Без вести пропавшие

      Было очень темно.       До моего сознания доносились голоса, топот ног и неразборчивые крики.       Я попыталась открыть рот и что-то сказать всем этим людям, но получилось выдавить из себя лишь неразборчивое мычание. Все части тела были словно налиты свинцом, а голова ощущалась пустым болванчиком, раскачивающимся из стороны в сторону. Я точно знала, что была еще здесь, в своем теле, но оно мне не поддавалось. Казалось, что я нахожусь в каком-то скафандре на самом дне глубокого водоема. Рядом с левым ухом раздался очень громкий и истеричный плач. Окружающие звуки неприятно били по голове.       Вот бы все поскорее прекратилось. Хотелось тишины.       Кто-то просунул руку под мою спину и приподнял. Голова запрокинулась назад, а язык начал проваливаться в горло. Я попыталась закашляться, но мне не удалось даже это простое действие. Чужая рука раздвинула мои губы и проникла в рот. Грубые пальцы этой руки с силой надавили на язык, доставая тот из гортани. Было больно. Попытавшись сжать зубы, чтобы прекратить эту пытку, я издала недовольный рык.       Неожиданно мой рот опустел. Я ощутила грубую пощечину.       — Эта сука еще и кусается, — голос явно был мужской. — Эй, придержи ее, я вставлю зонд.       Еще одни руки обвили мое тело и вернули голову на ее привычное место. В рот вставили какой-то инородный предмет и протолкнули глубже. В этот раз не было ни боли, ни каких либо других неприятных ощущений. Звуки стали тише, а все происходящее словно бы погрузилось в густой и плотный туман.       По закрытым глазам бил яркий свет, от которого захотелось хотелось отмахнуться. Попытка отогнать это от себя вышла неудачной. Рука шевелилась, но никак не хотела подниматься. Будто ей что-то мешало. Было очень холодно.       — Давай же, просыпайся. Свет ощущался все неприятнее, вокруг начали появляться какие-то посторонние звуки. Кажется, это был телевизор. И голоса. Я попробовала открыть глаза. Получилось почти что с первой попытки.       — Ну вот, можешь ведь, — мужчина лет пятидесяти в белом халате довольно причмокнул.       И я совершенно не представляла, что ему ответить. А это вообще необходимо, или это были его размышления, обернутые в своего рода телесную форму? В любом случае, даже малейшее физическое действие доставляло мне в данную минуту жуткий дискомфорт. Слегка пошевелив языком, я окончательно отказалась от подобных мыслей и обвела взглядом комнату. Она была до неприятного белоснежной. В самом углу под потолком висел небольшой телевизор, по которому показывали какой-то футбольный матч. Напротив меня стояли три кровати, на которых лежали мужчины, увлеченно обсуждающие между собой игру. На меня и доктора в белом халате они не обращали никакого внимания. Посмотрев на свои руки, я увидела, что те были перемотаны какими-то мягкими браслетами, от которых тянулась цепь к таким же браслетам, но те уже опоясывали ножки моей кровати. Я была полностью обнажена и прикрыта лишь тонкой простыней. Все это казалось настолько сюрреалистичным, что захотелось ущипнуть себя. Браслеты неприятно звякнули. Я до боли прикусила внутреннюю поверхность щеки. Картинка оставалась прежней. На глаза попались настенные часы, стрелки которых говорили о том, что сейчас половина четвертого.       — Как долго? — я кое-как сглотнула и посмотрела на мужчину. — Сколько времени прошло? — слова давались мне с трудом.       — Чуть больше двух дней, — он осмотрел мое тело, останавливаясь взглядом на слегка затянувшихся ранах. — Это же надо было довести себя до такого, выглядишь как зечка, — его мясистая рука покрутилась в воздухе, образуя причудливую форму. Кажется, он имел в виду что-то конкретное, но разбираться сейчас с этим у меня не было ровным счетом никакого желания.       Я облизала пересохшие губы. По горлу словно прошлись наждачной бумагой. Хотелось пить, но обращаться даже с такой просьбой к этому человеку не было никакого желания. Посмотрев опять на часы, я начала следить за секундной стрелкой. Через несколько секунд сознание снова начало ускользать.       Мягкие прикосновения и тихий плач заставили меня снова открыть глаза. Я увидела кудрявую макушку, которая возвышалась над кроватью. Кто-то сидел на полу, держал мою руку и тихо плакал. Посмотрев на все тот же циферблат, я прикинула в своей голове, что с момента последнего пробуждения прошло не больше трех часов. В помещении все так же было слишком светло, громко и противно пахло медикаментами.       — Мама.       Женщина подняла голову и посмотрела на меня. Ее лицо явно осунулось с нашей последней встречи, щеки были мокрыми, а ресницы слиплись от постоянно стекающих слез. Сейчас она выглядела на порядок старше своих лет.       — Доченька! — ее голос хрипел и сильно дрожал. Она приподнялась и сильнее ухватилась за мою руку. — Как ты, дорогая?       — Можешь принести мне сигарет? Очень хочется курить.       Я отвернулась от матери и посмотрела в маленькое окошко, которое примостилось на входной двери. Казалось, отец находился далеко не здесь. Он смотрел прямо на меня, но я могла поклясться, что меня он не видел.       Картинка начала расплываться, голос мамы и другой фоновый шум стали до ужаса неразборчивыми. Захотелось буквально на секунду прикрыть глаза и отключиться от всей это раздражающей мою нервную систему какофонии звуков, запахов и ярких элементов.       Причитания немолодой, судя по голосу, женщины разбудили меня. Она что-то неразборчиво тараторила, прыгая вокруг моей койки. Посмотрев вниз, я обнаружила пропажу мягких браслетов. Движение рук ничего не ограничивало. Я попробовала подняться. Оперевшись на руки, и оторвав корпус от кровати, я почувствовала, как меня накрыла полнейшая дезориентация. Голова закружилась, а желудок скрутило. Наверняка именно это чувствует человек, который несется на огромной скорости в вагонетке американских горок. Меня стошнило прямо под ноги неугомонной женщины.       — Ох, ну ты и даешь, милочка, — казалось, все происходящее ее нисколько не разозлило, она лишь укоризненно покачала головой и положила на кровать какой-то сверток. — Одевайся, тебя переводят в другое отделение.       Я взяла сверток дрожащими руками и развернула. До меня медленно начало доходить, что именно в этой серой футболке я и должна была находиться прямо сейчас. Стянув простынь, мне удалось кое-как натянуть ее на свое тело. Старая вещь доходила до середины бедра. Белье и другие предметы одежды все так же отсутствовали. На данный момент это не особо беспокоило. В голове было пусто.       У меня получилось приподнять тело, оказавшись тем самым в полусидячем положении, и опереться на руки, чтобы не упасть обратно. Со второй попытки мне все-таки удалось опустить ноги на холодный больничный кафель. Схватившись за поручень койки, я попыталась перенести вес своего тела на ступни. Ноги подкосились, но в этот момент руки женщины схватили меня за талию и удержали от падения, которое, вероятнее всего привело бы к разбитой голове. Я сейчас явно не была способна даже на рефлекторные действия.       — Ну и ну. Дорогуша, не так же резко, — она снова покачала головой. — Давай вернем тебя на место.       Усадив меня обратно, женщина обошла кровать и направилась к инвалидному креслу, которое стояло в углу помещения. Подкатив его ко мне, она ободряюще улыбнулась и показала на него рукой.       — Ну вот, теперь можно вставать. Она помогла мне сесть, после чего заботливо укрыла простыней, скрывая от посторонних глаз мои обнаженные ноги.       — Куда мы едем? — не сказать, что это действительно как-то меня волновало, но все же.       — Милочка, в реанимации тебе больше делать нечего, только койку занимаешь. Пора перевести тебя в общую палату, — непонятный оптимизм и чрезмерная деликатность женщины немного напрягали.       Нахождение в инвалидном кресле задевало мое достоинство. Уж лучше пройтись по больнице полностью голой, но на своих двоих и с гордо поднятой головой. Однако на данный момент я была не способна даже сфокусировано смотреть в одну точку.       Дорога заняла не больше пяти минут. По пути встречались разные люди. Кто-то из них был в белых халатах, кто-то в обычной одежде. Мужчины и женщины разных возрастов. Некоторые ходили в парах, а некоторые просто стояли, прижавшись к стене. Взгляд последних чаще всего был потерян. Казалось, что они смотрели в никуда. Наверняка, у этих людей выдался не самый хороший день.       На протяжении всего нашего пути я успела несколько раз отключиться, но каждый раз довольно быстро приходила в себя. Скорее всего, это не длилось дольше нескольких секунд. Кажется, мы преодолели два или три коридора и несколько этажей на лифте, перед тем как остановиться у толстых железных прутьев. Они представляли собой стену, разделяющую коридор и довольно просторную комнату, которую двумя плотными рядами заполняли койки идентичные той, на которой я провела последние несколько дней.       Женщина отошла от меня и начала копошиться в карманах своего халата. — Ну вот же он, конечно! — в ее руке блеснул маленький металлический ключик. Вставив его в замочную скважину, она открыла замок и потянула на себя дверь камеры. Та противно скрипнула.       — Где мы? — мне удалось приподнять голову и посмотреть в глаза моей сопровождающей.       — О, милочка, мы в токсикологическом отделении. Завтра тебя навестит твой лечащий врач и вы сможете обсудить с ним все, что ты только пожелаешь. А сейчас давай разместим тебя.       Я почувствовала, как поля зрения снова начали сужаться. Женщина подкатила меня к первой в своем ряду кровати и уложила на нее, после чего схватила за ручки инвалидное кресло, и, слегка подталкивая его перед собой, покинула комнату. Глаза закрывались сами собой. Я повернула голову в сторону необычной стены и уперлась глазами в прутья. Перед тем, как в очередной раз потерять сознание, я смогла различить множество женских голосов, которые, казалось, приближались ко мне. Они становились все громче. Одни были спокойны и равнодушны, а другие были до того звонкими, что отдавались в моей голове барабанной дробью.       — И на кой черт нам тут суицидница?! — этот голос выделялся среди остальных и был особенно раздражительным. Вряд ли мы с его владелицей поладили бы.       Странно, сначала мне показалось, что я здесь совершенно одна.       Первым, что я увидела, когда открыла глаза, был высокий белый потолок. Местами краска начала осыпаться. От странных желтых пятен, которые покрывали стыки бетонных плит, расходилась в разные стороны мелкая сетка трещин. Казалось, это сооружение вот-вот рухнет прямо мне на голову.       Кто-то разговаривал. Шуршало белье. В воздухе стоял аромат пота и хлорки. Через решетку больших окон в комнату проникал яркий солнечный свет.       Четыре женщины разных возрастов сидели или лежали на своих кроватях. Еще пять коек стояли пустыми. Они были заправлены застиранным до дыр больничным постельным бельем. Рядом с каждой койкой стояла обветшалая тумба. На нескольких из них не хватало дверцы, еще парочка перекосилась, в остальных я не досчитала одного или двух выдвижных ящиков. Рядом с одной из женщин стоял тучного вида мужчина в неизменном белом халате. Она активно жестикулировала и эмоционально что-то ему докладывала. Мужчина периодически кивал головой, скрипел ручкой в своем блокноте и поправлял сползающие к кончику носа очки. Его макушка игриво бликовала на солнечном свете.       Мочевой пузырь настойчиво давал о себе знать. Я встала и обмотала свои ноги простыней, прикрыв тем самым оголенную промежность. Аккуратно посмотрела сначала направо, затем налево. Головокружение наконец-то отступило, а вакуум в голове немного рассосался. Ноги неуверенно, но все же твердо стояли на шершавом полу. В нескольких шагах от койки маячила приоткрытая дверь. Я аккуратно переставила одну ногу в этом направлении, надеясь поскорее облегчить свою нужду. Было принято решение двигаться медленно и осторожно — не стоило так сразу доверять своему телу.       — О, посмотрите, кто наконец-то соизволил проснуться. — несомненно это был тот самый раздражающий голос, который я слышала перед отключкой.       Повернувшись на звук, я увидела девушку лет двадцати пяти, которая расположилась на противоположной койке.       Спутанные длинные черные волосы доходили ей до самого пояса. Она была в короткой красной майке и джинсовых шортах. Казалось, что девушка не ела несколько дней — кожа туго обтягивала кости и имела землистый оттенок.       — Чего молчишь, суицидница? — она скорчила недовольную гримасу. — Сигареты есть у тебя? Ужасно хочется курить.       — На мне даже трусов нет, о чем ты вообще. — слышать собственный голос казалось непривычно.       Продолжать этот странный диалог не было ни желания, ни сил. Концентрация меня подвела, и я слегка покачнулась, но смогла устоять на ногах. Сделав еще один аккуратный шаг, я оказалась чуть ближе к своей цели.       — Эй, ты не груби мне, — она встала с кровати и направилась в мою сторону. С прищуром посмотрев на собеседницу, я тяжело выдохнула и протянула вперед руку. Та дотянулась до желанной стены и мне удалось на нее упереться. Уже лучше. Осталось совсем немного, и получится достигнуть своей цели. Собеседница подошла ко мне вплотную.       — Слушай, что вообще с тобой такое?       — Неудачный день, наверное.       — Я Ника. Передозировка метадоном, — она осмотрела меня с ног до головы. — Нет, ну правда, как ты тут оказалась? Судя по некоторым признакам, тебе это место не очень подходит. Не принимай только близко к сердцу, — ее нос принял сморщенное состояние.       — Транквилизаторы, — я на секунду запнулась, — и алкоголь. — Об остальном было принято вполне обоснованное решение умолчать.       — А что, с первого раза не получилось? — Она жестом указала на мое левое предплечье.       — Это оказалось немного сложнее, чем может показаться, — мочевой пузырь начинал кричать все громче о своей потребности. — Слушай, мне правда нужно в туалет. Давай поговорим потом, если захочешь?       Видимо, я использовала свой максимум, участвуя в этом разговоре. Тело резко накрыла усталость, а думать о чем-либо становилось все сложнее. Ноги опять начали дрожать под весом истощенного тела.       Ника равнодушно пожала плечами и пошла в сторону своей койки.       Приоткрыв дверь в уборную чуть шире, я опасливо сделала первый шаг внутрь маленькой комнаты. Бежевый кафель, душевая без шторки, треснутая раковина и на удивление целый унитаз. Увидев последний, я двинулась в его направлении. В этот момент кто-то схватил меня за руку и потянул на себя, заставляя выйти из такого желанного места.        — Что же вы не дали мне знать, что проснулись? Вам нельзя вставать с постели. Вернитесь, пожалуйста, на место, — обернувшись, я увидела сверкающую на солнце лысину. Это уже начинало серьезно напрягать.       — Можно мне сходить в туалет, в конце-то концов?       — Я должен попросить вас в этом случае не запирать дверь. На всякий случай.       — Вы же в курсе, что это унизительно?        Доктор в немом удивлении приподнял брови.       — Увы, но я вынужден настаивать.       Смерив его своим самым недовольным взглядом. Я прошла вглубь комнаты, скинула с себя простыню и умостилась на унитаз. Лысина все так же продолжал на меня смотреть. Демонстративно оторвав кусок туалетной бумаги, я просунула руку между своих ног. Лысина на несколько секунд отвернулся. Смыв воду, я подняла простыню и прошла обратно к своей койке.       — Ну и что будет дальше?       Он посмотрел в мою медицинскую карту. Та, на удивление, оказалась довольно пухлой.       — Я наблюдаю за вашим физическим состоянием, остальное не в моей компетенции, — он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. — На днях, когда основная часть токсинов выйдет из вашего организма, вас навестит назначенный психиатр. Пока не могу сказать, кто именно это будет — сам не знаю.        Я повернулась и посмотрела в окно. На небе не было ни единого облака. Нужно было выбираться отсюда.       — Чуть позже сюда придут два полицейских. Они хотят вас о чем-то расспросить. И, еще один момент, — казалось, на какой-то миг Лысине стало неловко. — Ваша мать ожидает встречи с вами с самого утра. Сейчас я поставлю вам капельницу, а после вы сможете со всеми встретиться.       — Это обязательно? — я вернула все свое внимание доктору и посмотрела прямо в его маленькие опухшие глазки.       — Боюсь, что так. Не прошло и часа, как в камеру вошли двое полицейских. Один из них был на порядок младше другого. Подростковая угревая сыпь на его лице еще местами давала о себе знать. Он практически не разговаривал. — Гермиона, как вы себя чувствуете? — другому представителю магловской власти было где-то немного за пятьдесят. От него пахло табаком и мускусом.       — Спасибо, неплохо. Младший постоянно смотрел в стену и молчал. Мальчишке явно было некомфортно находиться здесь. Интересно, дело во мне, или во всей этой ситуации в целом. Второй заговорил снова.       — Хорошо, тогда, пожалуй я начну.       Он открыл небольшую записную книжку на пружинке и начал активно перелистывать страницы. Почти все, кто разговаривал со мной в последние несколько дней имели эту дурацкую привычку — смотреть в свои блокноты. Скорее всего, им было неловко смотреть на меня. Ну или они действительно не понимали, о чем и как со мной разговаривать. Скорее всего все эти бумажки служили своеобразным психологическим щитом.       — У нас есть информация о доведении вас до попытки суицида. По законам Великобритании, это преступление, предполагающее уголовную ответственность, — казалось, что мужчина даже не дышал, пока тараторил свою речь.       — Я совершенно не понимаю, о чем вы.       — Так же в вашей крови выявлены следы запрещенных на территории нашей страны веществ, — он наконец-то перестал перелистывать свой блокнотик, и уперся в него глазами. — Некоторые из них и вовсе определить не удалось.       — Я все так же не понимаю, о чем вы говорите, — боковым взглядом я заметила, как Ника напряглась, прислушиваясь к нашему разговору.       Мужчина нахмурился, наклонился чуть ближе ко мне, и заговорил, несколько понизив тон своего голоса.       — У нас хватает материалов, чтобы завести на вас дело, и наконец-таки разобраться во всей этой ситуации, — он выпрямился и продолжил. — Но, учитывая молодой возраст, нам не хотелось бы портить вам дальнейшую жизнь. Переговорив с вашими врачами, мы пришли к некоторому решению, — он внимательно смотрел мне в лицо, пытаясь уловить малейшее движение мышц, которое говорило бы о моем состоянии. — Вы можете сразу после выписки из данного отделения проследовать в психиатрическое, либо же вас ждет изолятор временного содержания.       — Будто вы оставили мне выбор.       — Вы должны дать четкий ответ, — мужчина тяжело выдохнул. — Вам уже есть восемнадцать, так что будет необходимо подписать некоторые бумаги, подтверждающие ваше согласие на прохождение дальнейшего лечения.       Я кивнула головой.       — Так намного лучше.       Это все выглядело до ужаса смешно. Складывалось впечатление, что весь диалог был кем-то подстроен. Смысл происходящего до меня в целом доходил, но какой прок от всего этого служителям закона — абсолютно непонятно. Чувство, что меня обвели вокруг пальца. Больше люди в полицейской форме передо мной не появлялись.       Матери позволили зайти, не ограничив во времени. Она принесла мне немного одежды, сигарет и еды. Разговор плохо ладился. Наверное, она не знала, как подступиться ко мне, а я не сказать, что была расположена к общению.       — Твои друзья обивают пороги больницы все эти дни. Я сказала им, что пока ты не принимаешь посетителей. Если захочешь кого из них увидеть, то просто дай мне знать.       — Кто именно? — от волнения немного скрутило желудок.       Мать нахмурилась, и на несколько секунд замолчала, вспоминая имена моих знакомых.       — Милли. Она передала тебе пакет. Я не стала его приносить, там лишь грязные вещи и сырые полотенца. Джинни очень хочет поговорить с тобой. Я не знаю, о чем именно, — мать отрицательно помотала головой, пресекая возможные вопросы. — Но намерения у нее довольно серьезные. Не думаю, что ты готова к диалогу с ней.       — Извинись от моего имени перед Милли. Наверняка я заставила ее пройти через ужасные вещи. Но к встрече пока не готова — подобные слова дались мне с трудом. — Был еще кто?       — Да, Люси пришла сразу в клинику. Она была очень зла, что ее не пустили к тебе. Приходит каждый божий день и ругается на персонал из-за этого. Но мы с ней ни разу не разговаривали, мне это сказали на вахте.       С Люси мы лишь единожды поговорили по душам. Она любила девочек и у нее были очень длинные красивые волосы. Она не была моей подругой, но она пыталась пробиться ко мне в палату. Это вызывало смешанные чувства.       — О, точно! — она полезла в свою сумку и начала копошиться. Пошарив рукой, мама вытащила книгу и протянула мне. — Это передала тебе Джинни.       Я взяла предмет и повертела в руках. — Откуда она знает, что я здесь?       Мама неопределенно пожала плечами.       Я посмотрела на обложку — Герман Гессе. На первой странице неаккуратным почерком было нацарапано небольшое послание.       Ты предала меня, я предала тебя, и между нами пролегла эта пустота, которую не стоит заполнять словами. Но, возможно, эта книга — это хоть какой-то способ что-то сделать. Я не ждала, что ты вернешься, и не ждала, что ты вдруг будешь искать прощение. Я сама не прощаю до конца.       Но я знаю, что ты не дура, и что в этой книге есть ответы, которые мы обе пытались найти, пока не потеряли всё. Читай, если хочешь. Может быть, эта история о Степном волке в который раз будет тебе полезна. Будь жива. Д."       Впервые с момента пробуждения у меня возникло желание. До зуда в ладонях захотелось открыть книгу и впиться глазами в текст. Кое-как сдержавшись, я любовно прижала подарок к груди.       — И позови Джинни. Мне нужно с ней поговорить. ***       Ее тело подстраивалось под звуки гремящей музыки и плавно двигалось. Блестящий топ отражал свет, который излучали стробоскопы и красиво переливался. Он туго обтягивал немаленькие груди Джинни, которые точно притягивали к себе внимание всех мужчин в радиусе нескольких метров. Ее накрученные рыжие волосы подпрыгивали во время движения, а глаза были прикрыты. Она самозабвенно танцевала, и я не могла оторвать от нее глаз.       Высокий мужской силуэт оторвался от барной стойки и двинулся в ее сторону. Мужчина подошел со спины, положил руку ей на талию и начал повторять ее движения. Казалось, мою подругу это нисколько не смущало. Она повернулась к нему лицом, прижимаясь к мужскому телу теснее. Джинни все так же не открывая глаз продолжала танцевать.       Я опрокинула в себя рюмку водки и поставила ту с грохотом на барную стойку. Этот звук потерялся в хрипах ночного клуба. Спустя еще несколько треков Джинни оторвалась от мужчины и пошла в мою сторону.       — Текилу, пожалуйста! — несмотря на затяжные танцы, она не казалась запыхавшейся. Ее кожа была слегка влажной, но и только. Взяв свою рюмку из рук бармена, она повернулась ко мне. Ее карие глаза с расширенными зрачками казались бесконечными.       — Ты чего не танцуешь? — ей приходилось кричать.       Я просто пожала плечами. Мне не хотелось танцевать, мне хотелось стоять вот так вот, облокотившись о барную стойку и медленно пить. Хотелось размеренно и глубоко дышать, рассматривая все детали потрепанного клуба и его посетителей.       — Как его зовут?       — Я без понятия, — она улыбнулась, — но он настойчиво пытается меня поцеловать.       — Это неудивительно! — я искренне рассмеялась, — А ты чего? Со стороны, не скажешь, что он тебе не нравится.       Она сморщила свой носик и странно на меня покосилась.       — Боюсь, Гарри такого не оценит.       Я задумалась и уставилась на опустошенную рюмку водки.       Существует ли вообще общее мерило человеческих взаимоотношений? Их связь нельзя даже с натяжкой назвать здоровой или многообещающей. Постоянные крики и драки изначально были фундаментом общения двух людей. Несколько раз в неделю я ночевала у Джинни, и ни разу не видела, чтобы Гарри спал дома, рядом с ней. Я приходила, забиралась под одеяло, прижималась к ее телу и слушала тихие всхлипы подруги. Утром мы пили кофе как ни в чем не бывало, после чего собирались и шли по своим делам. Иногда он все же приходил домой и они разговаривали. Постепенно градус разговора повышался, доходя до крайней точки. Довольно часто к диалогу присоединялись звуки разбитой посуды и другой грохот непонятного происхождения. На этом моменте я, как правило, выскальзывала из квартиры, чтобы не накалять обстановку еще больше. По определенным причинам моя персона в последние годы не нравилась Гарри, он думал, что я плохо влияю на его девушку. Спустя несколько часов я возвращалась. Видок подруги, как и обстановка вокруг, обычно оставляли желать лучшего. Я аккуратно пробиралась через устроенный двумя людьми хаос на кухню и садилась на стул. Джинни доставала шкатулку, в которой хранила дурман траву и бутылку огневиски. Тишина нас преследовала еще несколько часов.       — Видимо, я просто все неправильно поняла, — вряд ли стоит как-то раскручивать эту тему дальше. — Пошли потанцуем вместе.       Я опрокинула в себя еще одну рюмку и потянула Джинни в сторону остальных танцующих людей на площадке.       Улыбнувшись, я качнула бедрами и пустила руками волну, пытаясь привлечь ее внимание к себе. Подруга засмеялась и начала повторять мои движения. Это и правда несколько отвлекало. Она обняла меня, и поцеловала в макушку. Внутренний узел развязался и губы растянулись в улыбке. Я подняла голову к потолку и расслабленно начала танцевать, полностью отдаваясь движениям и музыке.       Наши совместные танцы спровоцировали еще несколько мужчин подойти к нам. Я не обманывалась и понимала, что вероятнее всего их привлекала Джинни, я же в отличие от нее была абсолютно плоской, но, тем не менее, даже мне довелось выдать парочку грубых отказов.       Несколько минут спустя я развернулась на каблуках и снова двинулась в сторону бара. Мое прежнее место занял мужчина лет тридцати, поэтому я встала рядом и перегнулась через барную стойку.       — Можно мне повторить?       Бармен улыбнулся и протянул мне очередной шот. За те несколько раз, что я уже появлялась тут, он запомнил мое лицо и неизменные предпочтения в алкоголе. Я знала, что его зовут Том. И он ни раз делал мне двусмысленные намеки. Том был не в моем вкусе — слишком низкий и глуповатый, но рюмку всегда наполнял до краев.       Осушив свою порцию, я сползла со стойки и повернулась лицом к танцполу. Краем глаза я заметила, как новоявленный сосед пристально рассматривает меня. Намечался неплохой и многообещающий вечер.       — Могу я угостить тебя?       Я осмотрела собеседника с ног до головы.       — А почему бы и нет, — я слегка улыбнулась и наклонила голову. — Но с тем условием, что ты представишься. Я не принимаю подарки от незнакомцев.       Его смех оказался слегка хрипловатым. Мне как раз нравился именно такой.       — Я Макс, — он подал знак бармену и снова посмотрел на меня.       У Макса были голубые глаза и русые волосы. Моя макушка доходила ему до подбородка. На фоне суетящегося за баром Влада он выглядел особенно выигрышно.       — Что ты здесь делаешь, Макс? Ищешь девочку на вечер? Или отвлекаешься от будничного быта?       — Скорее второе. Я здесь кто-то вроде организатора мероприятий.       — А, круто.       В клубах со временем начинаешь все делить на два, а то и на три, поэтому подобная информация была для меня не особо значима. Чаще всего люди здесь пытались произвести впечатление друг на друга, а я старалась не отставать. Для каждого нового знакомства я придумывала новую себя. Это было что-то вроде игры, которую я вела скорее с самой собой. Кем бы я была, если бы мою жизнь окружили другие обстоятельства. Если бы не было магии, если бы не было войны, если бы я не была Гермионой Джин Грейнджер. Возможно, архитектором или научным сотрудником. Известным художником или консультантом в магазине. Я нанизывала на ниточку те или иные события, начиная с нового имени. Мне нравилась эта игра, она заставляла меня ненадолго забыть то, что на самом деле я уже ровным счетом ничего из себя не представляю. Просто животное, рожденное для того, чтобы адаптироваться к окружающей реальности и выживать. Макс выжидающе посмотрел на меня.       — Теперь твоя очередь, красотка, — от такого обращения меня замутило.       — Тара, — я заставила свои губы изогнуться в улыбке. Надеюсь, это не было похоже на то, что меня одолел инсульт.       — Очень приятно, Тара, — он наклонился чуть ближе ко мне. — Может, продолжим наш диалог в другом месте? Где чуть тише?       — Макс указал в сторону приватных кабинок.       — А почему бы и нет, — я пожала плечами. Мне не терпелось рассказать новую историю.       Я приехала к Джинни домой уже под утро. Она проснулась, сделала нам кофе и приготовила завтрак, но демонстративно не разговаривала со мной. В начале вечера я пообещала не уезжать без нее. Подруга никогда долго не обижалась на меня — она была вспыльчивой, но очень быстро отходила.       Я отпила из кружки.       — Я теперь Тара. Дизайнер интерьера. Джинни не удержалась и громко рассмеялась.       — Не запутайся, главное, — она села на стул и натянула свою огромную домашнюю футболку на колени.       — Я начала вести записи, — нахмурившись, я уткнулась глазами в свою кружку. — Изучаю их перед каждой встречей. Не хотелось бы попасть в просак.       На кухне раздался еще один взрыв смеха. Джинни развлекалась от души.       — Ты просто нечто, — подруга утерла слезы и постаралась успокоиться. — А он что из себя представляет?       — Сказал, что состоит в каком-то комитете какого-то университета, — я пожала плечами. — Еще у него магазин. Но ты же знаешь, это всегда сомнительно .       — Какой магазин? — она казалась заинтересованной.       — Сексшоп. Вся его квартира доверху завалена всякими приблудами такого рода, — я повела рукой, как бы обозначая масштаб трагедии.       Ее смех был как бальзам, я невольно улыбнулась сама.       Кафель под моей щекой был холодный и влажный. Я лежала на полу, но никак не могла вспомнить, как именно здесь оказалась.       Мертвой хваткой вцепившись в раковину, я приподнялась и уставилась на собственное отражение. Мне не приходилось сталкиваться с этим человеком ранее. Кудрявые волосы свалялись и напоминали собой один большой колтун, который слегка касался плечей. Губы потрескались в разных местах, а все лицо было покрыто красными пятнами. Я посмотрела в глаза этому отражению. Казалось, оно над чем-то смеялось.       Раздался настойчивый стук в дверь.       — Сколько ждать то можно, полчаса там торчишь. Другим тоже надо. — это точно была Ника, ее ни с кем другим не спутаешь.       — Я сейчас выйду. Дай мне минуту.       Она ударила в дверь ногой, но после этого стало тихо.       Я выкрутила на полную вентиль. Он неприятно скрипнул. Из крана полилась грязная холодная вода. Дрожащими руками я зачерпнула немного и умыла лицо. Подняв голову, я увидела, что отражение все так же смеется надо мной.       Развернувшись, я сделала первый шаг по направлению к двери, ноги предательски дрожали. Раз.       Так больше продолжаться не может. Необходимо разобраться в своем состоянии. Все становится намного понятнее, если выявить причинно-следственную связь. Два. Можно взять линейку и нарисовать прямую, протяженностью примерно десять сантиметров, после чего сопоставить ее с определенным отрезком времени, отметить точки А и Б, которые указывали бы на начало истории и ее кульминацию. Далее необходимо каждые несколько миллиметров отмечать события, которые и привели нас в конкретную точку Б. Три. И чем длиннее отрезок – тем понятнее и логичнее становится все то, что окружает тебя прямо сейчас. Так проще принять реальность. Понимание, что все не резко рухнуло на голову в один прекрасный безветренный вечер, а вполне размеренно наполняло твою жизнь день за днем, пока не стало очевидным и необратимым.       Досчитав про себя, я открыла дверь и вошла в палату. Ника стояла напротив. Она окинула меня недовольным взглядом, оттолкнулась от стены и прошла в туалет, довольно сильно при этом задев меня плечом. Дверь за ней захлопнулась и я выдохнула.       Терапевт, наблюдающий за моим физическим состоянием, прописал мне капельницы и шесть видов таблеток. Некоторые из них необходимо было принимать три раза в день. По предварительному назначению психиатра, каждый день мне приносили девятнадцать плоских кружочков разного размера. Итого от двадцати до тридцати таблеток. Все это было довольно болезненно глотать распухшим и саднящем горлом.       Приняв очередную порцию лекарств из рук медсестры, я закинула все в рот и проглотила. Стакан воды, стоявший на прикроватной тумбе, остался при этом нетронутым.       Есть теория, что ад - это сказка, которой пугают необразованных людей. Вероятнее всего, такое предубеждение сложилось для того, чтобы держать людей в рамках морали, когда централизованной власти и еще не существовало.       Маленьким детям вдалбливали в головы то, что нельзя переедать, брать чужое, убивать и вести разгульный образ жизни, потому что из-за этого они будут гореть в геенне огненной. Дети взрослели, становились мужчинами и женщинами, возможно, они уже и не верили в существование целой вселенной под землей, но из привычки продолжали следовать правилам.       Я схватила стакан, залпом выпила воду и с силой зажала уши руками, изо всех сил стараясь заглушить болезненные мысли в своей голове. До меня медленно начала доходить одна мысль. Ад — это не метафорическое место, которое обещает вечные муки. Ад — это то, что окружало меня здесь и сейчас.       На пятый день моего пребывания в токсикологическом отделении двое крепких мужчин привели под руки взрослую женщину. Посреди ночи они втащили ее в нашу камеру и кинули на кровать, которая стояла прямо возле окна. За странной троицей семенила медсестра. Ее я видела впервые. Вообще персонал в нашем отделении надолго не задерживался. Мало кого мне удавалось увидеть более двух раз. Скорее всего их направляли к нам из-за каких-то проступков. И, заслужив прощение, они покидали комнату с решетками и никогда больше здесь не появлялись.       Скрип открывающейся двери разбудил меня. Сев на кровати, я осмотрелась. Все остальные жители камеры мирно посапывали под своими теплыми одеялами. Женщина лежала на своей койке с широко раскрытыми глазами в тот момент, когда те двое стояли над ней и громко смеялись. Медсестра скучающим видом оглядела комнату и остановилась глазами на мне.       — Следи за ней. Если уснет до рассвета, то уже не проснется.       До меня слабо доходил смысл сказанных слов.       — Что это значит?       — Ровно то, что я сказала, — женщина брезгливо поморщилась и пошла в сторону выхода.       После того, как за странной компанией закрылась решетчатая дверь, я подорвалась и подбежала к новой пациентке. Ее трясло, а глаза, казалось, повылазили из орбит. Она издавала неразборчивое мычание. Как же мне не хватало сейчас моей палочки.       — Эй, что с вами? — я потрясла ее за плечо, но ответа не последовало.       Спустя пару минут непрекращающейся тряски ее наконец-то отпустило. Лишь когда ее глаза начали медленно закатываться, я поняла, что это было только начало самой длинной ночи, которую мне доведется провести в больнице.       У нее были блондинистые короткие волосы, нос картошкой и целая россыпь мелких мимических морщин вокруг глаз. Скорее всего эта женщина когда-то много улыбалась.       Ее глаза закрылись, а тремор полностью утих. Под чем бы она ни была, ее начало отпускать. Предприняв еще одну попытку достучаться, я поняла, что женщина абсолютно никак не реагирует на меня. Грудь вздымалась все реже.       Нащупав пульсирующую точку на ее шее, я обнаружила, что сердце незнакомки замедлило ритм. Меня охватила паника. Набрав стакан холодной воды, я выплеснула его содержимое ей на лицо и помчалась к решеткам, огораживающим камеру от общего коридора. Через пять минут громких криков о помощи голос охрип. Еще через пять минут я поняла, что никто сюда не придет. Это место было проклято в глазах сотрудников больницы, мы были по большей части предоставлены сами себе.       Кажется, в последующие четыре часа я вылила на нее не менее пяти литров ледяной воды — это единственное, что помогало удержать сознание женщины хотя бы в зачаточном состоянии. Это не позволяло ей уснуть. Периодически тремор возвращался, иногда она пыталась заговорить со мной, но из этих звуков мне ни разу не удалось ничего разобрать. В конечном итоге с тонкого матраса начала капать вода, отбивая четкий размеренный ритм о старый разбитый кафель.       Ночь, стоящая за стенами клиники спасала. В темноте и своеобразной тишине я не чувствовала себя так потеряно. Через решетки пробивался легкий свет, а помещение наконец-то остыло после жаркого летнего зноя. Я чувствовала себя собой, не смотря на обстоятельства и чрезмерную усталость. Здесь я была тем, кем на самом деле являюсь. Здесь ожидали от меня всего того, на что я в действительности была способна. Дышалось легко, воздух наполнял и раскрывал мои легкие. Я ощущала себя живой.       С наступлением утра через окно нашего отделения начали пробиваться первые лучи солнца. К этому моменту усталость свалила меня и я уснула. Наверное, это была самая большая ошибка, которую я совершила в данных стенах.       Когда я проснулась, женщина уже успела обмочиться. По ее ногам струилась желтая жидкость и впитывалась в и без того напрочь промокший матрас. Глаза закатились, а лицо побагровело. Из ее рта доносились хрипящие звуки. К прутьям, которые ограничивали доступ к оконному стеклу, был привязан один конец простыни, второй же плотно обхватил шею моей подопечной. Ее конечности дергались в конвульсиях.       Оторвавшись от оцепенения, я, словно в бреду, поднялась и забралась с ногами на койку, протягивая руки к удавке. Как бы я ни старалась, из-за сильного натяжения тряпка не поддавалась.       — Ну давай же, дорогая, помоги мне. Простыня скрипела, а тело, висящее на ней, покачивалось. От резких и безуспешных попыток несколько ногтей отошли от моих пальцев. Те начали кровоточить, но боль не ощущалась.       Мне хотелось спасти ее. Снять с петли и поговорить обо всем на свете. Откуда эти ее мелкие морщинки, какие фильмы и книги она любит, кем работает и о чем мечтает. Может, у нее есть дети, или даже внуки? Мне казалось, если я вытащу ее из этой чертовой удавки, мы вместе сможем найти причину жить дальше. Наверное, именно об этом я и шептала ей на ухо, дергая за простыню.       Осознав, что мои действия бесполезны, я бросила простынь и схватила ее за бедра, приподнимая тело. Поймав баланс на промокшей койке, левой рукой я дернула ткань еще несколько раз.       Мы рухнули на кровать. Ее тело оказалось на мне и оно было очень тяжелым. Нащупав нужную точку, я проверила ее пульс. Женщина была жива. Она была жива и ее грудь легонько вздымалась под больничной рубахой. Почувствовав влагу на щеках, я провела по ним пальцами. Жидкость переливалась в лучах утреннего солнца. Мне захотелось попробовать ее на вкус.       Когда спустя пару часов в палату вошла женщина в халате, оповещая о завтраке и очередном приеме лекарств — я открыла глаза. На койке у окна лежал абсолютно сухой матрас, который плотно обтягивала свежая накрахмаленная простынь. Ночной гостьи в палате уже не было, а соседки странно косились на меня.       Я так и не узнала, как именно звали ту женщину, и какие именно препараты вызывают подобное состояние.       Наши вопросы в этих стенах почти никогда не находили ответов.