Не взрослый

Комната была холодной. Не от сквозняка, нет — окно было плотно закрыто, а огненный амулет привычно лежал на поверхности комода уже который день, поддерживая одну и ту же, теплую, очень даже комфортную. Холод исходил от стен, от высоких потолков, от полированного паркета, в который впивались босые ноги. Он сидел на краю слишком большой кровати, подобрав под себя колени, и смотрел в пустоту. Сегодня был его день рождения. Тишина в особняке была густой, звенящей, почти осязаемой. Ее разрезал лишь мерный стук маятника больших часов, стоящих недалеко. Эграссель прислушался, затаив дыхание, но не услышал других звуков. Ни смеха, ни торопливых шагов на кухне, ни тихого напева. Ничего. Лишь стук собственного сердца, отдававшийся глухой болью где-то под ребром. Здесь стало слишком тихо... Эльф провел ладонью по лицу. Пальцы дрожали. Зеленые глаза, обычно яркие, как летняя листва, сейчас были тусклыми и воспаленными. Он никогда не любил шумные и большие праздники, проводимые в хаосе и сумбуре. Да и не очень любил большое внимание к себе. Но раньше… Раньше все было иначе. Тогда был не праздник, а просто день, когда пахло имбирным печеньем, а мама целовала его в макушку, шепча что-то ласковое на ухо. Папа тогда улыбался, взъерошивать волосы сыну, негромко произнося пожелания в этот день и целуя жену. Но мамы больше нет. Она ушла навсегда. А вместе с ней ушел и папа. У него теперь есть только отец. «Ты уже взрослый, Эграссель, веди себя соответственно». - Полный презрения и холода голос, некогда пропитанный теплом и легкой улыбкой, отдавался в ушах из раза в раз. Но разве он взрослый? Год рождения едва переметнулся за девять этим днем. «Нет, отец прав. Уже взрослый. Я уже взрослый! — Рвано выдохнул Эграссель, стараясь убедить себя. — Верно, я взрослый!.. Даже, если это значит...» ...Даже если это значит, сидеть в холодной комнате и пытаться вдохнуть поглубже, чтобы убрать упорно подкатывающий к горлу ком. Даже если это значит, смотреть на запертую дверь и знать, что она не откроется. Не войдет она с маленьким пирогом на тарелке. Он больше не услышит ее смех. Глаза предательски пощипывали. Взгляд начал спешно размываться. Эграссель часто заморгал. Горький, едкий комок подступил к самому горлу с новой силой, требуя вырваться наружу оглушительням рыданием. Он же раньше не был столь сильно подвержен эмоциям... Что с ним? Почему так хочется плакать? Реветь навзрыд, срывая голос? Эграсса сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Нельзя. Отец сказал, что он уже слишком взрослый, чтобы плакать. Взрослые эльфы не плачут. Взрослые эльфы стойко переносят утрату. Взрослые эльфы… Он был еще таким маленьким. Совершенно ребенком, который просто хотел, чтобы его обняли. Одна предательская слеза, горячая и соленая, все же вырвалась из-под контроля и медленно покатилась по щеке, оставляя за собой влажный, холодный след. Вторая последовала за ней сразу же, торопливо сливаясь с первой у самого подбородка. Эграссель резко провел рукавом по лицу, смазывая влагу, но новые капли уже набегали с предательской скоростью, застилая взгляд дрожащим, неровным стеклом. Он не может. Он не может быть взрослым! Не сейчас. Не когда внутри все разрывается от боли и одиночества. Сдавленный звук, нечто среднее между стоном и едва слышным хрипом, вырвался из его бледных дрожащих губ. Он больше не мог сдерживаться. Плечи затряслись в немом, беззвучном рыдании, которое разрывало его изнутри, а единственным ответом ему была все та же ледяная, безжалостная тишина большого и пустого дома. В таком рыдании, в которым последний год он находился непозволительно часто. Сдавленный стон застрял у него в горле, густо замешанный на слезах и слюне. Он закусил собственную ладонь, пытаясь заглушить какие-либо звуки, впиваясь зубами в кожу до белизны, до боли, которая казалась ясной и понятной, в отличие от разрывающейся на части груди. Вторая рука, с обгрызенными до мяса ногтями, впивалась в тонкую ткань рубашки и в собственное плечо, сжимаясь в тщетной попытке удержать хоть что-то, хоть какую-то опору в этом расползающемся горе. Под ногтями алели, проступая сквозь ткань, яростные полукруги, обещавшие вот-вот лопнуть и выпустить наружу густое, живое тепло. Но он уже не чувствовал этой боли. Сквозь нее прорывалась другая, дикая и всепоглощающая. Слезы текли из изумрудных глаз без его позволения, горячие, обильные, беззвучные. Они катились по бледным щекам, лишь на секунду замирали на подбородке и падали на колени, оставляя темные, быстро остывающие пятна на льняных штанах. Он не заметил, когда сполз на пол и забился в угол, между стеной и изголовьем кровати, прижавшись лбом к непозволительно холодной древесине, стараясь стать меньше, у́же, невидимее. Вся его фигура, вся его сущность сжалась в один сплошной комок немой агонии. Плечи мелко и часто подрагивали, а в горле стоял сплошной, беззвучный крик, от которого перехватывало дыхание и кружилась голова. Он пытался дышать, шумно заглатывая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег, но получались лишь короткие, прерывистые всхлипы, которые он тут же глушил о собственную ладонь. Мир сузился до размеров этой холодной комнаты, до вкуса кожи на руке и острой, но такой далекой боли в плече. До гула в ушах и невыносимой, всепоглощающей тишины, что царила за дверью. Он был абсолютно один. Совершенно один в свой день рождения. И от этого осознания хотелось разбиться о каменный пол, исчезнуть, перестать быть. Но он мог лишь беззвучно рыдать в рукав, чувствуя, как по коже бегут мурашки, а сердце ноет тупой, неумолимой болью, которая была гораздо страшнее любой раны.