточно отбитый. Цзян Чэн знал. Потому выругался и открыл, развернулся, ушел готовить на кухню кофе. И вот сейчас Вэй Усянь сидит, принюхивается к вручную сваренному для него кофе с перцем, смотрит, как Цзян Чэн варит кофе уже себе — крепкий и ароматный. А о чем говорить — и не ясно. Нет, поддержать, дать поплакаться в плечо — само собой, но Цзян Чэн сейчас слишком злой для того, чтобы опустить щиты, а за два года с возвращения Вэй Усяня с того света они толком и не поговорили — уже охотились вместе, работали, детей выгуливали на ночные охоты, но не говорили с храма Гуанъинь нормально ни разу. И с чего начать?.. — Тебя этот послал? — спрашивает Цзян Чэн, не оборачиваясь. Шея у него от этого вопроса краснеет. Вэй Усянь чуть голову наклоняет — ему как всегда забавно, что Цзян Чэн сначала краснеет шеей, а потом уже — лицом, до багрового порой, но это точно не то, о чем должен говорить поддерживающий то ли старший, то ли младший бывший боевой брат. — Брат звонил, — говорит за спиной Вэй Усяня Лань Ванцзи, встает так, чтобы дать опору Вэй Усяню и позволить отклониться на себя. — Но мы бы приехали в любом случае. — О, конечно! — с ядом отзывается Цзян Чэн. — Я же так вам интересен!.. Вы же мне лучшие друзья!.. Вэй Усянь вздыхает, говорит мягко: — К сожалению, мы не твои друзья, Чэн-Чэн, но меж нами столько перемешано, что стоять в стороне я не буду. Когда… всё сломалось?.. Цзян Чэн на миг застывает, хмыкает: — Ты хочешь поговорить? Сейчас? Об этом? — Не хочу, — честно говорит Вэй Усянь. — Я хочу найти Лань Сичэня и врезать ему. Я хочу укутать тебя в плед, посадить на диван и включить мультики, но сейчас ты много сильней меня, а Лань Чжаня я вмешивать не хочу. — Только не его, — соглашается Цзян Чэн. — И я бы сопротивлялся. — Ты всегда сопротивляешься, — соглашается Вэй Усянь. — Но как насчет дивана, пледа и мультиков? Цзян Чэн оборачивается, складывает руки на груди, одновременно закатывая глаза: — Я не ребенок!.. А Вэй Усянь не может перестать смотреть на шрам на его груди, а потом невольно скользит взглядом ниже, а посадка джинсов очень низкая и видная не только дьявольская дорожка от пупка вниз но и то, как ее разрывает нитка шрама от пересадки золотого ядра. — Ты должен сказать, что забота нужна всем, — говорит Цзян Чэн, и голос его смягчается. — Ты всегда это говоришь. — И я говорю это достаточно часто, чтобы ты запомнил, — слабо улыбается Вэй Усянь. — Так что… давай выпьем кофе, вычистим этот гнойник, а потом будем лечить? Цзян Чэн прикрывает глаза, опирается руками на кухонную столешню позади себя, говорит тихо: — А есть желание в этой мерзости ковыряться? — Ты мне живой нужен, — честно сообщает Вэй Усянь. — У тебя кофе убегает. Цзян Чэн резко возвращается к плите, бросает через плечо: — Зачем? — Зачем кофе убегает? — переспрашивает быстро Вэй Усянь, а Лань Ванцзи за спиной слишком резко и слишком глубоко вдыхает. — Ну знаешь, есть такая штука как «физика». Я, конечно, помню, что мы заклинатели, но как одно… — Вэй Ин, — тихо и мягко обрывает Лань Ванцзи. Вэй Усянь выдыхает, кивает, говорит тихо: — Да. Да, ты прав. — И громче: — Потому что я не представляю этого мира без тебя, а-Чэн. Когда я вновь приму смерть как друга своего, и уйду туда, откуда обычно возврата нет, я надеюсь сделать это раньше тебя и Лань Чжаня. Потому что я не могу принять тот мир, в котором нет вас. Цзян Чэн с неотвратимой тяжестью ставит турку прямо на кухонную столешню, даже не озаботившись поиском подставки под горячее. — Не смей, — говорит он. — Я не хочу снова жить горем твоей потери. Я не хочу, чтобы другие жили этим горем и пили его, щедро делясь с миром. Мне хватило одного раза. Вэй Усянь не спорит, уточняет только: — Лань Сичэнь тоже делился с тобой горем потери? Цзян Чэн опирается тяжело на столешню перед собой, напрягаются красиво мышцы спины, и Вэй Усянь смаргивает, чтобы привычно не любоваться — у Цзян Чэна очень красивая спина, всегда была и будет, наверное, а Вэй Усянь отчего-то так любит красивое… правда, срабатывает это любование ровно с двумя людьми, один из которых стоит перед ним, а второй — за его спиной. — Тоже, — повторяет Лань Ванцзи. — Тоже, — глухо соглашается Цзян Чэн. — Как-то уж вышло, что во мне снова ищут мертвеца. И снова напоминают мне, что я недостаточно хорош, чтобы во мне видеть меня, а не… тень того, кто нужен рядом. Лань Ванцзи напрягается всем собой, и Вэй Усянь не успевает понять, когда Цзян Чэн продолжает с ядом в голосе: — Но с Сичэнем и я виноват. Ведь я искал в нем того, кто так на него похож. Почти как две капли воды!.. Лань Ванцзи за спиной Вэй Усяня каменеет совсем. Цзян Чэн смотрит с ядом, с вызовом. Внутри Вэй Усяня всё поджимается от понимания. Он пытается понять, что чувствует, но пока в голове в ритм — подаренного — сердца бьется только «они были вместе, когда я был мертв». И всё. — Что? — сглатывая яд внутрь себя и щедро делясь им с миром, спрашивает Цзян Чэн. — Всё еще хочешь выпить со мной кофе?.. Вэй Усянь смотрит в кружку и делает глоток. . Кофе, на самом деле, довольно вкусный, пусть и откровенно непривычный. Вэй Усянь пьет, катая на языке сладость и легкую остринку, уточняет: — Для кого ты сделал эту смесь? — Что? — поднимает брови Цзян Чэн. — Ты спрашиваешь меня о кофе, а не о том, что я трахал твоего мужа? Вэй Усянь возмущенно округляет глаза, отклоняется совсем назад, чтобы можно было вскинуть голову и увидеть совершенный подбородок, спрашивает чуть ехидно: — И почему я от твоего любовника узнаю, что ты готов меняться ролями? Из этого положения Вэй Усянь не видит, но уверен, что уши у Лань Ванцзи красные. Цзян Чэн не шевелится и явно готов перейти в режим атаки. Вэй Усянь хмыкает, снова склоняет голову, пьет кофе, насмешливо глядя на Цзян Чэна. Он ждет атаки. Он нанес удар отравленным клинком, а сейчас ждет, что его ударят в ответ, вот только… — Я был мертв, — говорит Вэй Усянь. — Я был мертв, и меня не было, меня не было в этом мире, меня не было в ваших жизнях тогда. Почему я должен быть зол? Цзян Чэн смаргивает, хмурится. Вэй Усянь кивает, усмехается и говорит с едва заметной злостью в голосе: — Но я вернулся. И вы расстались. — За два года до, — быстро уточняет Лань Ванцзи. Вэй Усянь делает еще глоток и уточняет: — Что же ты, муж мой, тогда ревновал, когда Цзян Чэн и Лань Сичэнь начали встречаться? Я думал, ты тревожишься за брата, потому что он мог быть не готов. Но сейчас… о. Сейчас мне видится всё иначе. Лань Ванцзи молчит. Вэй Усянь фыркает чуть зло, переводит взгляд на Цзян Чэна и уточняет: — А ты? Почему ты позволил им так терзать твое сердце, которое достойно только нежной ласки и искренних слов? Цзян Чэн хмыкает, отворачивается налить себе кофе, но напряжение медленно покидает его очень широкие плечи. Он не отвечает, явно думает, что можно ответить, чем, может быть, подковырнуть, как выплеснуть яд, скопившийся в ране, но это давно назревало, и хорошо, что так, а не сцепившись насмерть. Вэй Усянь выдыхает и трется затылком о грудь Лань Ванцзи, просит: — Слушай, на нем и так одни джинсы, хватит взглядом раздевать, ничего нового ты не увидишь. В кухне повисает тишина. Сердце Лань Ванцзи под затылком Вэй Усяня сбивается с ритма и начинает биться сильней в волнении от догадки. Цзян Чэн оборачивается с недоумением, отчетливо хмурится. Вэй Усянь хмыкает: — Впрочем, я тоже… ничего нового не увижу. Ну. Только если какой-нибудь новый шрам на заднице. — Не дождешься, — легко ловит тепло-ехидный тон Цзян Чэн. — Все мои шрамы получены при твоей жизни и я очень хорошо заботился о своем теле, чтобы тебе не пришлось… — он сбивается, но договаривает: — узнавать в моем теле что-то новое. Они смотрят друг на друга. Вэй Усянь поднимает бровь и уточняет: — Я три месяца после Безночного Города просто не помню, так что для справки… Мы умудрились переспать? — Нет, — осторожно говорит Цзян Чэн, — а… а что?.. — Да я умудрился забыть, как Лань Чжань мне в любви признавался, — легко отвечает Вэй Усянь. — И еще я пытаюсь понять, почему меня не бесит, что вы спали, но очень злит, что я узнаю обо всем последним. Это так… разочаровывает. Можно было избежать боли для вас, а вместо этого вы молчали, таились, жили с теми, с кем не особо и хотели жить, а, Лань Чжань? Я же не тот светлый образ, который ты сберег в своем сердце, а живой и иногда довольно мерзкий человек, так? — Вэй Ин? — растерянно отзывается Лань Ванцзи, сердце его колотится, но он словно не смеет просто обнять Вэй Усяня. — Не начинай!.. — просит Цзян Чэн чуть резко. — Мы тут собрались обсудить, что я — неудачник, который ищет в отношениях не нового, а замену старого, а когда с ним поступают так же — очень бесится, а не то, что ты с чего-то взял, что ты недостаточно хорош для своего Лань Чжаня, который тебя буквально с того света дождался. Вэй Усянь смаргивает и уточняет: — Мы жалеем Лань Сичэня, а не тебя? — Мы жалеем Сичэня, — твердо отвечает Цзян Чэн, — потому что ему не повезло нарваться на меня. И ты не будешь его ненавидеть за то, что он запутался. Я же не ненавижу. Он молчит недолго, а потом тихо говорит: — Я и не люблю. Я… немного разочарован, что во мне искали не меня. Но это же не в первый раз, а?.. Вэй Усянь усмехается и уточняет: — А кого искали во мне, если во мне и меня не осталось? Цзян Чэн смотрит на него недоверчиво, потом качает головой и спрашивает: — Ванцзи, что же ты так жесток, чтобы не показать своей любви, когда Вэй Усянь теперь рядом с тобой? Он живой, настоящий, дышит, какая разница, что в нем сменилось? — Я показываю, — неуверенно отвечает Лань Ванцзи. — Херово показываешь! — припечатывает Цзян Чэн, берет кофе, смотрит в кружку и вздыхает: — К демонам. Будем говорить. И, блядь, о том, что ты, Ванцзи, недоумок этакий, не можешь показать тому, кого мы ждали с того света, что он любим и нужен, тоже будем говорить. Ясно? И идет к винному шкафу. Вэй Усянь смаргивает. Лань Ванцзи, наконец-то, позволяет себе обнять его — едва-едва, за плечи, словно боясь навредить, но обнимает. Кажется, это будет долгий разговор. . Цзян Чэн ставит перед Вэй Усянем кружку. Черную. Скорей всего, с термонадписью, а потом льет туда вино. — Что же, мне даже бокала не достанется? — поднимает брови Вэй Усянь. — Иди к гую, — ласково ответствует Цзян Чэн. — Они у меня из подарочного набора от сестры, а в твоих пальцах достаточно силы, чтобы случайно переломить хрупкую ножку. Я, конечно, замену попытаюсь найти, но это уже ведь будет не то. — Не то, — соглашается Вэй Усянь, берясь за ручку кружки. — Выпьешь залпом и натощак, утащу в туалет блевать, — твердо сообщает Цзян Чэн. — Ванцзи, помоги мне с закуской. И Лань Ванцзи идет за ним так естественно, так привычно, словно так всегда было и будет. Вэй Усяня внутри чуть подмораживает не ревностью, нет, чем-то другим, чем-то, чему он пока не находит слов. — Что тут должно быть написано? — вместо этого спрашивает он, вертя в руках кружку. — Самому лучшему дяде, — даже не оборачиваясь, говорит Цзян Чэн. Вэй Усянь бережно ставит кружку на стол, говорит осторожно: — Ты доверяешь мне уничтожить подарок Цзинь Лина? — Цзинь Лин жив, — усмехается мрачно Цзян Чэн, зарывшись в холодильник. — Он может подарить мне тысячу таких кружек, он может позвонить мне, навестить меня и в последнее время из-за тебя и твоих напоминаний «у тебя есть дядя» он постоянно мне пишет. Он жив. Так что бей спокойно. Тебе можно. — Мне можно, — повторяет Вэй Усянь. Цзян Чэн вместо ответа бьет Лань Ванцзи упаковкой с копчеными колбасками. Тот перестает нарезать овощи, хмурится, кивает, говорит: — Моя вина. — А собрались мы тут, потому что я сам себе разбил сердце, — хмыкает Цзян Чэн. — Ванцзи, поднос дай. Мне лень соусы по одному вытаскивать. Лань Ванцзи, даже глаз не поднимая, привычно тянется, находит рукой поднос, передает его Цзян Чэну, и это выглядит так… буднично. Вэй Усянь прикрывает глаза, вздыхает, выдыхает, снова смотрит на них — привычных друг другу, привыкших друг к другу, почти вросших друг в друга. Ему нужно спросить. Ему очень нужно спросить. Но он боится. Не того, что Цзян Чэн и Лань Ванцзи всё еще любят друг друга, потому что любят, тут даже вопроса не возникает. Вэй Усянь боится понять, что ему нужно оставить этих двоих наедине в этой уютной обжитой кухне, которую оба знают насквозь — до последней ложки, подноса и кружек, которые: — Лань Сичэню нельзя было переставлять, — говорит Вэй Усянь. — Я понял. Лань Сичэню нельзя было переставлять кружки, потому что тогда…? Цзян Чэн выдыхает, оборачивается, кивает, тяжело ставя поднос с соусами на кухонный остров: — Да, потому что тогда я не смогу притворяться. Потому что утром, спросонья, когда я выползаю на кухню и вижу там своего Ланя, по одним только кружкам я чувствую, что это совсем не мой Лань. Хотя… Цзян Чэн усмехается и смотрит на Лань Ванцзи. Тот отрывается от нарезки овощей, очень аккуратно и выверено кладет нож и оборачивается. Они смотрят друг другу в глаза, и Цзян Чэн договаривает с кривой усмешкой: — …ни один из них не был моим. Я не знаю, кого искал во мне Сичэнь, потому что, будем честны, манеру ругаться я с Не Минцзюэ скопировал частично. А вот ждал он от меня поступков в духе Цзинь Гуанъяо. Голос у Цзян Чэна насмешливо-ровный, но вот смотреть в глаза Лань Ванцзи он уже не может. Да и Вэй Усяню — зарылся опять в холодильник, вещает оттуда: — Он запутался и потерялся. И я его не виню. Я почти привык. Ведь тот Лань, которого я им заменил, искал во мне тебя, Вэй Усянь, видел во мне тебя и радовался каждой мелочи, что была у нас с тобой одна на двоих, а их, оказывается, так много было, этих мелочей!.. — Ваньинь, — тихим просящим голосом зовет Лань Ванцзи. — Да что не так-то? — ворчит Цзян Чэн. — Ты искал во мне его. Он появился. Ты его нашел. Что еще надо? Можешь хоть сейчас во мне меня увидеть и отъебаться? — Но я всегда видел, — тихо говорит Лань Ванцзи. — Я видел в тебе тебя. — Да-да, конечно, — усмехается Цзян Чэн, щедро выгребая на кухонный остров половину запасов холодильника. Вэй Усянь прижимает катящуюся в его сторону маленькую головку сыра, подкидывает ее, смотрит, уточняет: — А во мне ты кого видишь? Кого вы оба видите во мне? Становится тихо. Вэй Усянь рассматривает сыр в своей руке, поднимает, опускает, продолжает говорить: — Есть теория: если ты не видел человека три года, то ты уже не знаешь этого человека. Прошло три года. Он поменялся. Ты знал его прошлую версию, того, с кем ловил гулей голыми руками или переписывал правила, смеялся, шутил, протаскивал вино в Облачные Глубины, отдавал золотое ядро, мстил, умирал, воевал, спасал, прятался, скрывался и сгинул, полностью обезумевший… Ты знал эту версию. Любую из них. Вэй Усянь припечатывает сыр к столу, расплющивает его, выковыривает мягкое нутро из-под жесткой оболочки, рассматривает, продолжает: — Но вот прошло три года… или больше… и кого ты встретил? Того же человека? И кого ты искал, ждал и любил? Его? Или его старую версию? — Вэй Ина, — тихо говорит Лань Ванцзи. Вэй Усянь не смотрит на него. Не может. Вместо этого он бессмысленно разминает между пальцев нежный сыр, потом хмурится, уточняет: — Для кого это? Ты, Чэн-Чэн, сыр не ешь, вроде? Лань Чжань — тоже. Я… больше не ем. В этом теле. Другом, дарованном мне, но не моем теле я больше не ем сыр. — Но ты ел, — просто говорит Цзян Чэн. — А я нашел безлактозный. Не знаю, что уж там по вкусу, но ты хоть попробуй. Знаю, что не то, знаю. Но попробовать же можно. И можно полюбить почти с нуля — новое тело же, новые вкусы, пусть и… со старыми привычками. Вэй Усянь смаргивает и уточняет: — Мы говорим о сыре? — Нет, — твердо сообщает Лань Ванцзи. — Мы говорим о том, что вы два года живете вместе и, вроде как, счастливы? — уточняет Цзян Чэн. — Только трахаетесь коряво и без разнообразия, если я понял правильно. У меня в кладовке мясо было. Сейчас принесу. И уходит. Лань Ванцзи спокойно обходит кухонный остров и останавливается рядом. Вэй Усянь сам тянется к нему. Объятья выходят неуверенно-мягкими. — Ничего, что я больше не я? — уточняет Вэй Усянь, тычась носом в чужую рубашку. — Ничего, потому что ты — это ты, — просто и упрямо отвечает Лань Ванцзи. Вэй Усянь подозревает, что они говорят о разном, но сейчас ему слишком нужно немного объятий. А уже потом рассматривать, кто с какой точки зрения на мир смотрит. . Цзян Чэн выходит из кладовки и бросает на кухонный остров огрызок окорока с прицепленной запиской «есть хотелось, я куплю новый!». — Почерк Цзинь Лина? — уточняет Вэй Усянь, пытаясь одновременно облапать мужа, потереться всем собой и посмотреть на Цзян Чэна. — Я сам дал ему ключи от своего дома, — вздыхает Цзян Чэн, но даже тепло как-то. — И я думаю, что наведался в кладовку он не один, а со своими белоленточными дружками. — Лани едят мясо? — удивляется Вэй Усянь. — Я не сильно обращал внимание, но… — Лани едят мясо, — хмыкает Цзян Чэн и смотрит на Лань Ванцзи. — Не все Лани, правда. Сичэнь не ест. Ванцзи — если впихнуть в рот. — А, — отстраняется от мужа Вэй Усянь. — Вот как надо было!.. А я уговаривал попробовать!.. — Еда не должна пропадать, — довольно сухо сообщает Лань Ванцзи и смотрит на Цзян Чэна: — Белоленточные?.. — Ага, — ехидно скалится тот. — Завел себе Цзинь Лин двух белоленточных дружков, и они меня втроем дружно объедают. А потом Вэй Усянь и Лань Ванцзи говорят одновременно: — Я верну деньги, — пытается предложить Лань Ванцзи. — Как ты завел или дружат? — уточняет Вэй Усянь. Цзян Чэн давится воздухом и возмущением. Лань Ванцзи отстраняется совсем и смотрит на Вэй Усяня внимательно, говорит наставительно: — Они еще дети. Вэй Усянь смотрит на него с нежностью. Лань Ванцзи под его взглядом краснеет ушами, а Цзян Чэн, откашлявшись, буркает: — И лекцию о безопасном сексе я прочел. Всем троим!.. Вэй Усянь с нежностью смотрит уже на него, уточняя: — Ты провел лекцию о безопасном сексе приемному сыну своего бывшего любовника? — Ну кто-то же должен был!.. — ершится Цзян Чэн. — Я же помню, с какими знаниями сам Лань Ванцзи ко мне пришел!.. У Вэй Усяня внезапно пересыхает во рту, сердце его делает странный промежуток между ударами, он сглатывает, облизывает губы, а потом уточняет чуть хрипловато: — А-Чэн, ты мне идеального любовника воспитал? То есть… ты хоть на своем примере воспитывал или периодически всплывало типа «этому придурку понравилось бы»? Или… — его голос непонятно почему садится еще ниже: — Или нам с тобой одинаковое нравится?.. Цзян Чэн странно дергается. Вэй Усянь кивает. Жалеть ли о вопросе, он не знает. — У вас разные вкусы, — чуть чопорно сообщает Лань Ванзци. — Где Вэй Ину нужна ласка, Ваньинь предпочитает грубость. Где Вэй Ину нужна грубость, Ваньинь нуждается в заботе. Есть… общие реакции. Но есть шанс, что подобные реакции общие не только для вас двоих, но желания проверять еще кого-то у меня не было. — Никаких любовников на одну ночь? — уточняет Вэй Усянь больше для того, чтобы убедиться, что знает мужа. — Зачем, если в моем сердце им места нет? — отвечает спокойно Лань Ванцзи. — Но меня ты не любил, — хмыкает Цзян Чэн, складывая руки на своей широкой груди. — Меня ты не любил. Во мне ты искал замену. И мы трахались. Чем это отличается от одноразовых любовников?.. Вэй Усянь с трудом отрывает взгляд от того, как сильные руки подчеркивают шрам чуть ниже ключиц, смотрит на Лань Ванцзи, который, кажется, вообще не понимает, что ему говорят. Ну еще бы. У Вэй Усяня опыт общения с полуголым Цзян Чэном с девяти лет, но он и то выпадает из реальности, а каково тому, кто его прыщавым подростком не видел? — А-Чэн, — хмыкает Вэй Усянь, — я очень не хочу просить тебя об этом, потому что ты очень хорошо смотришься вот так на своей кухне, но… можешь одеться? А то мы теряем Лань Чжаня. Что удивительно, ревности в нем нет, есть только странное удовлетворение от того, что Лань Ванцзи тоже видит, какой Цзян Чэн красивый. — Ой, да брось, он просто не знает, что ответить на то, что я отличался от одноразовых партнеров только регулярностью встреч!.. — закатывает глаза Цзян Чэн. — С ними бы я не готовил, — тихо отвечает Лань Ванцзи. — И не встречал бы их после ночной охоты. И не знал бы, что по утрам они любят не черный кофе, а сладкий латте на кокосовом с таким количеством пены, что до кофе поначалу очень трудно добраться. Его голос размеренный, словно он зачитывает философский трактат, а не говорит, насколько Цзян Чэн обнажил перед ним себя и насколько ему доверился. Вэй Усянь качает головой и уточняет: — Так, выходит, вы оба любите. Не были влюблены, потому что иначе бы зачем тебе, а-Чэн, Лань Сичэнь? Потому что почему бы тебе, а-Чжань, так ревновать к брату? Может, вы не влюблены, но… вы друг другу точно не безразличны. Итак, давайте уточним, а как в это вписываюсь я? — Вэй Ин любим, — осторожно говорит Лань Ванцзи. — И только попробуй пропасть!.. — мгновенно взвивается Цзян Чэн. Вэй Усянь в ответ только хмыкает и допивает вино из черной кружки. . Цзян Чэн ставит справа от Вэй Усяня стеллаж с бутылками вина, а сам садится слева от Вэй Усяня на кухонный остров. И выглядит крайне самодовольным. — А за спиной Лань Чжань, — хмыкает Вэй Усянь. Муж тут же обнимает его со спины — всё так же невесомо и неуверенно, словно сомневаясь, что теперь, после всех откровений, у него есть на это право. Вэй Усянь трется о грудь Лань Ванцзи затылком, чтобы меньше сомневался. — А вино дорогое и вкусное, и тебе совесть не позволит его разбить, — кивает Цзян Чэн. — Так что — никаких резких движений. Сидишь тут. Не исчезаешь. Вэй Усянь смотрит на обтянутое джинсами бедро Цзян Чэна рядом со своим локтем и бормочет: — Я, конечно, буду сидеть, но… с чего ты взял, что у меня есть совесть? — Потому что бессовестный человек не сотворил бы ту херню, которую творил ты, — хмыкает Цзян Чэн. — Ты пялишься. — Я пялюсь, — даже не спорит Вэй Усянь. — Когда ты так успел накачать ноги? И тычет пальцем в бедро Цзян Чэна, тот скалится в усмешке и говорит ядовито-сладким голосом: — В позе наездника, конечно. Вэй Усянь фыркает и хлопает Цзян Чэна по бедру, но удержаться так сложно, ай! Так что он это бедро еще и гладит. Цзян Чэн пальцы перехватывает, сжимает чуть, но замирает, словно колеблясь, что делать дальше. — Не дразнись, — строго говорит Лань Ванцзи. — Это ты мне или ему? — уточняет Вэй Усянь. — Тебе, конечно, — хмыкает Цзян Чэн, проводя ногтем большого пальца по ладони Вэй Усяня. — Я дразнюсь… иначе. Вэй Усянь смаргивает, трется затылком о грудь Лань Ванцзи, мягко перехватывает пальцы Цзян Чэна и просит: — Останови, если не прав. Ладонь у Цзян Чэна… изящная, уже и меньше, чем у Лань Ванцзи, но крупнее нынешней руки Вэй Усяня, с мозолями и старыми ниточками шрамов, оставшихся со времен юности, когда они учились метать ножи, запястье словно узковато для довольно широкого основания ладони, и именно к основанию ладони Вэй Усянь мягко прикасается губами. У Цзян Чэна дыхание перехватывает, и это звучит… завораживающе. Вэй Усянь трется щекой о поцелованное место, а за спиной уже выдыхает сорванно Лань Вцанзи и просит: — Вэй Ин… не дразнись. — Я не дразнюсь, — заверяет Вэй Усянь, — я выясняю. И снова целует. Рука Цзян Чэна странно-безвольная, а взгляд — потерянный и больной почти, а голос злой: — Выяснил? — Нет, — хмыкает Вэй Усянь, поднимается на ноги и наклоняется к Цзян Чэну. Тот не отшатывается, смотрит всё тем же больным взглядом. — Останови, если не прав. И не целует, нет, прикрыв глаза, прикасается легко губами к губам, отстраняется, а Цзян Чэн не дышит почти, смотрит так, будто ему нож в живот воткнули и провернули раза четыре, потом вовсе глаза закрывает и пытается отвернуться, но Вэй Усянь не позволяет. — Вэй Ин! — Лань Ванцзи звучит болезненно. — Не мучай. — Я не мучаю, — чуть качает головой Вэй Усянь. — Я пытаюсь понять. — Мучаешь, — не соглашается Лань Ванцзи всё тем же болезненным голосом. — Мучаешь… надеждой. — О, — тянет Вэй Усянь. — Вот с этого и надо было начинать, муж мой. С того, что мы сегодня приехали к человеку, который, кажется, любит нас обоих. С каких пор? Цзян Чэн, а ты отчего молчишь? Когда…? И почему ты никогда… Вэй Усянь наклоняется, лбом утыкается в чужое — чужое? — плечо, пытается дышать, но дышать отчего-то почти больно. За спиной стоит родной муж, который неподвижен настолько, что дышать вспоминает через раз. А Цзян Чэн мертвым голосом спрашивает: — А как? Как? Когда ты смотришь… словно ребенок? Когда ты не понимаешь ничего плотского, если это не касается еды, сна и ран? Вэй Усянь выдыхает, и Лань Ванцзи тут же выдыхает следом, и Цзян Чэн чуть поднимает голову, смотрит на него, продолжает: — Когда, если после твоего возвращения сразу было «я забираю его в Гусу»? Да и с чего?.. Он такой… потухший, такой уставший, такой ни на что не надеющийся. Вэй Усянь кладет пальцы прямо на шрам над нижним дяньтянем, ведет пальцами, чувствуя, как поджимаются мышцы живота, говорит мягко, едва не касаясь губами кожи шеи: — Оно хорошо прижилось? Хорошо послужило тебе? Стало твоей частью и всегда берегло тебя, как я хотел? — Да, — выдыхает Цзян Чэн. — Оно — лучшее, что есть во мне. — Ложь, — не соглашается Вэй Усянь, его ладонь поднимается выше, легко, едва касаясь, чувствуя, как напрягается, но не отталкивает Цзян Чэн. — Как ты можешь лгать мне о том, насколько ты невероятен? — Как твой Лань Чжань? — слабо усмехается Цзян Чэн. — Но до его идеальности я не дотягиваю. — Как и он — до твоей, — соглашается Вэй Усянь. — Потому что я не думаю, что он смог бы в одиночку с нуля вновь собрать орден и дать людям кров, пищу и надежду. А ты смог. — С твоим ядром, — вздыхает Цзян Чэн. — С моей верой в тебя, — не соглашается Вэй Усянь, его пальцы касаются уже шрамов на груди. — Мне не нравится это. Хочешь, уберу? Я могу. Но если он что-то значит для тебя, оставлю. Цзян Чэн дергается, выдыхает, спрашивает быстро: — Спина Ванцзи…? Вэй Усянь отстраняется, смотрит в глаза Цзян Чэна, а тот уже переключился со своего горя на решение чужих проблем, и это… выглядит восхитительно. И грустно. — Эй, — говорит Вэй Усянь. — Сейчас мы о тебе. Что хочешь ты? Цзян Чэн выдыхает, отворачивается, таращится в стену, а потом резко говорит: — Какая разница, если этого не будет? Вэй Усянь шлепает его по груди. Потом смотрит на сосок, по которому случайно пришелся, машинально приглаживает пальцами, словно извиняясь за причиненную боль, и тут Цзян Чэн — наконец-то — взрывается: — Да ты заебал!.. Либо не трогай, либо трогай нормально!.. Но при живом муже ты… Вэй Усянь его целует. Вот уж в чем он наловчился за последний год — в быстрых внезапных поцелуях, которые каждый раз так восхитительно шокировали его мужа, которые смущали, радовали, становились прощанием, приветствием, первым шагом в прелюдии, всем, чем пожелалось. Цзян Чэн в поцелуй пытается ругаться, потом сгребает Вэй Усяня к себе, затаскивает на себя, на свои колени, притискивает так, что не отдерешь, а потом словно приходит в себя, чуть отстраняется, сидит, смотрит растеряно. — Что же, — говорит Вэй Усянь, облизываясь. — У нас есть Лань Чжань, которого мы все тут любим. Я, которого вы, кажется, любите. И Цзян Чэн, которого мы тоже все тут любим. Что мы с этим будем делать? Лань Ванцзи вздыхает и предлагает: — Любить? — Так мы уже!.. — заверяет Вэй Усянь, ерзая в руках Цзян Чэна и потираясь всем телом. — Только пока что выходит коряво. И, Чэн-Чэн, ты мне синяков наоставляешь. Я не против синяков, но предпочитаю, чтобы они были после хорошего секса, а не от того, что стиснул случайно слишком сильно. Ты как насчет оставить мне засос? И Лань Чжаню? Я прямо вижу одно прекрасное место, где можно его оставить, и знать будем только мы. Как тебе идея? Цзян Чэн очень тяжело вздыхает. Кажется, он хочет материться, но и отпускать Вэй Усяня ему не хочется. Что же… есть один главный вопрос: — Лань Чжань, а в твоих правилах есть что-то о тройственных союзах? Цзян Чэн обреченно стонет. Он уже сдался. Почти. Осталось дожать. Вэй Усянь хмыкает довольно. . Цзян Чэн отпускает не сразу, словно отпускать не хочет, но Лань Ванцзи подходит, и всё меняется. Вэй Усяня почти отталкивают в руки мужа. — Слушай, — говорит он, — меня воспитывали вместе с тобой. Я настолько же упрям. И пытается вернуться обратно, опирается ладонями на колени Цзян Чэна, и тот сердито уточняет: — Ты вообще понимаешь, что предлагаешь? Вэй Усянь поднимает брови и вздыхает: — То, чего хочешь ты? То, чего хочу я? То, чего хочет Лань Чжань? Ну, хотя он, вероятно, хочет, чтобы на нас всех было намного меньше одежды и целоваться. А то нечестно, что мы с тобой целовались, а он — нет?.. — Давай начнем с того, что ты меня не любишь, — мрачно приказывает Цзян Чэн. Вэй Усянь застывает, смотрит недоуменно и уточняет: — Как это? — Вот просто, — мрачно отзывается Цзян Чэн. — Ты привык, что должен заботиться обо мне. Тебя к этому приучили, натаскали как цепного пса. Ты не меня спасал, отдав золотое ядро, ты долг ордену отдавал. И ты отдал все долги, и сейчас ты абсолютно свободен!.. Просто ты пока к этому не привык. Так с твоей якобы любовью разобрались? Вэй Усянь его просто целует. Цзян Чэн снова сердито дергается, но сдается слишком быстро — как Лань Ванцзи в самом начале брака, когда он тянулся за каждым прикосновением и поцелуем, когда было так нужно согреть то теплое и нежное, что никто никогда толком и не любил… как думалось Вэй Усяню. — Эй, — говорит он, отрываясь от чуть поплывшего Цзян Чэна и смотрит на Лань Ванцзи. — А мы одинаково целуемся? — Не помню, — спокойно говорит Лань Ванцзи. — Проверишь? — усмехается Вэй Усянь, шагает к мужу, меняется с ним ловко местами, толкает к Цзян Чэну. — А я пока посмотрю, где мы поблизости сможем квартиру или дом снять. Лань Ванцзи смотрит в лицо Цзян Чэна, положив ладони на чужие — чужие? — бедра привычно-собственническим жестом. Вэй Усянь старается не ухмыляться, достает телефон из кармана, делает вид, что ищет что-то в поисковике. Цзян Чэн напряженный, но и возбужденный, взъерошенный. — Плюсом нужно вещи перевезти, некоторую мебель — тоже, — продолжает Вэй Усянь. — И, ай, надо написать Лань Цижэню, что мой курс по талисманам переносится где-то рядом с Пристанью Лотоса… зал арендую. — Какой зал? — переключается Цзян Чэн. — У меня учителей по талисманам не хватает!.. Лань Ванцзи его целует. Мягко. И Вэй Усянь видит нежную уязвимую растерянность Цзян Чэна. Он бы фото сделал, если бы не был уверен, что всё закосячит, будет со звуком или вспышкой. А пока нельзя пугать, никак нельзя, когда Лань Ванцзи так бережно целует каждую черту лица Цзян Чэна, а тот и дышать боится. Ничего. Время еще есть. — Вот и найми меня учителем, — соглашается Вэй Усянь. — А мы пока будем тебя соблазнять, ухаживать и убеждать, что с нами лучше, чем без нас. Потому что, ну, правда, лучше ж? И Лань Ванцзи не будет ревновать к очередному партнеру Цзян Чэна, и Вэй Усянь не станет подкупать слуг, чтобы убедились, что этот трудоголик ест и спит… хоть иногда, и Цзинь Лин даже успокоится, потому что он может злится на Вэй Усяня, но точно понимает, что тот свое бережет. — А, — вдруг говорит Вэй Усянь странным голосом. — Мне нравится. Лань Ванцзи отрывается от поцелуев, смотрит непонимающе. Цзян Чэн пытается хмуриться и не льнуть к Лань Ванцзи, сфокусировать взгляд. Это выглядит так, что сердце чуть щемит. Вэй Усянь улыбается, и внутри такая нежность, когда он признается: — Мне нравится «мой Цзян Чэн», «мой Лань Чжань»… «мои»?.. — Твои, — просто соглашается Лань Ванцзи. — Наш Вэй Ин. Он протягивает ладонь, приглашая к ним, и Вэй Усянь принимает его пальцы, позволяет увлечь себя в объятья, обнимает сам, целует, принимает поцелуи, нежится и льнет к рукам, но решает: — Нет, ну ухаживать всё равно будем. За а-Чэном нужно красиво ухаживать. Вот снимем дом, и ждем тебя на ужин… Цзян Чэн закрывает ему рот ладонью и вздыхает: — У меня спальня есть. Свободная. Для начала. Цзян Чэн смущается, убирает ладонь, отводит взгляд. Это полная и безоговорочная победа. Вот только: — Ты же помнишь, что я устраиваю бардак? — уточняет Вэй Усянь. — А если я поставлю твои кружки не так, как ты привык? Цзян Чэн смотрит на него как на придурка и вздыхает: — Тебе можно. Да и я точно буду знать, что утром на кухне найду моего… нашего Ланя. Вэй Усянь точно уверен, что это точно не конец, что они еще поругаются сотню сотен раз, что будут вопросы, будут ссоры, скандалы, может, и ревность, но: — Я постараюсь не творить хаос, чтобы не разочаровывать нашего Ланя, — улыбается Вэй Усянь. — Ты? — фыркает Цзян Чэн. — Невозможно, — соглашается Лань Ванцзи. — Как вы можете не верить в меня, мужья мои? — возмущается Вэй Усянь и застывает под странными взглядами: — Рановато. — Пока что рановато, — соглашается Цзян Чэн. — Но звучит… неплохо. — Хорошо, — соглашается Лань Ванцзи. И тут у Цзян Чэна бурчит в животе. Потому что, конечно, любовь любовью, но есть тоже нужно. Лань Ванцзи напоследок крепко целует их обоих и идет резать овощи. Вэй Усянь трется носом о шею Цзян Чэна, а после идет к шкафу с кружками — Лань Чжань не будет вино, ему нужен чай. А еще: — Включай телевизор, а-Чэн, — просит Вэй Усянь, — и выбирай мультфильм. Плед, диван, мультфильмы и обнимашки — никто не отменял. И вот тут Цзян Чэн издает мягкий смешок. И Вэй Усяню кажется, что так звучит счастье.