песня тысячи солнц

      Это произошло случайно. Кое-что маленькое и невинное, но изменившее все.       Обычно Гордон не привозил с собой из внешнего мира ничего, кроме еды и новой надежды взамен старой изношенной; или, иногда, каких-то деталей для ее наушников, если они ломались. Никакой связи, никаких новостей; Ута привыкла жить в изоляции наедине с собой и музыкой, привыкла чувствовать себя брошенной и отрезанной от остального мира. Одиночество стало второй ее натурой, все равно что вторым отцом взамен того, который ушел, не обернувшись, и она научилась любить его так же, как когда-то любила Шанкса. Иначе можно было сойти с ума.       Но в этот раз, видимо, Гордона что-то отвлекло, и среди вещей, которые он привез с собой, Ута, копаясь в сумках, нашла неаккуратно смятую между продуктов газету.       В первые мгновения она даже не осознавала, что держит в руках; ее пальцы не касались газетной бумаги с тех пор, как она плавала вместе с Пиратами Красноволосого и Шанкс учил ее читать по этим самым газетам, а потом смеялся, когда она вслух зачитывала те статьи, которые касались их команды. Это было весело и забавно, и она обожала такие моменты — когда-то давно, до того, как Шанкс оставил ее в разрушенной Элегии, забрав с собой ее сердце и волю к жизни.       После того, как она видела своего отца и свою семью в последний раз, газеты в руки она не брала. Да и Гордон их с собой не привозил — очевидно, чтобы не травить душу тем миром, в который она не может вернуться; но Уте было все равно и на внешний мир, и на причины, по которым Гордон не давал ей знать о нем. Что-то в ней умерло тогда, десять лет назад, и больше оно не вернется.       Так ей казалось до тех пор, пока она не увидела на газетной бумаге знакомое до боли имя, которое оставалось у нее на губах каждый раз, когда ей снились кошмары об удаляющейся спине отца; имя, которое она и не мечтала когда-либо увидеть и произнести вслух, имя, у которого почти не осталось лица.       «Пираты Соломенной шляпы разрушили Эниес Лобби!»       Статья была написана так, будто это писал восторженный фанат, а не журналист, подчиненный правительству; в ней в величайших из возможных для букв красках рассказывалось, как Охотник на пиратов Ророноа Зоро, Черная нога Санджи, Кошка-воровка Нами, Король снайперов и олень разрушили один из трех оплотов правительства, чтобы спасти Дитя Демона Нико Робин. Даже СП9, одна из сильнейших силовых единиц Мирового правительства, оказались бессильны против напора Соломенной шляпы Монки Д. Луффи, чье избитое лицо широко улыбалось со статейной фотографии; он хотел вернуть одного из членов своей команды, и он это сделал.       Ута была уверена, что газетчика за это распнут — вот так напрямую говорить, что правительство бессильно против шайки пиратов, в которой было меньше десяти человек, явно должно было стоить журналисту головы. У правительства с теми, кто идет против них даже в таких, казалось бы, мелочах, разговор короткий — так всегда говорил Бекман.       Она невольно сжала пальцы на бумаге, смяла ее, слишком поглощенная текстом, знакомым именем, знакомым чувством — чувством, которое осталось на Мерелее, том корабле команды Красноволосых, бывшим ей домом; чувством, которое она, как ей казалось, уже успела забыть.       Так легко оказалось его воскресить. Достаточно было всего одной улыбки на лице, которое она любила, но никогда не признавалась в этом вслух.       — Луффи, — пробормотала Ута, чувствуя, как горло сдавило, не давая легким получить хотя бы каплю воздуха, как руки затряслись, расплывая буквы перед глазами, как что-то внутри будто взорвалось — и впервые за годы она почувствовала, как ее сердце бьется под ребрами. — Ты… все такой же дурак.       Больше не неудачник. Какой неудачник из человека, который разрушил один из трех столпов Мирового правительства? Который пришел спасти своего накама — и спас, и никого при этом не потерял, и ушел живым; сделал все так, как хотел. Настоящий капитан своей команды, каким был и Шанкс.       Ее отец точно все еще кумир этого мальчика-улыбки — эту шляпу она узнает даже с закрытыми глазами, если дать ее ей в руки; Луффи слишком любил Шанкса, чтобы его тень перестала стоять за острым плечом уже не мальчишки, а юноши — сильного юноши с сильной, верной ему командой, не побоявшейся пойти за ним в его безумный поход. Юноши, который действительно стал сильным пиратом, как и хотел.       По щекам текли слезы; Ута рыдала, прижав к груди несчастную газету, и не замечала застывшего в дверном проеме Гордона, слишком поглощенная болью, неожиданно ожившей в ее теле.       — Я хочу к нему, — с трудом выдавила она, подняв взгляд. — Гордон. Я хочу к Луффи.       Они спорили. Долго, до крика, до хрипа от этого самого крика; Гордон всегда был человеком миролюбивым, но Ута читала в его глазах желание дать ей подзатыльник, которое Шанкс никогда не сдерживал, несмотря на то, что она была девочкой и за такие телодвижения вся команда ополчалась на своего капитана.       Она расцарапала руки до крови из-за того, как сильно сжимала кулаки; она плакала и кричала сквозь слезы, она чувствовала, как болит сердце от того, что она делала больно дорогому человеку, от того, что она заперта здесь, от того, что она не может быть рядом с тем солнечным мальчиком, по которому скучала так же, как по своему отцу. Она понимала все то, что говорил Гордон, о, она прекрасно знала и понимала — эта чертова улитка показала ей то, что она натворила, она увидела это во всех возможных красках; она хранила в своей комнате эти проклятые ноты, разрушившие Элегию, она знала свою силу.       Она все знала. И она хотела уйти. Она больше не хотела быть одна.       — Ута, это опасно, — Гордон заломил руки в который уже раз за этот многочасовой спор; Ута хлюпнула носом и упрямо насупилась.       — Я знаю, Гордон. Правда. Я все знаю, — наконец сказала она и вдавила пятки ладоней в глаза, чтобы хоть немного прийти в себя; когда спустя несколько секунд она заговорила снова, ее голос дрожал сильнее. — Я больше не могу оставаться в этом склепе, — Ута утерла мокрые щеки и подняла глаза, от взгляда которых Гордон дернулся. — Гордон, прошу. Я понимаю, чего хотел мой папа. Я не глупая девочка, ты знаешь это. Но я правда больше не могу здесь находиться.       Гордон выглядел ужасно несчастным и ужасно старым. Ута вновь задумалась о том, сколько ему лет.       — Раньше у меня не было места и человека, к которому я могла бы пойти, — она вцепилась в волосы, дернула больно за пряди — красные как кровь, красные как у ее отца, делавшие их действительно родными настолько, что можно было забыть, что в действительности они не были связаны кровью. — Шанкс оставил меня, и я не могла вернуться к его команде. Но Луффи… Луффи другое дело, Гордон.       — Ута, девочка моя… они пираты. Их жизнь опасна, — он поднял руку, останавливая ее слова. — Нет, ты не можешь сравнить их и пиратов твоего отца. Капитан Шанкс путешествовал не по такой опасной части моря, и в то время пираты были слабее и менее опасны, чем сейчас — новички, я имею в виду; тогда опасна в основном была только старая гвардия, заставшая Роджера, а сейчас эти новички, это Худшее поколение… Сейчас моря куда опаснее, понимаешь?       Ута снова сжала кулаки.       — Луффи и этот его Охотник за пиратами — сами части Худшего поколения. Гордон, они разрушили Эниес Лобби, ушли оттуда в полном составе и, очевидно, пострадали не так сильно, как могли бы пострадать другие новички, — она с трудом распрямила пальцы, заставляя себя не причинять себе боль; Луффи это не понравилось бы. И Шанксу тоже. — Они могут меня защитить. Я могу себя защитить. Ты это знаешь.       Беспомощный вид человека, который приглядывал за ней последние десять лет, наверняка будет преследовать ее в кошмарах. Но она видела, что победила.       — Ладно. Хорошо. Если ты так решила… — он вздохнул. — Я помогу тебе добраться до Сабаоди. После Ватер-7 они могут направиться только туда.       Она ощутила, как против воли ее губы расплылись в улыбке; эта улыбка дрожала.       — Спасибо, — она шагнула вперед и обняла его с той силой, какую могли ей подарить ее слабые руки. — Спасибо.       Гордон помог ей собрать вещи и дал достаточно денег, чтобы она без проблем добралась на Сабаоди на шедшем туда торговом корабле и смогла найти на архипелаге гостиницу, если Пиратов Соломенной шляпы там еще не будет; Ута плакала, когда обнимала его в последний раз, но верила, что так ей будет лучше.       Она хотела путешествовать. Ее домом было море, а не остров, она росла на пиратском корабле первые девять лет своей жизни — и навсегда останется пиратом, что бы этот мир с ней ни сделал; знакомая, родная соломенная шляпа звала ее за собой, и Ута не желала ей противиться, сжимая в руках ту самую злополучную газету, сдвинувшую камни из стен крепости ее существования. Те волны, что оставлял за собой корабль, складывались в ее голове в мелодию, разрушающей эту самую крепость до основания — до того фундамента, который построил Шанкс, когда качал ее на руках и фальшиво напевал какие-то случайные песенки, непонятно где и как им услышанные. Фундамента, на котором она, ей хотелось верить, заново построит свою жизнь.       Впервые за десять лет она вдыхала густой морской воздух не с берегов Элегии, куда старалась приходить как можно реже, чтобы не бередить душу; волны нагоняли на нее больную тоску, от которой разрывалось сердце, и она не выдерживала и пяти минут наблюдения за лазурной водой, сбегая оттуда со слезами, осевшими на ресницах. Но теперь она была на корабле и плыла туда, где уже другой корабль, с белым черепом в соломенной шляпе на черном флаге, станет ей домом.       По крайней мере, она на это надеялась.       Архипелаг Сабаоди встретил ее примерно так, как она и ожидала по рассказам Гордона: оживленно и как будто даже свежо он предстал громадой деревьев, непривычным звуком сотен и тысяч голосов, от которого голова моментально загудела, переполненная этим ощущением присутствия большого количества людей — даже большего, чем она смутно помнила по своему детству, — и летающими по воздуху смоляными пузырями, придающими этому месту особый колорит. Ута, протянув руки, поймала один из небольших пузырей и на пробу сжала, пока корабль входил в нужный порт; текстура была упругой и липковатой, но это было даже забавно.       Жаль, что это место таило среди своих красот столько грязи.       Ута распрощалась с капитаном и командой, с улыбкой приняв их пожелание удачно развлечься на архипелаге и предупреждение быть осторожной — они не сказали, почему конкретно ей стоит быть осторожной, но об этом она знала и без них, — и, глубоко вдохнув, ступила землю; травинки прилипали к ее ботинкам, покрытые той же смолой, которая летала в воздухе, и звук, с которым они отставали, в каком-то смысле немного успокаивал ее.       Это было глупо, но она надеялась, что Пираты Соломенной шляпы уже успели добраться до Сабаоди и при этом не уплыть дальше, отправившись к Острову Рыболюдей. Ута хотела встретиться с Луффи как можно скорее — пока ее решимость еще была жива в ней и горела, толкая вперед, двигая с того мертвого места, на котором ее бросил ее отец так давно, что она к этому месту, казалась, приросла и проросла, как дерево. Выдрать его ей казалось таким простым действием; и только придя сюда с этим несчастным деревом, оплетшим ее ребра как лоза, она поняла, что боится того, что не сможет посадить его обратно, если что-то пойдет не так. Если ее мысли окажутся просто глупыми мечтами, которые не станут новым деревом, способным держать ее позвоночник. Она безумно боялась, что не встретит Луффи или что он велит ей возвращаться обратно.       Это все так… по-детски. Как будто она вернулась на десять лет назад и обменялась мозгом с глупым мальчиком на два года младше, который любил соревноваться с ней и проигрывал из раза в раз, потому что был существом с аллергией на хитрость, несмотря на то, что он мечтал стать пиратом — синонимом этой самой презираемой им хитрости и изворотливости, на которую он не был способен.       Судя по тому, что она прочитала в газете, Луффи ни капли не изменился. Только такой идиот как он мог вломиться в Эниес Лобби и разрушить его до основания, будто это были обычные деревянные ворота в какое-то безымянное королевство с охраной из двух засыпающих стариков, а не Оплот правительственного правосудия. Вломиться, выбраться живым и уйти с победой.       Тупость это или сила воли — Ута так и не решила за эти одиннадцать лет с тех пор, как она познакомилась с маленьким Луффи, впервые ступив на берега острова Рассвета. Тогда это казалось тупостью; сейчас… что ж, просто тупым назвать этого мальчика она не смогла бы. Тупой капитан не справился бы даже с тем, чтобы набрать в свою команду таких же сумасшедших, согласных пойти с ним против Мирового правительства. Не то что пойти и победить.       Чем глубже она проходила в архипелаг, тем больше он казался ей слишком оживленным. Возможно, она ошибалась — в конце концов, она не видела людей с тех пор, как смотрела на них всегда снизу, задрав голову и теряясь в ногах высоких мужчин, которые были ее семьей; но что-то тревожное звенело на краю сознания, когда она осматривалась и прислушивалась к текущей вокруг жизни.       Ута стянула наушники на шею, пустив волосы по плечам; лучше иметь полный доступ к своим органам чувств, учитывая, что Воле Наблюдения она не успела научиться у Шанкса до того, как он оставил ее за собой. Архипелаг не был безопасным местом хоть в какой-то мере, привечая и пиратов, и дозорных, и торговцев — как обычным товаром, так и людьми, — и мировую знать. Сабаоди был местом, где было тяжело потеряться, но легко потерять.       Пальцы сжали лямку сумки, когда она вышла к довольно широкой улице, забитой людьми и ватной тишиной, опустившейся на плечи тяжестью цепей, чей звон она смутно слышала за боязливым ропотом толпы.       — Цепи, да? — пробормотала Ута, нахмурившись. — Мне это не нравится.       Люди пропускали ее неохотно, застывшие, задеревеневшие, напуганные до смерти, как кролики, замершие под взглядом хищника и искренне надеющиеся, что опасность их минует.       Отличие было только в том, что хищники были опасны и чудовищны. В том, что они были логичны и последовательны в своих инстинктах, в выборе добычи, в выборе охотничьих угодий. А эти жалкие змеи, упавшие с небес на растолстевшее брюхо и булькающие в аквариумах как тупые рыбы, хищниками не были. Только падальщиками.       Ута едва сдержала рвотный позыв, когда увидела… это. Толстого, отвратительного мужика с пузырем на голове, передвигающегося в компании телохранителя и нескольких почти полностью раздетых девушек верхом на каком-то бедняге, явно доживающем свои последние мгновения — настолько он был измучен, настолько пустым было его лицо, изредка мелькавшее между грязных от крови волос; мерзость, которая почему-то считалась в их мире аристократией с неоспоримым превосходством над людьми, какое в древности имели Боги, о которых она читала в огромной подземной библиотеке Элегии, куда сбегала от неловкой заботы Гордона. Об этом он ее и предупреждал — о том, что Боги давно сменились и теперь морями и землей правит новый пантеон.       Настоящим Богом был Ника, принесший в Элегию музыку следом за теми, кого освободил из цепей и кому дал новый дом, дав возможность сотням разных мелодий выжить и раскрыться как цветы; то же, что видела Ута, было скорее существом куда ниже всего живого, что только населяло эти моря.       Она сжала зубы — они скрипнули слишком звонко в тишине ужаса, который затопил улицу; почувствовав чужой взгляд, она подняла глаза и столкнулась с глазами странного высокого мужчины со слишком длинными руками.       — Не боишься? — хмыкнул он, разглядывая ее с любопытством.       Ута вскинула бровь.       — Я не боюсь всякой падали, — и отвернулась — разговоры с людьми, которые не имели никакого отношения к команде Пиратов Соломенной шляпы, ее не интересовали.       — Это плохо кончится, — сказал мужчина, когда увидел то же, что и она — бегущих с носилками врачей с обеспокоенными, сосредоточенными лицами, не замечающими, что только что подписали себе приговор.       Ей стоило большого труда просо остаться на месте и наблюдать. Она не могла позволить себе засветиться и попасть в неприятности до того, как найдет Луффи. Иначе потом может и не найти.       Она тряхнула головой и сделала шаг назад, чтобы уйти и поискать гостиницу, когда по толпе пробежался испуганный ропот; Ута повернула голову вслед за всеми, но плохо видела, загороженная спинами, кажется, соратников или кого-то вроде этого длиннорукого мужчины.       — Капитан Апу, это ведь… это ведь Охотников на пиратов из Ист Блю?       — Да, это Ророноа, — мужчина — Апу — хмыкнул. — Он, видимо, бессмертный. Хотя после той истории с Эниес Лобби… — но Ута не слушала. Ута, растолкав мешающих ей людей, смотрела на человека, который, судя по рассказам Гордона о том, что он когда-то читал в газетах, был старшим помощником на корабле Луффи.       На ее вкус, человек, который из охотника на пиратов сам стал пиратом, тем более на корабле такого человека, как Луффи, впитавший как губка от Шанкса все, что только мог впитать за тот год, был сумасшедшим просто по умолчанию, в каких-то своих истоках; но этот Апу был прав: после Эниес Лобби не обращать внимание на мировую знать — само собой разумеющееся. Они уже бросили вызов Мировому правительству — от еще одного хуже точно не станет.       Хотя, если он был старшим помощником и, соответственно, ближайшим к Луффи человеком, Ророноа Зоро скорее всего было просто плевать на принятые правила и он даже не знал, что сейчас делал. Другой человек просто не смог бы находиться к Луффи настолько близко и при этом до сих пор не сойти с ума окончательно, не утопиться от безысходной тупости своего капитана и не убить его.       Любой первый помощник, как рассказывал ей Шанкс, должен быть таким же сумасшедшим, как и его капитан, но немного спокойнее, чтобы безумная идея капитана успела осознаться и сгладиться для остальной команды.       — Ха? — Зоро оторвался от бутылки — о моря, Луффи, с нежностью подумала Ута, ты слишком любишь нашего общего дурака-папашу, — и взглянул на тенрьюбито с недоумевающим презрением. — Чего встал? Дорогу подсказать?       Ну точно чокнутый. Его пальцы моментально легли на рукоять катаны, когда тенрьюбито направил на него пистолет, и вместе с Зоро Ута сделала шаг, прижав сумку к боку; губы приоткрылись, выпуская коротко воздух, и она впервые за несколько месяцев использовала свой голос не для криков по ночам, когда слезы пропитывали подушку, а для того, для чего он был рожден вместе с ней, — для песни.       — Ты не знаешь страха, пока он не дышит тебе в спину, — тихо напела она, заставив всех замереть; мир в голове привычно поделился, и в одной его части люди, услышавшие ее слова, уставились в пространство стеклянными глазами, уснувшие под чарами Фрукта с ее именем. — И знакомые улицы ночью кажутся бесконечными…       Она мягко обхватила руками напряженную руку Зоро и потянула за собой.       — Все в порядке, я подруга Луффи, — шепнула она ему. — Лучше не надо с ними связываться. Слишком много проблем, если вы хотите задержаться на Сабаоди.       Зоро не сдвинулся с места, разглядывая ее с прищуром.       — Луффи ничего не говорил о своих подругах. Мы знаем только о его брате.       — Брате? — Ута недоуменно моргнула. — Нет, лучше давай поговорим в более безопасном месте?       Зоро с раздражением звонко вернул катану в ножны.       — Ладно. А что с этим клоуном делать?       Ута тяжело вздохнула и впихнула ему в руки сумку, заставив возмущенно крякнуть; до чего же это походило на тот звук, который издавал Шанкс, когда Бекман за ворот отдергивал своего капитана от очередной бочки алкоголя.       Она подошла к тенрьюбито и обняла ладонями его пузырь, притянув к себе; подчиняясь силе ее Фрукта, пузырь лопнул, от чего мужик вздрогнул, хлюпнув соплями, и Ута нежно улыбнулась ему, заставив трястись от ужаса, как тряслись дозорные всякий раз, как видели улыбку Шанкса.       — Забудь о том, о чем не знал, забудь мои слова, — она сделала шаг назад и хлопнула в ладоши, смещая два мира в один. — Не мной не сказаны слова, и ты о них забудь, — Тенрьюбито недоуменно моргнул, приходя в себя, и, пока ощущение мира возвращалось к нему, Ута схватила Зоро за рубашку и оттащила глубоко в толпу, где они не попадутся никому не глаза и не вызовут вопросов у людей, которые забыли о том, что они вообще были на этой улице.       Зоро позволил ей сделать два шага в переулок, прежде чем вырвался и отступил, разглядывая ее острым взглядом настоящего мечника, который она помнила как взгляд своего отца, появлявшийся тогда, как его команде — и особенно ей — грозила опасность.       — Кто ты такая? — он сложил руки на груди, которую пересекал длинный четкий шрам; стальные глаза смотрели на нее пристально, с предупреждением, которое заставило тонкие волоски на затылке встать дыбом. Разбуженные инстинкты пирата, впитанные ею от Пиратов Красноволосого, выбирались из-под многолетнего слоя пыли, предупреждая ее об опасности.       — Я уже сказала. Я подруга детства Луффи, — она повесила свою сумку, сброшенную Зоро на землю, обратно на плечо. — Не знаю, почему он вам не рассказал обо мне. Вы знаете его историю с Шанксом?       Зоро вскинул бровь, и его взгляд слегка смягчился.       — Да. Он обожает про него говорить, — он снова нахмурился. — Ты-то откуда про нее знаешь?       — Потому что я дочь Шанкса, — она отзеркалила его позу, так же сложив руки на груди. — Так получилось, что мы разошлись по некоторым причинам, но я выросла на его корабле и познакомилась с Луффи, когда мы пристали к берегу его родного острова. Шляпа на его голове — она принадлежала моему отцу. Я всегда ее узнаю.       Было видно, что Зоро сомневался в том, верить ей или нет; он явно не хотел просто так приводить ее к своей команде и своему капитану. Достаточно безумный и при этом достаточно рассудительный, чтобы остановиться хотя бы на пару секунд и подумать за своего капитана, — он точно был идеальным старшим помощником для Луффи.       — Зоро-о! — звонко прокричал голос сверху, и они оба одновременно вскинули головы. — Запрыгивай!       — Лу! —       — Луффи! — Ута почувствовала, как по ее телу пробежала крупная дрожь, и она замахала руками, чтобы привлечь его внимание. — Эй, Луффи, это я!       Луффи, протянувший было руку, чтобы схватить Зоро, замер, и Ута видела, как его мыслительный процесс остановился, застопорился на несколько секунд, пока странная рыба, на спине которой он как-то оказался, снижалась, и невольно улыбнулась, чувствуя, как слезы снова выступили на ресницах, а сердце оглушительно билось в груди, будто пытаясь выломать ребра и вырваться из ее бедного слабого тела. Ее друг детства был все таким же глупым, и все так же его лицо становилось пустым, когда он пытался серьезно подумать.       Странная рыба снизилась, второй ее всадник и Зоро переводили недоуменные взгляды с Луффи, застывшего перед ней как истукан, и на нее, взволнованно сжимающую кулаки. Круглые глаза ничего не выражали, пока всматривались в ее лицо, и она невольно заломила пальцы, внезапно подумав, что память у Луффи может оказаться гораздо хуже, чем она о ней думала.       — О, — наконец выдохнул он. — Ута? Ута! Это ведь ты, да? — он возбужденно спрыгнул на землю и подскочил к ней, придержав шляпу Шанкса на макушке. — Ты, точно! Давно не виделись, Ута!       Ута рассмеялась, внезапно почувствовал себя так легко, так свободно, как не чувствовала с тех пор, как в последний раз видела Шанкса, и кинулась в его руки, обняв так крепко, что его тело, измененное Дьявольским фруктом, прогнулось под ее объятиями. Слезы все же покатились по ее щекам крупными каплями, не способные больше оставаться в ее теле, желающие выбраться, показать себя — показать, как сильно она скучала и насколько сильно рада его видеть, насколько много значит для нее встретить его спустя эти долгие годы и быть узнанной им, как много ей хочется выразить ему, человеку из далекого прошлого, чей образ держал ее живой и вытаскивал из кошмаров каждый раз, когда она не могла выбраться сама.       — Ши-ши-ши! — Луффи рассмеялся, обняв ее в ответ почти так же крепко — но все же с осторожностью, которой раньше в нем не было.       От этого ее пальцы сильнее вцепились в его красный жилет, и она сильнее зарылась в его неожиданно крепкую грудь, пытаясь спрятаться от десятилетней боли одиночества, внезапно накатившей на нее всей своей массивностью, внезапно оказавшейся даже больше, чем она могла себе представить даже в самые тяжелые времена; эта боль душила ее, не давала вдохнуть, заставляла все сильнее сжимать слабые руки на крепком резиновом теле человека, мальчика из прошлого, которого она полюбила как часть своей семьи и своего первого друга, но которому так и не успела сказать об этом перед тем, как все полетело в ад всего лишь из пары старых бумажек.       Она никогда не признается, но именно призрак его смеха, смутные воспоминания об их глупых соревнованиях, маленькие шрамики на коленках, которых она касалась пальцами, когда пыталась воскресить в памяти те дни, когда улыбка не была вымученной, — только это не позволяло ей сдаться и закончить все.       Но сейчас явно было не место и не время, чтобы предаваться этим мыслям.       — Кхм… — Ута невольно отпрянула от Луффи, услышав деликатное покашливание незнакомца на странной рыбе. — Я не хотел бы прерывать ваше воссоединение, но у нас были дела, разве нет?       — Дела? — Зоро вскинул бровь и посмотрел на своего капитана. — Луффи? Что происходит?       Луффи издал громкий звук — что-то между осознанием и яростью.       — Эти уроды похитили Кейми! — он сжал кулаки. — Они собираются продать ее на аукционе как рабыню! Мы должны помочь ей, Зоро!       — Кейми? — Ута подхватила упавшую на землю сумку и упрямо посмотрела на Зоро, чей взгляд метнулся к ней с подозрением. — Что? Я, как видишь, не соврала тебе.       — Кейми — наша подруга! — Луффи, не став слушать их препираний, схватил ее и Зоро за руки и потащил к седлу летающей рыбы. — Она русалка.       — Вот оно что, — Гордон успел немного рассказать ей о рыболюдях и русалках — и о том, почему им нельзя показываться на Сабаоди, если они хотят жить.       И разумеется, Луффи умудрился оказаться в ситуации, где его подругой была русалка, бывшая в его компании именно там, где ей быть не стоило — ровно после того, что они натворили в Эниес Лобби. Способность Луффи творить хаос явно была его собственной — он всегда был таким; и от этой мысли стало тепло в груди. Луффи остался тем Луффи, которого она знала, когда была ребенком, и это вселяло в нее больше надежды и радости, чем она могла себе представить тогда, когда только увидела ту дурацкую статью и решила присоединиться к его команде.       Ута забралась в седло, прижав сумку к груди и перебросив толстые косы за спину; теплая, покрытая мозолями рука Луффи нашла ее и крепко сжала, и только после этого она наконец почувствовала, что действительно может дышать.