Яд в оболочке из сахара

«Рождены, чтобы сгореть» Эта фраза засела в голове Сынмина, как заноза, от которой невозможно избавиться. Он слышал её в каком-то старом американском фильме, который они с Минхо смотрели, лёжа в обнимку на диване в их лос-анджелесской квартире. Тогда она показалась ему просто мелодраматичной строчкой из сценария. Теперь же она звучала как пророчество, как приговор, вынесенный им самим себе четыре года назад.

***

Их история не начиналась с нежных взглядов и робких улыбок. Нет, она родилась из искр яростных споров на танцевальных практиках, из колких комментариев во время написания песен, из молчаливого соперничества, где каждый стремился доказать своё превосходство. Ли Минхо видел в Ким Сынмине выскочку с слишком идеальным вокалом и заносчивым характером. Сынмин же в Минхо — упрямого перфекциониста, готового разорвать связки ради идеального движения. Ненависть была интенсивной, пьянящей. Она заставляла кровь бежать быстрее, а глаза — блестеть яростным огнём. И где-то на грани между желанием задушить и желанием доказать, что-то щёлкнуло. Язвительные уколы сменились таким же яростным, но уже совсем иным притяжением. Их первый поцелуй в пустой студии звучал как сражение — губы обжигали, зубы сталкивались, а руки впивались в плечи так, что наутро проступали синяки. Это было не красиво. Это было животно и правдиво. Их чувства стали топливом, тем самым, что сжигало всё на своём пути. Они были зависимы друг от друга, как наркоманы от дозы. Каждая ссора заканчивалась страстным примирением, каждая размолвка лишь разжигала огонь сильнее. Они идеально подходили друг другу в своём неистовстве. Но за стенами их общего пространства царил другой мир. Мир, где Ли Минхо — восходящая звезда хореографии, а Ким Сынмин — гениальный вокалист и автор песен. Два ярких солнца в одной галактике под названием «Индустрия Грёз». И одно из этих солнц — Минхо — панически боялось, что их свет сольётся воедино и ослепит всех, обнажив правду. — Сынмин-а, ты же понимаешь, — голос Минхо звучал устало, когда он впервые завёл этот разговор. — Это не Корея. Да, здесь всё проще. Но наши фанаты… индустрия… Один неверный шаг — и всё, чего мы достигли… — Я не боюсь, — твёрдо заявил тогда Сынмин. — Я не боюсь их осуждения. Я горжусь тобой. Горжусь нами. — Но я боюсь за тебя, — отрезал Минхо. — Пожалуйста. И Сынмин, пойманный в ловушку этой любви-одержимости, согласился. Ради него. Всего лишь ради него. Так началась их великая тайна. Четыре года. Четыре года тайных встреч, украденных поцелуев в тёмных углах парковок, взглядов, полных скрытого смысла, которые никто не мог расшифровать. Четыре года лжи во спасение. За это время они стали только прекраснее. Минхо, с его чёрными волосами и синими прядями и отточенным до скульптурного совершенства телом, двигался с грацией хищника и резкостью метеора. Сынмин вытянулся, его некогда мягкие черты лица заострились, придав ему элегантную сдержанность, но не лишив миловидности. Его голос стал ещё более мощным инструментом, способным выразить любую эмоцию. Кроме одной — той, что разъедала его изнутри сейчас. Трещины появились незаметно. Они больше не проводили вместе ночи, обнявшись перед телевизором. Минхо всё чаще отмахивался от предложений встретиться усталым «я занят», «у меня репетиция», «перенесём на следующую неделю?». Его имя в телефоне Сынмина всё реже светилось на экране входящих вызовов. И самым страшным было публичное игнорирование. На совместных выступлениях, на фотосессиях, в студии — Минхо был с ним вежлив и холоден, как с любым другим коллегой. Он с лёгкостью шутил с другими участниками, обнимал их, клал руку на плечо. С Сынмином — только профессиональная дистанция. И каждый такой взгляд, каждое такое отстранённое движение было пощёчиной для того, кто помнил тепло его рук на своей коже. Сынмин ужасно ревновал. К каждому. К менеджерам, к стаффу, к фанатам, обожавшим его Минхо. Но он не мог ничего сказать. Не мог позволить себе ни сцены, ни упрёка. Ведь тайна — есть тайна. Правила игры устанавливал Минхо. А потом появился он. Хан Джисон. Новый ассистент хореографа. Милый. Невероятно милый, с беличьими щеками и искренним, открытым взглядом. Он смотрел на Минхо с обожанием, ловил каждое его слово, и Минхо… Минхо расцветал рядом с ним. Он улыбался той самой лёгкой, беззаботной улыбкой, которой когда-то одаривал только Сынмина в уединении их дома. Он шутил с Джисоном, трогал его за локоть, объясняя движение, и смеялся — громко и свободно, не оглядываясь по сторонам. В тот день, на репетиции, глядя, как Минхо заливисто смеётся чему-то, что сказал Джисон, а тот в ответ заливается румянцем и бьёт его по плечу, Сынмин поймал себя на мысли: Я стал его грязным секретом. А этот мальчик — его солнечным и непринуждённым публичным другом». Обида нахлынула первой. Горячая, горькая волна, сжигающая всё внутри. За ней пришла ревность — слепая, ярая, унизительная в своей силе. И тогда та самая фраза из старого фильма прозвучала в его голове с кристальной ясностью: «Эти отношения с самого начала были обречены на провал». Он всё понял. Всё, кроме чувств Минхо. В них он больше не был уверен. Решение пришло не сразу. Он вынашивал его, как червя, разъедающего изнутри. Репетировал перед зеркалом, чтобы голос не дрогнул. Он назначил встречу в дорогом, шумном ресторане. Именно там, где Минхо, всегда такой осторожный, такой одержимый своим имиджем, не посмеет устроить сцену. Где он будет вынужден носить маску, даже если внутри у него всё будет рушиться. Минхо пришёл с небольшим опознением, улыбаясь своей самой обаятельной улыбкой для окружающих. — Извини, пробки, — сказал он, садясь. Его взгляд был оживлённым, он, должно быть, только что общался с кем-то приятным. Возможно, с Джисоном. Сынмин не стал заказывать ужин. Он не стал кричать, не стал рыдать, не стал бросать в лицо обвинения. Всё это он уже пережил внутри себя, в одиночестве. Он просто посмотрел на человека, которого любил до одури четыре года, и произнёс заученную фразу, звучавшую неприлично спокойно: — Давай расстанемся. Улыбка на лице Минхо застыла, затем медленно сползла, уступая место полному, абсолютному непониманию. Его брови сдвинулись, глаза бегали по лицу Сынмина, пытаясь найти признаки шутки, истерики, чего угодно. Но он видел только ледяное, выжженное спокойствие. За растерянностью пришло осознание. А за ним — гнев. Идеально сконструированное лицо Ли Минхо исказилось. Его пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Он дёрнулся было вперёд, инстинктивное желание схватить Сынмина и встряхнуть его читалось в каждом мускуле. Но он был в ресторане. На него смотрели. И тогда он, стиснув зубы так, что скулы выступили резкими углами, прошипел единственное, что смог выжать из перехваченного горла: — Почему? В этом слове была вся его ярость, вся его боль и всё его неподдельное потрясение. Он действительно не понимал. Не видел трещин, которые сам же и создал. Сынмин лишь молча отодвинул стул, положил на стол деньги для оплаты своего невыпитого кофе и вышел. Спина его была прямой, а сердце — разбитым вдребезги. Он сделал первый шаг к своему освобождению. Но для Минхо это было только начало. Начало конца.

***

Три дня. Семьдесят два часа,наполненных гулкой, оглушительной тишиной. Она звенела в ушах громче любого крика. Сынмин существовал в подвешенном состоянии между двумя безднами: одна — это леденящая пустота, ощущение, будто у него вырвали что-то жизненно важное, и теперь тело отказывалось функционировать привычным образом; другая — странное, почти предательское чувство облегчения. Как будто он годами нёс на спине тяжёлый, невидимый груз и лишь теперь, сбросив его, смог наконец распрямить плечи и понять, каково это — дышать полной грудью. Воздух больше не был спёртым от секретов. Молчание Минхо было самым красноречивым ответом. Оно кричало о его приоритетах громче любых слов. Их тайна, их репутация, их образ — всё это оказалось важнее, чем выяснение отношений, чем попытка вернуть то, что Сынмин с таким холодным отчаянием отринул. И эта мысль причиняла свою, особую, саднящую боль. И вот — съёмка. Профессиональная обязанность, железный занавес, опускающийся между личной драмой и публичным лицом. Сынмин вошёл в студию, надев мату спокойствия, как броню. Его движения были выверенными, приветствия — краткими и вежливыми. Он обменялся рукопожатиями, кивками, стандартными улыбками, которые не доходили до глаз. И тогда он почувствовал это. Тяжёлый, пристальный, почти осязаемый взгляд, который будто прожигал ему спину насквозь. Он узнал бы его из тысячи. Всё его существо, каждая клетка, помнившая четыре года этого притяжения, сжалось в комок. Повернуться было необходимостью — частью их старой, проклятой игры в «просто коллеги». Он встретился с ним взглядом. Глаза Минхо были тёмными, нечитаемыми, но в них пульсировала какая-то сдержанная энергия. — Здравствуйте, Минхо-сси, — прозвучал его собственный голос, удивительно ровный и чужой. Во время съёмки Сынмину пришлось стать Ли Минхо. Пришлось испытать на себе его роль. Он ловил на себе его взгляд — быстрый, исподволь — и делал вид, что не замечает. Он слышал его смех в другом конце студии — тот самый, свободный, который когда-то был предназначен только для него в четырёх стенах их дома — и заставлял свои пальцы не сжиматься в кулаки. Это была изощрённая казнь. Он впервые по-настоящему, до мурашек, до тошноты, понял цену их сделки. И понял, что платил её один все эти годы. Когда визажист отвел его в сторону, чтобы поправить следы усталости под глазами — этих немых свидетелей трёх бессонных ночей — Сынмин позволил своему взгляду потеряться в суете студии. И он нашел его. Минхо стоял у кофейного аппарата, и рядом с ним, закинув голову, смеялся Хан Джисон. Минхо что-то говорил, его губы растянулись в той самой, отточенной для публики, чарующей улыбке. Она была блестящей, идеальной и совершенно пустой. Но Джисон, чьи глаза сияли неподдельным обожанием, казалось, видел в ней солнце. Он смеялся тихо, застенчиво, и его ямочки на щеках делали его образ ещё более невинным и трогательным. Сынмин заметил, как его собственное отражение в зеркале застыло с зажатой в пальцах кисточкой. Вот она, пронеслось в голове ледяной иглой, его новая, приемлемая, солнечная реальность. А я — его грязное, постыдное, потаённое прошлое. Боль ударила под дых, острая и унизительная. Но он лишь глубоко вдохнул, заставил мышцы лица расслабиться, и взгляд его снова стал отстранённым и безучастным. Маска была надета вновь. Во время перерыва он сбежал. В пустую, благословенно тихую комнату отдыха. Он скинул пиджак, чувствуя, как прохлада воздуха касается разгорячённой кожи. На столе красовалось изобилие снеков и сладостей для уставшей съёмочной группы. Его внимание притянули гроздья винограда — крупные, почти чёрные ягоды, покрытые инеем прохлады. Они выглядели как застывшие капли ночи. Он взял прозрачную упаковку, ощутив приятный холод в ладони, и опустился на мягкий диван в углу. Методичное отрывание каждой ягоды, взрыв прохладной сладости во рту — он пытался сосредоточиться на этом, чтобы не дать себе думать. Чтобы заглушить голос, нашептывающий одно-единственное имя. Дверь открылась бесшумно. Сынмин не сразу поднял глаза,поглощённый своим ритуалом. Но шестое чувство, отточенное годами, заставило его замереть. Он почувствовал присутствие ещё до того, как увидел. В дверном проёме, заполняя его собой, стоял Минхо. Он не двигался, просто смотрел. Его лицо было маской олимпийского спокойствия, но энергия, исходившая от него, была густой и грозовой. А глаза... В его тёмных, почти чёрных глазах плясали бесы — опасные, неукротимые, готовые сорваться с цепи. Тихий, но чёткий щелчок замка прозвучал, как приговор. Воздух в комнате мгновенно изменился, стал густым и трудным для дыхания. Сынмин сидел, застыв с виноградиной между пальцев, не в силах отвести взгляд от этой неподвижной, гипнотизирующей фигуры. Его разум кричал, но тело отказывалось повиноваться. Минхо сделал первый шаг. Затем второй. Его движения были плавными, почти звериными. — Нам нужно поговорить, — его голос был низким, обволакивающим, лишённым всяких эмоций, и от этого — ещё более зловещим. Фраза, наконец, вывела Сынмина из ступора. Он медленно, с преувеличенным спокойствием, положил недоеденную ягоду обратно в контейнер, давая себе время собраться. — Мы всё решили тогда, — произнёс он, и его собственный голос показался ему хриплым. — В ресторане. Разговор окончен. Между ними повисла тяжёлая, давящая пауза. Минхо молчал, и в его молчании была такая напряжённость, что, казалось, вот-вот лопнут струны воздуха. — Ты всё решил, — наконец прозвучало. Слова были выдавлены сквозь зубы, тихие, но отточенные, как лезвие. — Я ничего не решал. И вот тогда Сынмин поднялся. Медленно, с холодным достоинством, которое далось ему невероятным усилием воли. Он выпрямился во весь свой рост, всё ещё чуть превышающий рост Минхо, стараясь вернуть себе хоть каплю контроля над ситуацией. — Пустые формальности, Минхо. Результат не меняется. — Он сделал шаг в сторону, намереваясь обойти его, пройти к двери, к выходу, к свободе. Но Минхо был молниеносен. Его рука метнулась вперёд, и сильные пальцы впились в Сынмина за запястье, останавливая его на месте. Прикосновение было обжигающим. — Результат меняю я, — прошипел Минхо, и его маска наконец сорвалась, обнажив голую, неконтролируемую ярость. — Сядь. — Отпусти. — голос Сынмина дрогнул, сдавленный возмущением и внезапно нахлынувшей паникой. Он дёрнул руку, пытаясь высвободиться, но хватка Минхо была стальной. — Я сказал, отпусти! Сейчас же! Вместо ответа Минхо рванул его на себя. Сынмин вскрикнул от неожиданности, потеряв равновесие, и в следующее мгновение его спина с силой ударилась о стену рядом с диваном. Прежде чем он успел опомниться, Минхо оказался в сантиметрах от него, уперев руки в стену по обе стороны от его головы, закупорив его в клетке из собственного тела. — Я сказал, мы поговорим, — его дыхание, согретое гневом, обжигало кожу Сынмина. — Ты выслушаешь меня, нравится тебе это или нет. Близость была невыносимой. Сынмин чувствовал тепло его тела, знакомый, сводящий с ума запах его кожи, смешанный с лёгкими нотами парфюма. Его собственное сердце бешено колотилось где-то в горле, и он ненавидел себя за эту предательскую реакцию. — Я не хочу ничего слушать! Всё уже сказано! — он попытался оттолкнуть его, но Минхо даже не пошелохнулся, лишь ещё ближе придвинулся, так что их грудные клетки почти соприкасались. Их борьба была тихой, отчаянной и невероятно интимной. Движения Сынмина, полные гнева и отчаяния, лишь сильнее притирали его к Минхо. Он чувствовал каждый мускул его тела, каждое напряжение. Его разум кричал «нет», но его тело помнило всё. Помнило каждое прикосновение, каждый шёпот в темноте. И тогда Минхо наклонился. Медленно, давая ему время отпрянуть, но Сынмин был парализован, загипнотизирован этой внезапной тишиной в его глазах, сменившей ярость. И его губы грубо, почти жестоко прижались к его губам. Это не было нежностью. Это было заявлением на право собственности. Это было наказанием и причастием одновременно. Сынмин замер. Его мир сузился до этой единственной точки соприкосновения, жгучей, болезненной, знакомой до слёз. А потом с ним что-то случилось. Годами копившаяся боль, обида, ярость и невысказанная любовь прорвались наружу единым, яростным потоком. Он ответил. Не с нежностью, а с той же дикой, животной страстью. Его руки впились в волосы Минхо, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, глубже. Их зубы стукнулись, языки схлестнулись в борьбе, которая была лишь отчаянной попыткой доказать что-то друг другу — что они живы, что они всё ещё здесь, что ничто не кончено. С низким стоном, больше похожим на рычание, Минхо оторвался, чтобы перевести дыхание, его глаза пылали тёмным огнём. — Ты думал, что всё так просто? — он прошипел, его губы были влажными и опухшими от поцелуя. — Думал, я просто позволю тебе уйти? Ты мой. Слышишь? Мой. С самого начала и до самого конца. Сынмин ничего не ответил. Он снова потянул его к себе, поймав его губы в новом, ещё более жгучем поцелуе. Разум отключился. Остались только ощущения — его вкус, знакомый и мучительный; жар его кожи сквозь тонкую ткань рубашки; вес его тела, прижимающего к стене. Он ненавидел его. Он желал его. Он не мог дышать без него. Минхо, не разрывая поцелуя, силой развернул его и толкнул в сторону дивана. Они рухнули на мягкую кожу, и Минхо оказался сверху, пригвоздив его своим весом, своими руками, своими губами. Его поцелуи стали ещё более требовательными, ещё менее щадящими. Они сползали к его подбородку, к линии челюсти, к шее, оставляя на коже влажные, горячие следы, которые обещали синяки. Сынмин закинул голову назад, издав сдавленный, беспомощный звук, его пальцы впились в плечи Минхо, цепляясь за него, как тонущий за соломинку. И в этот самый момент, когда комната плыла и кружилась, раздался стук. Сначала несмелый, почти вежливый, затем настойчивее. — Минхо-сси?.. Вы здесь? Всё хорошо? — это был голос Джисона, тонкий, проникновенный, полный неподдельной заботы. Сынмин застыл под Минхо. Реальность ворвалась в их порочный, самозабвенный мирок, как ушат ледяной воды. Его охватил внезапный, жгучий стыд. Минхо резко оторвался от его шеи. Его глаза, ещё секунду назад мутные от страсти, метнулись к двери с дикой, животной яростью. — Свали отсюда! — его голос прорвался низким, хриплым рыком, в котором не осталось и следа от его обычного, отточенного тембра. За дверью воцарилась мёртвая, оглушительная тишина. Сынмин лежал под ним, его губы горели, одежда была в беспорядке, а щёки пылали от осознания того, что только что произошло. Минхо, всегда такой контролируемый, такой осторожный, только что кричал на своего ассистента. Ради него. Ради этого безумия. Минхо тяжело дышал, его взгляд вернулся к Сынмину. Он, должно быть, позже найдёт оправдания, извинится перед Джисоном, включит своё обаяние. Но сейчас, в эту секунду, глядя на Сынмина — растерянного, с распухшими от поцелуев губами и глазами, полными смятения, — ему было плевать абсолютно на всё. Весь его мир, все его принципы и страхи сжались до одного-единственного человека. Он медленно, почти с благоговением, провёл большим пальцем по влажной нижней губе Сынмина, и в его взгляде вновь вспыхнуло то самое, всепоглощающее, одержимое пламя. — Никто не разлучит нас, Сынмин-а, — прошептал он, и его голос снова стал низким и обволакивающим, но теперь в нём слышалась непоколебимая уверенность. — Никто и ничто. Этого не произойдёт. Никогда. И Сынмин, глядя в эти тёмные, полные решимости глаза, с ужасом понимал, что, возможно, он был прав. Их отношения с самого начала были обречены. Обречены на вечную, мучительную, всепоглощающую борьбу.