Закат и Любовь

Полотно янтарного заката покрывает бело-мраморные стены спальни, двое тел покоятся в подушках и одеялах, танцуя незабываемый танец любви, воспевая друг друга, вознося обы пламенными устами, речами, стонами, всхлипами. Так не умеют любить боги, так умеют любить друг друга только они, связанные кровно, духовно, во веки веков порицаемые серым и скучным народом. Видел бы народ их танец страсти и любви, где расцветают бутонами роз поцелуи на борхате кожи, очерненной, с одной стороны бороздами черно-выгоревшей татуировки. Шершавый, будто у кота, язык скользит по граням ее, заставляя содрогаться, пылать все тело, выгибаться, прося большего. Он дает, несомненно, дает. Притягивая ближе к себе, утягивая в поцелуй, заставляя зажигаться пред глазами, цвета лаванды, миллиарды миллиардов звезд, откидывая назад голову, рассыпая пшенично-лезуритовые пряди по подушке, веером взмывающие вверх. Он ему поклоняетя, выцеловывает жадно, каждый изгиб, каждую родинку, каждый поцелуй свой, ставя новый, трепещуще-жадный. Он жаден, когда дело касается его колокольчика, его брата, его любви. В пепел сожжет и не постыдится, если кто хоть мельком взглянет на Ринни. Ран вечно слушать готов мелодию для ушей своих, стоны, сладкой патокой льющиеся с жаждущих губ, розовых, будто цветы пиона и сладких, как мед. Он-Змей Искуситель. Он-Порочная Душа в его собственном Раю, который, если приглядется, лишь хорошо замаскированный Ад. Ринни не боится брата, жаждет, пылает, бьется в сладострастии, опускаясь и поднимаясь, внимает, на периферии сознания, просьбам Рана, тонет в его аметистовом взгляде Демона, выжигающего адское клеймо «мое» в душе и на теле, если бы только мог. Он может, он хочет, но не может замарать бархатно-прекрасное тело брата, ему хватает чернильных разводов парной татуировки, змеящейся вдоль правой части тела, которую он бережно расцеловывает, как самый дорогой камень из всех, что видел и знает. — Мой… Жарко трепещут в повелительном тоне губы Рана, прикасющегося, бабочкой, к сонной артерии, дрожит едва, тело братово, под умелыми прикосновениями, в агонии страсти шепчут в ответ губы зацелованные. — Твой, только твой… И срывается в бездну и так потерянное терпение, давая свободу вольности, выгибается кошачьим изгибом спина Рина, распахиваются небесные омуты, слетают с губ заполошно-протяжные песни стонов, тонет Ран в этих омутах, да в этих песнях слаких, да льется через край его желание, заполняя горячим нутро братово, возжелающее, от чего младший бьется в экстазе, фонтанируя каплями белесыми. Ран отпускает своего трепещущего ангела на подушки, ложится рядом, заботливо одеялом накрывая, целуя его в шею, да в ключицу, слыша сердце бьющееся резво, как у скакуна, пробежавшего сотни миль.