broken

      Сидя на подоконнике личного кабинета, Танджиро тонул взглядом алых глаз в чернильной бездне ночи. Сон, будто капризная дева, вновь ускользал от него. В руке, подобно забытому маятнику, лениво покачивалась полупустая бутылка с огненным зельем. Туда… сюда… с движением, полным надломленной усталости, он распахнул верхние пуговицы рубашки, будто силясь освободиться от давящей изнутри, удушающей духоты.       Танджиро Камадо едва исполнилось семнадцать, а судьба его исчеркана лишь чёрной гелью отчаяния. Когда им с Незуко было по двенадцать, на их земли обрушилась катастрофа, подобная чудовищу из древних сказаний. Сказка, в которую никто не верил, в одночасье стёрла с лица земли всё, оставив лишь пепелище и двух осиротевших близнецов под руинами некогда величественного замка. Камадо и по сей день не постигал, каким чудом они избежали неминуемой гибели. И теперь герцог в кошмарах видел эти обугленные скорлупы их жизней, застывшие вне времени, словно жуткие статуи — без жизни, без облика, без надежды на будущее.       — Твоему статусу не к лицу навещать меня по ночам, Кёджуро, — отрезал Танджиро равнодушно, с неприкрытой усталостью, даже не удостоив его взглядом. Лишь тонкое стекло отделяло его от мира, от наследного принца. Мелькнула мысль: оставить ли Ренгоку замерзать снаружи или же все-таки впустить? Последствия могли быть фатальными, поэтому, смирившись, открыл створку.       Кёджуро Ренгоку, словно вырвавшееся из тьмы пламя, шагнул на подоконник. Его золотистые волосы, словно языки дикого огня, трепетали в холодном ночном воздухе, а глаза горели алым, словно угли, готовые вспыхнуть в любой момент. Воплощение необузданной энергии, он, казалось, заполнял собой всё пространство, словно сама комната не дерзала сопротивляться его свету. Истинное солнце в ночи.       — Юный Камадо, — произнес он, и его голос был таким же звучным и уверенным, как всегда, хотя проскальзывала в нём едва уловимая нежность. — Ты выглядишь так, будто собираешься раствориться в этой тьме.       Танджиро усмехнулся — скорее гримаса, нежели улыбка. — Возможно, так и есть, — проронил он, делая глоток из бутылки. Голос его был низким, почти шёпотом, но в нём чувствовалось напряжение, словно натянутая тетива лука. Он и так — тьма. Вязкая, грязная, неподобающая Ренгоку. Кёджуро, словно не дожидаясь приглашения, опустился на подоконник рядом, плечом почти касаясь плеча Танджиро. Его взгляд скользнул по разгромленной комнате: хрупкие вазы разбиты вдребезги, полотна изорваны в клочья, прочее — и вовсе без комментариев.       — Ты ведь знаешь, что герцогу Камадо не пристало горевать в одиночестве, — заявил Кёджуро с неизменной уверенностью, хотя в глазах его промелькнула игривая искра. Сделает вид, что все в порядке. Лучше просто поддержать друга.       Парень взглянул на него, и во взгляде его смешались усталость и нечто ещё, что принц не мог распознать. — Ты всегда такой… навязчивый, — пробормотал он, но в голосе его не было злости.       Кёджуро залился смехом, и звук его, подобно солнечному лучу, наполнил комнату теплом. — Навязчивый? Я бы сказал — заботливый, — парировал он, и его рука бережно легла на спину друга.       Герцог тяжело выдохнул. Хотелось остаться одному. Утонуть в самобичевании, рыдать и тысячный раз просить прощения у родных за тот ужас. Если бы он не пробудился тогда… Если бы только Камадо мог повернуть время вспять…       — Это снова проявляется… Чешуя на щеке. — тёплые, огрубевшие от вечных тренировок пальцы коснулись прохладной чешуи алого оттенка. Танджиро — потомок одного из драконов. Прямой враг императорской семьи. Оживший древний Бог с детских рисунков в книгах. Только Кёджуро не боялся его. Тот Танджиро, которого он знал, никогда не причинит вреда этим землям.       Герцог промолчал. Душевные терзания были сильнее и проявившейся не вовремя чешуи. Танджиро уже и не помнил, когда стал жить на два фронта: алкоголя и клинка — стал самым юным капитаном алых рыцарей благодаря поддержке первого принца. Камадо убивал монстров, не жалея ни одного. Убивал людей вражеских армий. Убивал тех, кто под влиянием иной силы превращались в мутантов. Болезнь, трансформация, паника — лица соседей растягивались в звериной гримасе, но под этими масками оставались знакомые глаза. Убивал тех, кто вчера улыбался ему у порога, тех, кто просил пощады и рукоплескал судьбе, и тех, кто молча тянул руки к любимым вещам, скрывая за ними оскал. Каждое утро он считал трупы, словно принимая наказание, и пытался стереть из памяти эти глаза, смотревшие на него в последнюю секунду — глаза детей и стариков, женщин, чьи имена уже не мог вспомнить.       Ночи приносили худшее. Во сне он вновь оказывался на полях сражений, где пыль поднималась, как ядовитая сера, и оседала на языке; где его клинок был холодным спутником, и каждый удар отзывался в груди гулким эхом. Он видел лица убитых, будто слайды: тот старик, просивший быстрой смерти; мальчик, замахнувшийся камнем; женщина со спутанными от слёз волосами, сжимавшая в руках чашку, которую он видел у неё ещё вчера. Танджиро часто просыпался с ощущением, что на ладонях его всё ещё теплится жар чужой уходящей жизни. Он пытался заплатить кровью и честью за жизни, но понимал — долг этот не погасить. Смерти множились, словно грибы после дождя, и никто, кроме него, не вёл им счёт. Камадо помнил каждого.       Он чувствовал, как внутри него растёт та же чёрная сила — не физическая тьма, но привычка к убийству, к молчаливому действию, когда эмоции сдавливают горло удушающим узлом. За каждым добрым делом следовало новое убийство, за каждой спасённой жизнью — десятки утраченных лиц, смотревших на него с немым укором. В этом круговороте он всё чаще думал не о славе или чести, а о том, сколько ещё должно пролиться крови, чтобы хоть на миг остановить это бесконечное горе. Сколько еще сможет вынести он, прежде чем низвергнуться в безумие?        — Главное, чтобы это не коснулось сестры… — прошептал Танджиро с горькой улыбкой. Только бы её минула участь.       Незуко — единственный якорь, удерживающий его человечность над бездной древних законов и сил. Она мирно спала в их общей комнате, её дыхание было ровным, будто мир вокруг не знал разрухи. Она — единственный человек, чья рука могла разжать его стиснутый кулак и напомнить, что он — сын, брат, а не бездушный клинок в чужих руках. Но ужас, что метка на его щеке пробудит в ней то же древнее зло, что таилось в книгах и легендах, жил в нём сильнее любви. Что, если однажды, открыв глаза, она воззрит на мир чужим, древним пламенем? Что, если её первой реакцией на мир будет не детский страх, а звериная ярость? Тогда любой, кто увидит в ней чудовище, поднимет меч — и мир поглотит новая волна смерти! И он будет повинен в том, что привёл её к этому утру. Эти мысли были острее любого клинка.       — Ты не должен переживать это в одиночку. Камадо, ведь мы же друзья, — улыбка принца была слишком яркой для герцога. Кёджуро — его личная заноза ещё со времён академии, тёплая и родная. Танджиро закатил глаза и, наконец, протянул ему бутылку.       Эта ночь стала одной из многих, когда они сидели тихо, едва касаясь плечами, переплетаясь скованными пальцами. И теплые губы касались замерзающих щек юного герцога. А на рассвете юный принц исчез, подобно таинственному любовнику, оставив за собой лишь шлейф тепла и невысказанной нежности. Они оба понимали: между ними — то, что невозможно.       — И я надеюсь, что ты простишь меня.       Танджиро встречал рассвет на очередном поле боя, истощенный. «Возвращайся живым», — говорил принц, и это требование звучало как приговор и как молитва. Ренгоку всегда встречал его первым. Только в этот раз герцог не смог исполнить данное обещание.       Весть пришла сухой, как ветер над костью: «Герцог северных земель — Камадо Танджиро — пал в бою». Свиток не мог передать ни тех лиц, которые он прервал, ни тех, кто лежал у его ног, моля о пощаде, ни тех детских голосов, что дрожали в его ушах; он лишь сообщал сухую формулу, за которой скрывалось всё — и ужас, и страдание, и вся его собственная тёмная палитра грехов.       Когда Кёджуро дочитал, в его глазах не было слёз, как не было их и тогда, когда он слышал о сожженных домах или о гибели тысяч. Было только пламя — не слепое, но холодное и сосредоточенное. Он вспомнил Танджиро в ночных видениях: как тот яростно моет клинок, не глядя на собственные руки; как сидит у окна, устремляя взгляд в пустоту; как бережно гладит спящую сестру, будто одним прикосновением может удержать её душу в человеческом обличье.       Кёджуро сжал кулак до побелевших костяшек. Тьма, которой так боялся Танджиро, не исчезла с его уходом — она осталась здесь, в проломе между домами и душами людей. Принц прошептал клятву, которая была не просто словом — это была угроза: «Я доведу это до конца». Не из мести, а чтобы расчистить поле, где рождались такие, как он, и унять тот бесконечный ливень смерти, который он ещё мог предотвратить. Он обязательно найдёт виновного в смерти Танджиро, того, кто посмел уничтожить земли герцога и его сердце.