20 марта
1986
Майк измерял шагами их единственное место, где они проводили кампании по Подземельям. Свет горел лишь наполовину, из школы все давно ушли, но Эдди зачем-то попросил его остаться, прийти в театральный класс, чтобы
о чём-то поговорить.
У Майка паника весь день нарастала, как скорость машины, что вот-вот сорвётся с обрыва. Эдди не приказывал, Эдди не был весел, Эдди просто попросил, так, будто ничего не произошло, хотя такое поведение Мансона — редкость первого уровня. У него всегда что-то, да произойдёт.
Так что простая просьба — вовсе не простая.
Завтра у них многообещающая кампания Эдди, её завершение, к которой они шли последние полгода. И Майк весь день не мог перестать себя накручивать.
Он что-то сделал, да? Эдди хочет выгнать его из Клуба? Эдди решил отказаться от финальной игры? Эдди не желает больше видеть Уилера?
Майк нервничал, Майк был в ужасе. Весь день он метался от варианта к варианту, лишь изредка отвлекаясь на учёбу, но теперь у него не было ни единого повода переключить внимание, поэтому он полностью погрузился в свои тревоги и страхи.
Что-то явно случилось. И Майк не имел и понятия, что именно.
Дверь с шумом распахнулась. Майк дёрнулся всем телом в сторону входа, округлившимися глазами смотря на Мансона.
Жизнь Эдди Мансона — театр, где он был главной звездой. Его речи, появления, присутствие, взмахи руками — всё отдавало театральным кружком, куда он ходил. Он будто был в вечном образе, что написан специально для него, и пока окружающим казалось, что он ненормальный, Партия считала его идеальным.
Даже сейчас, войдя в эту комнату, Эдди будто ворвался на сцену. Сейчас последует монолог, сейчас будет шоу, сейчас свет будет светить иначе.
— Ты здесь, Уилер! — с улыбкой, какая была только у него, констатировал Мансон, и дверь за ним закрылась. — Я-то думал, ты сбежишь.
Майк замер в той же позе, в какой его застал Эдди.
Эдди выглядел абсолютно нормально для того, кого весь мир считал противоположностью нормальности. Если бы Майк что-то сделал, если бы Майка хотели выгнать из Клуба, разве Эдди выглядел бы так, как сейчас?
Вопросы логичные. Но сердце всё равно дрожало.
Проблема в том, что Мансон в таком образе мог сделать всё, что угодно: выгнать Майка из Клуба, принять Майка в Клуб, назвать его пустоголовым идиотом, назвать его гением.
Насвистывая мелодию под нос, Эдди направился в сторону Майка.
Майк вышел из оцепенения, резко спросив:
— Больше никто не придёт?
Эдди, встав в шаге от Майка, посмотрел на него с удивлением. Взявшись за один из стульев, он с громким скрипом по кафелю подтянул его ближе, специально для Майка, и только потом сказал:
— А ты ещё кого-то ждал?
Майк слишком резко и активно замотал головой, хотя в глубине души надеялся, что будут они здесь не одни. Что это не только Майка позвали.
Ведь если они здесь только вдвоём — что-то
точно случилось. И это случилось — связано с Майком.
Майк, сжимая дрожащие пальцы в кулаки, сел на стул, что предоставил ему Эдди. Сам же Мансон взял свой излюбленный трон, подтащив его чуть ближе к Уилеру. Между ними расстояние в метр-полтора, и это ощущалось так, словно их разделял стол директора в его кабинете.
Майк не боялся Эдди, Майк всегда испытывал какой-то странный трепет рядом с ним.
Эдди отличался от всех, кого Майк знал, Эдди был будто с другой планеты. И Майк постоянно волновался в присутствии Эдди. Дело не в возрасте, потому что в присутствии Стива Майк не волновался; дело не в Клубе, потому что в присутствии остальных членов Адского пламени Майк тоже не волновался. Было что-то другое, что трепетало только его. И, может быть, немного Дастина.
Иногда они боялись Мансона, его вспыльчивости, его актёрского таланта акцентировать внимание на всём. Но, в большинстве своём, они Мансона уважали. И, возможно, поэтому Мансон их немного
волновал.
Мама как-то сказала, что Майк нашёл себе сомнительного кумира, и Майк разозлился, потому что Эдди — не его кумир. Но Карен Уилер напомнила, что у Майка на голове гнездо больше, чем у Нэнси, и что его вкусы полностью изменились, и сам он изменился, что это так похоже на времена, когда она пыталась быть похожей на Энни Уинстоун (которая, вроде как, была популярной девочкой в её классе).
Майка слова мамы разозлили, ведь Эдди ему не кумир, он не пытался ему подражать, не следовал каждому его совету, словно фанатик. Майк Эдди просто…
уважал?
Это уважение вызывало трепет, это уважение заставляло дрожать в полутьме театрального класса.
Майк готов был взорваться от тишины, что вернулась в класс с театральной атрибутикой. Эдди, вальяжно раскинувшись на троне, смотрел на Майка, сгорбившегося на неудобном стуле, будто обдумывая слова, что хотел сказать. Но Майк знал, что текст Эдди давно заготовлен, Эдди с самого начала знал, что сказать, когда они с Майком останутся наедине, и это пугало ещё больше.
Из Эдди вышел бы отличный охотник. Он бы запугал жертву ещё до выстрела — та бы умерла от страха, как готов был умереть Майк сейчас.
Он явно что-то сделал. Его точно выгонят из Клуба. Но он, блять, не знал, что сделал.
Эдди, лениво махнув рукой, наконец начал говорить:
— Признавайся, что у тебя случилось.
Тревога на секунду перестала существовать. Мысленный поток остановился. Брови свелись на переносице.
Майк представлял, как его выгоняют, представлял, как умоляет, чтобы его не выгоняли; Майк представлял, что Эдди хочет попросить совета по кампании, ведь Уилер долгое время был Мастером их собственной Партии; Майк представлял, как Эдди зовёт его сюда, потому что его самого пугает что-то, что как-то связано с Изнанкой, и в глубине души он чувствует, что Партия как-то связана с этим.
Но Мансон озадачил Майка.
Мансон спросил, что случилось. Хотя этот вопрос преследовал
Майка весь день.
—
Что случилось? — тупо спросил Майк, ощущая, как пустота в душе откликается.
— Ты мне скажи, — парировал Мансон, нахмурившись.
Майк потерялся. Немного запутался в их разговоре.
Разве не должно случиться что-то ужасное сейчас? Разве не ради этого его позвали в театральный класс?
Или Майк опять что-то упустил? Что было сегодня? Что было вчера? Что произошло в этом месяце?
— Ничего не случилось? — удивлённо и вопросительно ответил Майк.
— Ты уверен? — вытянулся вперёд Эдди, внимательно разглядывая Майка (и Майк почему-то вжался спиной в свой стул, будто боялся, что Эдди что-то учует). — Потому что
что-то случилось.
Паника медленно приобретала оттенки злости.
То есть… целый день он загонялся из-за того, что Мансону показалось, будто что-то случилось?
Это тупо.
Майк представил себя изгнанным из Клуба, представлял, как до выпускного наблюдает за тем, как в Клубе все веселятся, кося презрительные взгляды в его сторону. Как их кампании шумно заканчиваются, а он проходит мимо театрального класса с понурым видом, испытывая горечь в горле, потому что он больше не в их компании.
А Мансон устроил это только для того, чтобы спросить, случилось ли что-то?
Паника сменилась злостью. Тревога стала агрессией.
— Ничего не случилось, — старался сохранять тон Майк.
— Врёшь, — спокойно ответил Эдди.
— Нет.
— Да.
— Нет.
— Да признайся уже, я не трепло.
— Ничего не случилось! — закричал Майк.
Ухмыльнувшись, Эдди достал из нагрудного кармана самокрутку. Он не стал прикуривать, он задумчиво заговорил, разглядывая папиросу, зажатую в пальцах:
— Я наблюдал за тобой, Майк, долго наблюдал… и я вижу, когда кто-то притворяется. И ты, мой маленький друг, — Эдди поднял глаза на Майка, — оказался тем ещё притворщиком.
Майк фыркнул, закатив глаза.
— Ты меня с кем-то спутал, Эдди. Может, поговоришь об этом с Лукасом? Потому что…
Эдди цокнул, перебив Уилера:
— Ты мечешься, парень, потому что ты не на месте. Ты что-то сделал, что не даёт тебе покоя? Ты чего-то
стыдишься?
Звучало — как палец в небо.
Работало — как выстрел в яблочко.
— Да тебе откуда знать?! — вспылил Уилер, взмахнув руками. — Что ты вообще можешь знать о том, что я думаю?
— Это видно.
По реакции Майка сейчас. По его поведению весь день.
У Эдди отец — олицетворение преступности в словаре, в разделе на букву П. Виновных легко поймать с поличным, если сделать вид, что знаешь, что они виноваты.
Эдди так и сделал. Лишь сказал, что им нужно поговорить, а затем весь день наблюдал за паникой Уилера.
Что-то случилось. И теперь Эдди знал, что это правда.
Эдди сказал: «Это видно», потому что это видели все, кому Майк был дорог, кто Майка знал дольше, чем Эдди. Эдди особо не замечал, для Эдди знаком лишь
образ Майка Уилера, но потом Эдди носом ткнули, и он почувствовал притворство.
А притворство Эдди ненавидел.
Так что Эдди сказал:
— Это видно, — и выждав паузу, лукаво добавил: — а ещё Хендерсон болтливый малый.
Майк закатил глаза, резко вставая со стула. Стал ходить из стороны в сторону, лишь бы сбить напряжение в себе, словно в градуснике. Эдди наблюдал за этим с некоторым умилением — знал, что говорить не нужно, потому что бомба замедленного действия уже начала обратный отсчёт.
— Это бред, Эдди, так и знай, — пробубнил Майк, измеряя длинными ногами небольшое пространство в классе, что не было завалено реквизитом, — вы ничего не знаете, а Дастин — просто трепло.
Что у меня случилось по его мнению? Что, сложно просто
спросить? Обязательно было устраивать этот спектакль?
Подперев щеку кулаком, Эдди продолжал наблюдать. Молча, смакуя каждую секунду закипающей головы пацана, потому что теперь участник стал зрителем — его роль свелась к прослушиванию монолога.
Нужно лишь вовремя выкрикивать ответы из зала, чтобы добиться кульминации.
Майк фыркал под нос, бубнил, кроя Дастина всем, чем только мог, потом остановился, осознав, что не знает всей правды.
— И
что он сказал? — бросил злой взгляд Майк на Эдди.
Дастин рассказал про Изнанку? Дастин рассказал про Одиннадцать? Дастин рассказал про то, как Майк сломал рацию, когда устал от его попыток поговорить? Дастин рассказал о его упавшей успеваемости? Дастин рассказал про русских под Хоукинсом? Дастин рассказал
что?
Майк и вправду мог наболтать лишнего. А всё из-за Дастина. И из-за Эдди.
Тупой разговор в тупом театральном классе.
Лучше бы Майк не приходил.
Эдди продолжал играть свою роль. Он скучающе ответил, будто ему совершенно не интересен этот разговор:
— Беспокоится, что у тебя депрессия.
—
Депрессия?! — взорвался Уилер. — Да что это вообще за…
— А это не так? — наклонив голову к плечу, перебил Мансон.
Подлил масла в огонь.
Майк на секунду дар речи потерял.
Потому что этот разговор — идеальный пример, какая каша в его голове творилась последнее время. Только здесь не мысли скакали, а темы; скакали причины, по которым Уилера заставили здесь оказаться.
Думал, выгонят из Адского пламени? Нет, у него что-то случилось. Хотел узнать, что случилось? Он мечется, притворяется, всем это видно, и Хендерсон проболтался. А о чём проболтался Дастин? О странных вещах, творившихся в городе последние несколько лет, или, может, о девочке с суперспособностями, или мальчике, что неделю прятался от жуткой твари в изнаночном Хоукинсе, которого через год поработил ужасный монстр, заставляя убивать людей? Или о том, что Майк отдаляется последнее время, плохо спит, падает в успеваемости, редко тусуется с Партией, только если это не время Адского пламени? Нет. Оказывается, у Майка депрессия.
Что дальше? Эдди сообщит, что Майк кого-то убил? О чём ещё Уилер не в курсе?
— Нет у меня депрессии! — чуть ли не визжал Майк, потому что это обидно, это оскорбительно, это отвратительно; потому что нельзя за него решать, нельзя заставлять его бояться вечера и этого класса, нельзя говорить ему вещи, которых нет, но убеждать его в том, что они есть.
Потому что он сам себя уверял, что у него нет депрессии.
Это должно было закончить разговор, очевидно, это была жирная точка, прямой ответ на главный вопрос вселенной. Майк был раздражён, Майк был в ярости. Майк прокричал, что у него нет депрессии, и Эдди должен был извиниться за это недоразумение.
Его обманом затащили сюда, его заставили волноваться без причины, его же и обвинили в том, что было абсолютной ложью.
Майк был бомбой замедленного действия. Он язвительно отвечал родным, если их интересовало, не случилось ли с ним что-то (
что могло случиться? просто родился с таким лицом! почему обязательно должно что-то случиться? это тупо!), он закатывал глаза, если друзья мягко интересовались, всё ли в порядке у него с Оди (
что может быть не в порядке с Оди? и причём здесь вообще она? мир что, вокруг только девчонок крутится?!), он злобно ставил телефон на станцию, когда линия была занята (
в очередной раз), и абсолютно все в доме знали, что его лучше не трогать (
иначе эта подростковая вспыльчивость и манера язвить пойдёт по кругу).
Как говорится, Майк лишь лаял, но не кусал. А Эдди было нужно, чтобы он начал кусаться, чтобы найти зуб, что расшатался. Иначе к нему не подступиться, иначе Майк не скажет — все знали, все видели.
— А, по-моему, Хендерсон прав. Вы же сами говорили, что он никогда не ошибается.
Чувства Майка — бомба замедленного действия. Мансон специально позвал его сюда, вдали ото всех, в самой не комфортной, но самой безопасной для остального мира каморке школы, потому что он сапёр, каких поискать, он сапёр, призвание которого делать всё с точностью до наоборот его профессии.
Бомба спрятана ото всех, чтобы защитить их от осколков. Бомба начала обратный отсчет, когда Эдди коснулся той темы, которой многие избегали, о которой никто не хотел говорить.
И…
бомба взорвалась.
Уилер злобно затараторил, ходя из стороны в сторону, активно жестикулируя, вымещая все эмоции через действия:
— То, что я не прыгаю от счастья каждый раз, когда что-то происходит, что я не заинтересован в их болтовне о девчонках — не значит, что у меня депрессия. И то, что пола в моей комнате не видно — не значит, что у меня
депрессия, — брезгливо акцентировал Майк, вспоминая частые упрёки старшей сестры и матери, — у меня просто нет ни времени, ни сил, ни желания. Да, я устаю в школе, а кто не устаёт? С чего все вообще взяли, что у меня депрессия? Из-за чего? У меня не может быть депрессии, это тупо, я же не сигаю с карьера в озеро! Да, мы редко зависаем, да, я не хочу видеть их постоянно, но какой вообще толк?! Мы, блин, каждый день в школе видимся! И в чём смысл зависать, как раньше, если Партия не в полном составе? Почему вообще все делают вид, что это нормально? Как все вообще могут веселиться, если Партия
развалилась!
Не вопрос.
Констатировал факт.
Потому что давно об этом думал, потому что каждый день просыпался с одной только мыслью: «Это всё не то, всё не так, как было раньше, всё потеряло прежние краски, всё стало серым и тусклым».
Подвал теперь тоскливо напоминал о прежних днях: столом, что выдвигался для долгих партий; телевизором, что они смотрели все вместе, громко комментируя глупых студентов в «Пятнице 13-й»; рисунками, развешенными на стенах.
Возвращаться туда не хотелось. Даже думать о подвале теперь казалось преступлением, потому что раньше это было их общим местом, а теперь… теперь кого-то не хватает.
Аркады выглядели вычурно ярко, будто кто-то выкрутил на максимум все контрасты, заставляя скручиваться от рвотного рефлекса. Раньше они казались идеальными, казались мостиком в иной мир, а теперь вызывали отвращение, теперь каждый игровой автомат казался издёвкой, ведь где-то до сих пор висит рекорд Уилла, который никто не смог побить.
Дастин слишком обычный, Дастин слишком спокоен. Для него ничего не поменялось, для Дастина мир остался прежним. У него такая крутая Сьюзи, она же гений, подстать ему, о чём ему переживать? Он в Клубе, он со Сьюзи, у него новый кот дома, взамен дохлому, которого сожрала эта тварь, у него прическа подстать Мансону, у него всё в норме.
Вот кто изменился, так это Лукас. Лукас теперь сливается с толпой, косит под нормального, он теперь баскетболист, конечно, пожалуйста, вливайся в тусовку нормальных —
плевать. Будь запасным в команде, но зато в команде. Это же баскетбол! Главное не забывай сделать грустные глазки, когда видишь в коридоре Макс.
Вот, у кого депрессия.
Вот, кому сейчас эти разговоры бы помогли в театральном классе с театральными речами, если у таких разговоров вообще была такая функция, потому что даже если бы у Майка и была депрессия (где? покажите, докажите!), то он бы только разозлился на эти напускные попытки сыграть в благородных спасителей своими душевными разговорами.
Он и разозлился.
Потому что это тупо.
Нет у Майка депрессии. Майк просто в ярости, потому что все притворяются, будто всё точно такое же, как и раньше, а это не так.
Раньше они были одной командой, одним целым, потом всё пошло наперекосяк, а потом всё совсем рухнуло, воссоединившись неумело только на то время, пока Байерсы не уехали, чтобы рухнуть с ещё большим звоном битого стекла, когда машины отъезжали от дома.
Партия развалилась, потому что не хватало участника.
Это так напоминало ноябрь 83-го.
И, вообще-то, больше всего убивало то, как легко Лукас и Дастин справлялись с этим. Как будто ничего не изменилось.
Будто это абсолютно нормально, что они примкнули к Клубу Адского пламени, играя дальше в Подземелья, словно так было всегда, словно так должно быть и дальше.
У них была своя Партия.
Своя.
Четыре участника. Никак иначе.
Это выглядело так же жалко, как попытки Дастина перекрыть боль матери после утраты Мяуса покупкой нового кота. Но Мяуса сожрал этот вонючий демопёс! Мяус мёртв, Дастин! Его не заменит другой кот.
И Партию не заменит Адское пламя.
Только Макс и Майк, казалось, чувствовали это. И, да, у Макс больше причин избегать Партию, у Макс багаж за спиной тяжелее, у неё больше причин сторониться остальных, но Майк впервые чувствовал, что они с Макс похожи куда больше, чем раньше; они оба потеряли связь с теми, с кем с таким трудом выстроили в этом богом забытом городишке; они оба потеряли лучших друзей.
Партия развалилась. Не хватало участников, не хватало игроков, не хватало друзей. Но все делали вид, будто так и должно быть.
Так не должно быть.
Партия развалилась. И всем плевать. И ощущается это хуже, чем ноябрь 83-го, потому что надежды здесь уже нет. Потому что Калифорния — это
навсегда; в то время как пропажа Уилла, когда рядом есть Оди с её способностями — это
не навсегда. Ничто не заставит их вернуться домой, нет здесь ещё одного супергероя, что изменил бы ситуацию, вернул их из Калифорнии, что намного дальше Изнанки.
Так что,
да.
Партия развалилась.
Майк осознал это раньше, чем сказал вслух Эдди Мансону, он осознал это ещё в день прощания, осознавал весь день, весь вечер и всю ночь, все эти полгода, но осознание — не равно принятие. Он не услышал сам себя, а вот Эдди услышал его отлично.
Эдди, продолжая играть свою незаинтересованную роль (хотя давалось это с большим трудом), уточнил у Майка:
— Развалилась Партия?
Эдди не нужно рассказывать контекст. Эдди прекрасно знает, о ком говорит Майк, потому что призрак отсутствующего друга витал в их кампаниях слишком часто.
Эдди частенько слышал что-то в духе: «Уилл бы точно не одобрил это решение», или «О, Уиллу бы понравилось», или «Вот тут нам Уилл бы точно пригодился!», что Дастин, один раз не выдержав, прикрикнул на Майка:
— Но Уилла здесь нет, Майк, так что заткнись и бросай уже свой чёртов кубик, пока мы не подохли из-за тебя!
И Эдди бы не запомнил этот разговор, если бы не
реакция Уилера на слова друга.
Мансон готов руку на отсечение отдать, он клянётся, что видел, как побледнел Уилер, как замешкался, как выпал из мира на пару секунд. И всю оставшуюся кампанию он доигрывал в роли призрака самого себя.
Эдди помнит, что Дастин тут же извинился за свой тон, сославшись на эмоциональность из-за игры, и даже помнит, что Майк бросил что-то в духе, что ему плевать, это значения не имеет, но Эдди
видел, что значение это всё же имеет.
Эдди, как и Дастин, могли думать, что депрессия Майка (потому что иначе они это назвать не могли) вызвана тем, что он не справлялся, потому что рядом с ним не было его девушки.
Но что-то Эдди подсказывало, что Майк, говоря о Партии, говорил вовсе не о девушке, которая даже вникать не хотела в их игру (Майк сам говорил).
Майка будто за запястье схватили, когда он воровал. Майк замер, смотря на Эдди.
Будто забыл, что Эдди вообще был здесь.
— Ты сказал, что развалилась Партия, — давил дальше Эдди палец в гноящуюся рану, — но разве это так? По-моему, они просто переехали.
И Эдди прекрасно знал, что «
просто переехали» — грубость высшего уровня, потому что они не
просто переехали, они теперь настолько далеко, что у Уилера выдалась возможность встретиться с ними только этой весной.
И, наверное, Эдди мог понять Майка. Будь его девушка так далеко, будь его лучший друг так далеко, он бы, наверное, тоже злился, тоже замыкался в себе.
— Вы же общаетесь, — добавил Эдди, имея ввиду: «Партия не развалилась, потому что вы всё ещё поддерживаете связь, а, значит, вы всё ещё Партия».
Но у Майка другое мнение на этот счёт.
— О, конечно,
общаемся, — закатил глаза Майк.
Он почти успокоился. Теперь не кричал, не брюзжал слюной, а язвительно отвечал, иголки свои напоказ выставляя. Он уже не следил за своими словами, он просто вываливал всё то, что грызло изнутри последние полгода.
И Эдди не успел начать ликовать, что он добился желаемого, потому что Майк тараторил с такой скоростью, что снова начал заводиться, с каждым словом становясь злее.
— Это же
общение, когда ты постоянно звонишь, а в ответ — занятая линия, в ответ гребаные гудки, на которые никто не отвечает. Что, сложно ответить? Конечно, у них же там всё круто, у них там всё классно, она писала про новых и классных друзей, как им там весело.
Что может быть весёлого в
Калифорнии?! — Майк закричал на Эдди, будто это он восхвалял солнечный штат, и Мансон удивлённо, немного испуганно вжался спиной в стул, не ожидая, что Майк может быть настолько громким. — Джойс постоянно на телефоне, господи! Как можно так долго занимать линию? До них не дозвониться,
не дозвониться! Я не прошу многого, я лишь хочу, чтобы всё было как прежде, когда мы снова могли бы зависать все вместе, снова играть в аркады, играть партию по десять часов, и чтобы поговорить — достаточно просто доехать на велике до его дома! Все делают вид, что ничего не изменилось, но всё изменилось — Уилл уехал, а они продолжают делать вид, будто его и не было, никто даже не знает, как у него дела, никому не интересно, что там в Леноре, всё ли действительно в порядке, потому что у всех свои заботы, своя жизнь, будто это абсолютно нормально, что в ней не хватает ещё одного члена Партии! Так что нет, Эдди, я
не в депрессии, я просто хочу, чтобы всё было прежним! Чтобы всё вернулось!
Эдди молча наблюдал за младшим Уилером, склонив голову к плечу. Он знал, что нужно лишь подёргать нужные струны, чтобы сыграть базовые аккорды; но никогда не думал, что создаст новую ноту: Майк Уилер раскрылся перед ним совершенно другим человеком.
Ненавистное притворство исчезло. Спал костюм, открылась истинная личность.
Всё действительно началось с Хендерсона. Он первый затеял эту игру, он же и попросил Эдди отвести Майка в эту пыльную комнату для театрального инвентаря, потому что он первый и начал подозревать, что что-то не так.
Дастин просто попросил Эдди, чтобы он намекнул Майку, что он может поговорить с друзьями о том, что его волнует, потому что у Дастина сердце не на месте было от того, в кого превращался его лучший друг, что когда-то прыгнул с того самого карьера (
о чём Мансону знать не следовало, иначе вопросов будет куда больше, чем хотелось бы), в кого превращался уверенный Майк Уилер, их лидер, их Мастер, в кого превращался его лучший друг.
Дастин просил Эдди, потому что только Эдди мог послушать Майк; потому что по Майку видно, насколько он хотел подражать Мансону, насколько он восхищался Мансоном, насколько он хотел быть открытым, как Мансон.
Эдди — кумир для Майка, как бы он ни отрицал. И Майк был в том этапе своего взросления, когда способен слушать только кумиров.
Ведь друзья, как считал Майк, совершенно ни черта не понимали.
Только он ошибался. Друзья всё понимали, но друзья уже устали биться о каменные стены, что выстроил Уилер за месяцы учёбы в старшей школе. Они опустили руки.
Но был ещё маленький шанс выбить хоть что-то из Майка. Если не признание внутренних демонов, то хотя бы вытолкнуть их имена, чтобы знать, с чем борешься.
Эдди сначала не понимал, чего от него хотел Хендерсон, но приличия ради согласился. Ему самому было интересно, что выльется из этой беседы, но он, блять, и не подозревал, что всё окажется настолько очевидным.
Он повёлся на речи о депрессии, потому что девчонка Майка уехала в другой штат. Но Эдди пропустил часть о том, что девчонка уехала
не одна.
И пазл у Мансона сам по себе сложился. Смешно, что он понял сразу; не смешно, что лучшие друзья Майка прибегли к помощи Эдди, чтобы узнать об этом. Они ведь тусовались вечно, как приклеенные, с самой средней школы, вплоть до старшей, хоть сейчас и, действительно, без одного пацанёнка.
И, честно сказать, Мансон не маньяк какой-то, что следил за ними, но этих детишек приметил ещё со средней школы, потому что в компании фриков тусовался тот, кто был похоронен, а потом чудесным образом нашёлся. Разумеется, ему было интересно своими глазами глянуть на Зомби-боя; разумеется, он помнил, как его окружала эта стая, защищая от нападок остальных.
Эдди слышал слухи, Эдди
прекрасно знал контекст истории. Об этом только ленивый не говорил, только глухой не слышал, как мелкого Байерса заманил в лесу педик с педофильскими замашками, увёз его из города, насиловал, заразил СПИДом, а потом выбросил в этом же лесу, когда уже никто не собирался искать — ведь его, блять, похоронили, кому какое дело до поисков? Как его нашли, а потом он постоянно катался в больницу, потому что, да, вот оно, гейское проклятье — СПИД во всей своей красе у двенадцатилетнего пацана.
И Зомби-бой он не потому, что воскрес, а потому что
уже умирал, как будет умирать любой другой любитель членов. И, как и зомби, передаст своё проклятье одним лишь укусом.
Эдди тактично не спрашивал тройку новых членов Адского пламени об истинной истории того, что было в ноябре 83-го, но иногда его распирало ненавистное любопытство. Очевидно, что слухи — лишь слухи.
Но что на самом деле произошло в ту неделю?
Впрочем, какой смысл от этих вопросов? Какой смысл ворошить прошлое?
Ясно только одно. Эти парни заслуживают уважения хотя бы за то, что не отворачивались от своего друга ни на секунду. Эдди даже немного завидовал яростной, граничащей с безумием, привязанности Уилера к Байерсу; возможно, в глубине души, он бы тоже хотел, чтобы о нём заботились так же, или чтобы он мог заботиться так же.
Потому что спустя столько времени, несмотря на эти слухи, несмотря на то, что на самом деле произошло, несмотря на то, что у Майка может быть сотня причин, чтобы быть в депрессии, единственное, о чём он говорит Эдди Мансону, оголяя свою чернеющую душу, это то, что его лучший друг не отвечает на его звонки, и он понятия не имеет, что с ним творится в Калифорнии.
У Майка
была депрессия. И у Майка была проблема.
У него действительно что-то случилось.
Это было настолько очевидно, что хотелось хлопнуть в ладоши, поставить фильм на паузу, обернуться к пустому месту на диване, и произнести во весь голос с широкой улыбкой: «Как же я сразу не понял? Это же гениально!».
Мансон не маньяк какой-то, что выслеживал малолеток после школы. В средней школе у него оставался друг, а ещё в средней школе никогда не следили за туалетом на втором этаже, где так удобно было прятаться с самокруткой, где так удобно было прятаться от всего мира.
Эдди частенько туда заглядывал. И Эдди помнил про стаю, что окружала Зомби-боя. Однажды он застал одного из этих шкетов, и не вспоминал про этот случай до сегодняшнего вечера.
Уилер тогда попался ему на глаза в мужском туалете на втором этаже с маркером в руке, в одной из кабинок, где вечно писали, будто на мемориальной стене, оскорбление за оскорблением. Эдди и сам как-то писал там что-то про одного заносчивого короля школы, но это просто так было, считай, душу отводил.
Все же пишут, да? Чем Эдди плох?
А вот этот мальчик ему в туалете том попался за другим занятием. Он прогулял один из своих уроков (как и Мансон, войдя туда с самокруткой за ухом), активно закрашивая все оскорбления, что пестрили в кабинке. Не вообще все, а
конкретные, что всегда относились к одному и тому же человеку.
Зомби-бой. Пидор. Фея.
И рисунки он тоже агрессивно замазывал, использовав не один маркер. Рисунки были не только с острыми зубами и рожками, да крестиками вместо глаз. Были и те, от которых даже Мансона брало отвращение.
Эдди тогда пересёкся взглядом с Майком. Майк выглядел злым, готовым к атаке (
и таким был Майк сейчас, защищая свою психику слишком уж отчаянно). Эдди, пожав плечами, пошёл к другой кабинке, закурив в ней. Он курил, слушая, как скрипит маркер по пластику, а потом в туалет кто-то вошёл, быстро вышел, и через несколько минут, когда Эдди бросил бычок в унитаз, вошёл уже директор.
Мансон получил за курение и то, что вообще был не в своём здании школы, Уилер — за вандализм, прогул и, хвала Богам, его не приплели к курению. Майк не отрицал тогда, не пытался объяснить причину,
почему рисовал в кабинке. Майк смиренно принял наказание, хотя Эдди на его месте бы боролся за правду.
И теперь, сидя в театральном классе, Эдди начинал понимать,
что творилось в голове младшего Уилера.
Майк раскричался на Эдди по той же причине, по которой солгал матери и директору, что писал в той кабинке. Только двое в этом мире знали,
чем на самом деле занимался Майк Уилер в той кабинке; только один из двух в этой комнате знал,
почему Майк раскричался вообще.
Майк тяжело дышал, раскрасневшись от злости. Он остановился: как в потоке сознания, так и в измерении комнаты шагами.
Осознал,
что наговорил.
Эдди видел по его лицу: ещё немного — рванёт дёру, сделает вид, что разговора не было, потому что оба понимали, на ком весь разговор и строился.
Эдди знал, в чём проблема Майка Уилера. Только пока Майк, кажется, не знал, в чём его проблема.
Майк покачал головой.
— Дастин — придурок, — прошептал Майк, отвернувшись от Эдди.
Плечи напряглись, он сутулился, кудри спадали на лицо. Он выглядел таким же потерявшимся, как в день, когда Эдди нашёл их.
Майк действительно устал. Выплеснул всю свою злость и теперь не знал, что делать дальше. Всё, что ему осталось после криков — опустошение, чувство стыда от того, что говорил слишком много и не по делу. Что напоминал безумца, помешавшегося на теме отъезда лучшего друга.
Майк проблемы не видел, Майк притворялся, что проблемы нет. Вот оно, притворство, что чувствовал Эдди. Вот. Те метания, о которых болтнул Эдди невпопад, потому что до конца не был уверен, что именно это и разрывало Майка.
— У меня нет депрессии. Я… я просто устал.
— Ты
скучаешь, — поправил Эдди.
Майк резко повернулся к Эдди.
Мансон, шумно выдохнув, заправил, словно прядь волос, самокрутку за ухо, поднявшись с этого глупого трона.
Майк испуганно смотрел на Эдди, что в шаг преодолел расстояние между ними. Опустив руки на плечи Майка, он заглянул в глаза младшего, выдержав паузу в пару секунд.
Сказать? Не сказать?
Эдди понимал, в чём проблема Майка, Эдди слишком хорошо видел. Но Майк?
Готов ли Майк к этому?
— Ты скучаешь не по прежним временам и Партии, Майк, — тихо, не свойственно Эдди Мансону, говорил он, крепко сжимая пальцами плечи Уилера, что готов был сбежать, — ты скучаешь по тому, кого любишь. Ты скучаешь, потому что ты любишь, очень любишь, но не хочешь признаваться самому себе, потому что ты боишься. И я бы сказал, что это нормально — бояться чего-то, но это не нормально, потому что ты, насколько мне известно, совершенно не такой. Помнишь, что я вам говорил? Быть фриком — не преступление. Преступление — притворство.
Майк резко сделал шаг назад, отбив рукой одну из рук Мансона со своего плеча.
— Я не притворяюсь, — огрызнулся устало Майк, встав боком к Эдди, — я не Лукас.
— Нет, ты не Синклер, — кивнул Эдди, — ты просто ренегат. Просто мальчик, сбившийся со своего пути.
Майк на Эдди не смотрел, но чувствовал, как Эдди внимательно смотрит на него.
— Эй, Уилер, — позвал Эдди, но Майк не повернулся, — давай договоримся.
Майк, сжимая и разжимая пальцы, слегка повернул голову к Эдди.
— Я дам тебе кое-что, что ты обязан будешь послушать в ближайшее время. Вернёшь, как вернёшься из Калифорнии, окей?
Эдди потянулся в карман своих штанов, выуживая кассету, из-за которой опоздал — слишком долго искал её в шкафчике, паникуя, что потерял.
— Это моё сокровище, но сейчас я хочу, чтобы ты вслушался в его лирику и хорошенько пораскинул мозгами: о ком ты думаешь, какие чувства она вызывает, почему все вокруг считают, что ты изменился. Музыка помогает, чувак. Музыка — всё, что у нас есть, когда мы не слышим сами себя.
Майк неуверенно взял протянутую кассету.
— Лучшее из Фила? — прочитал он, глянув на Эдди.
— Лишь часть того, что я считаю лучшим, — улыбнулся Эдди, коснувшись плеча Майка, — и часть того, что помогает думать.
Майк кивнул несколько раз, закусив пересохшую нижнюю губу. Убрал кассету в карман.
И, не сказав ни слова, быстро ушёл из класса, оставив Эдди наедине с осознанием, которое однажды накроет и Майка.
Эдди верил, что недооценённый Фил Лайнотт поможет Майку хоть немного, но разобраться с тем хаосом, что творился в его душе.
Когда-то он помог Эдди. Почему бы не передать волшебную пилюлю дальше, словно эстафету?
