Когда спаситель стал спасённым

      Токио встретил ранние сумерки ноябрьским дождём. Он был не холодным, но назойливым и моросящим, застилающим стекла машин и витрины магазинов грязноватой пеленой. В таком свете город казался размытой акварелью, где яркие неоновые краски растекались в серость.       В Столичном токийском магическом техникуме было тихо. Учебный день давно закончился, и большинство студентов разъехалось по заданиям или разошлось по комнатам. Только из глубины здания доносились ритмичные удары, вероятно, Маки отрабатывала удары на тренажёре, не обращая внимания на время суток или Годжо боролся с дверью, которая открывалась «на себя».       В лазарете же пахло стерильной чистотой, антисептиком и подспудной, едва уловимой тоской. Воздух был неподвижен и тяжёл. Иэйри Сёко стояла у раковины, бездумно наблюдая, как струя воды смывает в слив пену с её длинных, ухоженных пальцев. Она мыла руки уже в третий раз подряд, хотя последнего пациента — Тогэ Инумаки с вывихнутым на тренировке плечом. — она отпустила больше часа назад.       Она чувствовала себя выжатой. Не усталой, не измотанной — именно выжатой, как лимон, от которого осталась лишь сухая, сморщенная кожура. Каждое движение требовало невероятных усилий, будто её конечности были наполнены не кровью, а свинцом. Мысли текли вязко и медленно, цепляясь за края сознания и тонуя в густом тумане апатии.       Она почти не ела последние дни. Мысль о еде вызывала лёгкую тошноту. Организм существовал на воде, чёрном кофе и авральном режиме работы, выжимая из себя последние соки. Даже курение, обычно приносившее минутное расслабление, сейчас казалось бессмысленным ритуалом. Пачка сигарет лежала в кармане халата нетронутой с утра.       Её взгляд скользнул по безупречно чистым поверхностям, по стеллажам с лекарствами, по застеленной койке. Всё было на своих местах.       Всё, кроме неё самой.       Она словно наблюдала за собой со стороны, — вот женщина в белом халате моет руки, вот она подходит к столу, вот садится на стул и замирает, уставившись в одну точку на стене.       Безразличие. Оно пропитало Иэйри насквозь, как яд. Раньше Сёко хоть как-то старалась его скрывать за маской циничной насмешливости, теперь же не было даже на это сил. Когда тот парень с вывихом зашёлся криком от боли, её единственной мыслью было: «Поскорее бы это закончилось». Не «надо помочь», не «блин, достали», а именно — «поскорее бы это закончилось». Руки сами сделали всё необходимое, профессионально, быстро, без единой ошибки, но души в этом не было. Только автоматизм выученных до совершенства движений.       Дверь в лазарет скрипнула. Иэйри даже не повернула голову. Посетители были частью рутины.       «— Сэнсэй? Вы здесь?»       Голос был знакомым — молодым, грубовато-добродушным.       Итадори Юджи.       Сёко медленно, с некоторым усилием, перевела на него взгляд. Он стоял на пороге, промокший под дождём, с каплями воды на розовых волосах. В руках он сжимал два контейнера с едой.       — А, Итадори. — её собственный голос прозвучал чужим, плоским и безжизненным. — Опять закрытый перелом?       — Нет, всё в порядке! — он улыбнулся настолько, насколько позволяли мышцы, но улыбка тут же немного сникла, когда он получше разглядел врача. — Я… просто проходил мимо. Решил заглянуть, потом подумал получше и принёс Вам поесть. Вы же, наверное, ещё не ужинали?       Она хотела отказаться, сказать, что не голодна, что он не должен был беспокоиться, но слова застряли где-то в горле. Врач лишь пожала плечами, что можно было принять за знак согласия.       Юджи, воодушевлённый таким ответом, шагнул вперёд и осторожно поставил контейнеры на стол.       «— Это из той лапшичной, что недалеко от входа в техникум. Вы как-то говорили, что она вам нравится. Я взял удон с темпурой, как Вы любите».       Он приоткрыл крышку одного из контейнеров, и аромат тёплого бульона, гречишной лапши и слегка поджаренного во фритюре креветочного темпура разлился по комнате, на секунду перебив запах антисептика.       Сёко машинально потянулась за пачкой сигарет.       — Спасибо. — буркнула она, доставая одну. — Отложу на потом.       — Вы должны поесть, сэнсэй. — настойчивость в его голосе была мягкой, но твёрдой. — Пока горячее. Вы сегодня выглядите… очень уставшей.       «Уставшей» было слишком мягким словом. Она выглядела измождённой. Тёмные круги под глазами, которые не скрывал ни грамм безупречного макияжа, проступали как синяки. Кожа была бледной, почти прозрачной. Даже всегда безупречный халат казался помятым.       — У всех бывают такие дни, Итадори. — шаман всё же закурила, сделав глубокую затяжку. Дым щекотал лёгкие, но не приносил привычного успокоения. — Не забивай голову.       Юджи не ушёл; придвинул другой стул и сел напротив, устроившись поудобнее, показывая, что намерен пробыть здесь длительный отрезок времени. Раньше Иэйри бы усмехнулась.       «— Тогда я посижу с Вами. — бодро произнёс Итадори Юджи. — Есть в одиночестве как-то не очень».       Она хмыкнула сквозь дым, но не стала прогонять его. Его навязчивость была странно… ненапряжной. В ней не было давления, только тихое, упрямое участие.       Юджи открыл свой контейнер, он взял себе рамен, и принялся есть с присущим ему звериным аппетитом. Он не пытался больше заговаривать с ней, просто сидел и ел, изредка бросая на неё взгляд, полный неподдельной заботы.       Сёко смотрела на парящий над контейнером парок. Рука сама потянулась к палочкам. Она накрутила на них немного лапши и медленно, почти не чувствуя вкуса, отправила в рот. Еда была безвкусной, как картон. Тепло медленно разливалось по желудку, и это было хоть что-то, хоть какое-то физическое ощущение помимо всепоглощающей тяжести.       Она съела ещё несколько мотков, потом попробовала темпуру. Хрустящая корочка отдавала маслом и креветкой. Вкус начал пробиваться сквозь пелену апатии.       — Спасибо.— повторила она тише, уже с каплей искренности.       — Не за что, сэнсэй! — мигом просиял первокурсник, словно она вручила ему золотую медаль.       Они доели молча. Юджи убрал оба пустых контейнера в пакет, аккуратно сложив их, словно это было что-то ценное.       — Может, чаю? — предложил он.       — Не надо возиться.       — Да мне не трудно. — парень направился к небольшому кулеру и электрическому чайнику, стоявшему на отдельном столике. Он двигался по лазарету с уверенностью человека, который бывал здесь слишком часто, и знал, где что лежит.       Пока чайник закипал, Сёко докурила сигарету. Головная боль, тупая и навязчивая, которую она игнорировала весь день, начала заявлять о себе громче, сдавила виски стальным обручем. Иэйри прикрыла глаза, пытаясь отогнать боль, но это не помогло.       — Сэнсэй? Всё хорошо?       — Мигрень, — коротко бросила врач, не открывая глаз. — Само пройдёт.       Она услышала, как он наливает кипяток в чашки, кладёт заварку. Через мгновение Юджи осторожно поставил перед ней чашку с зелёным чаем.       — Может, вам полежать? — голос звучал встревоженно.       — Не надо. Просто посижу.       Она сделала глоток горячего чая. Обжигающая жидкость немного отвлекла от боли. Сёко открыла глаза и увидела, что Юджи смотрит на неё с таким откровенным беспокойством, что ей стало почти неловко.       — Итадори, хватит на меня пялиться. Иди уже, дел у тебя, наверное, полно.       — Сейчас самое важное дело — убедиться, что Вы в порядке. — заявил он с той простой, неопровержимой искренностью, которая была его визитной карточкой.       Сёко хотелось огрызнуться, отшутиться, послать его куда подальше — сделать что-то, чтобы отгородиться от этого пристального, тёплого внимания, которое вдруг стало болезненным, но сил не было даже на это.       — Я в порядке. — сказала она глухо. — Просто выгорела. Бывает с людьми моей профессии.       Слово «выгорела» повисло в воздухе, такое точное и такое беспомощное. Оно описывало всё и ничего одновременно.       — Что… что это значит? — спросил Юджи, наклонившись вперед. Он не делал вид, что понимает. Он действительно хотел знать.       — Это когда… всё равно. Когда ничего не хочется. Когда смотришь на человека, которому должна помочь, и не чувствуешь ничего. Ни жалости, ни сострадания, ни даже раздражения. Просто пустота. И усталость. Постоянная, свинцовая усталость.       Она не планировала говорить это. Слова потекли сами, подогретые тишиной, тёплым чаем и его молчаливым, непредвзятым присутствием. Юджи слушал, не перебивая. Его большие, обычно такие беззаботные глаза, были серьёзны.       «— Это из-за того, что нас тут мало? — тихо спросил он. — Из-за того, что все постоянно ранятся и умирают?»       Сёко горько усмехнулась.       «— Отчасти. Конвейер. Поступил, починил, выпустил. А потом он снова ломается. Или ломают его. Или он вообще не выживает. И так по кругу. Бесконечно».       Она посмотрела на свои руки — инструмент, который чинил, спасал, возвращал к жизни. Сейчас они казались ей чужими.       — Я стала плохим врачом, Итадори. Механиком. Ремонтником сломанных кукол. Мне на них наплевать. Я просто делаю свою работу.       — Это неправда, — твёрдо сказал Юджи. — Вы спасли меня. И Мегуми. И Нобару. И ещё многих. Вы всегда помогаете.       — Я делаю то, что должна. Автоматически. Без души. Раньше… — она запнулась, глотнула чаю. — Раньше было не так.       Она не говорила с ним о Гэто. Никто в техникуме не говорил о нём напрямую. Это была незаживающая рана, но от того не менее гниющая. Сейчас, в этой тихой, залитой неоновым светом из окна комнате, с этим странным мальчиком, который сам был ходячей трагедией, ей вдруг захотелось об этом сказать. Не всё. Не подробности. Но что-то.       — Раньше у меня был… партнёр. Мы работали вместе. Он был идеалистом. Верил, что мы можем спасти всех. Что наша техника — это дар, который нужно нести в мир. — её голос дрогнул. Она закурила следующую сигарету от предыдущей. — А я верила ему. И в него... Потом его... не стало. И оказалось, что без этой веры, без этого дурацкого идеализма моя техника — всего лишь инструмент. Холодный и бездушный, как скальпель.       Она замолчала, ожидая, что он скажет что-то банальное, вроде «мне жаль» или «он бы не хотел, чтобы Вы так себя чувствовали».       Юджи промолчал. Он просто сидел, принимая её боль, не пытаясь её уменьшить или обесценить. Он позволял ей быть. Быть уставшей, выгоревшей, разбитой.       — Я не знаю, как это — делать всё без души. — наконец сказал он. — Я, наверное, наоборот, слишком много душу во всё вкладываю. Поэтому меня все и называют идиотом. — он улыбнулся, но на этот раз улыбка была грустной. — Но я знаю, что такое пустота. После… после смерти дедушки. И после того, как Сукуна вырвал у меня сердце. Это было похоже на то, что вы описываете. Только хуже. Полная темнота, тишина и, блин, никакого «зачем».       Он посмотрел на неё, и в его взгляде была не детская наивность, а глубокая, взрослая понимающая печаль.       «— Но Вы меня вытащили. Вы нашли способ, Вы не дали мне остаться там. Так что… может быть, теперь моя очередь? Пусть я и не могу применить обратную технику, но я могу посидеть рядом, принести лапшу и послушать».       Слёзы выступили на глазах у Сёко так внезапно и так яростно, что она не успела их сдержать. Женщина резко отвернулась, смахнула их тыльной стороной ладони, размазав тушь.       — Чёрт, Итадори, хватит нести чушь.       — Это не чушь. — он настаивал мягко. — Вы — Спаситель. Но даже Спасителям иногда нужно, чтобы их спасли. Хотя бы иногда.       Она не смогла ничего ответить. Ком сдавил горло. Головная боль достигла пика, превратившись в раскалённый гвоздь, вбитый в правый висок. В глазах помутилось. Она слышала, как со стуком падает на пол её сигарета, и почувствовала, как всё плывёт.       «— Сэнсэй?!»       Голос Юджи прозвучал как сквозь толщу воды. Она попыталась опереться о стол, но рука не слушалась. Последнее, что она ощутила, прежде чем сознание уплыло в тёмную, бездонную пустоту, — это его сильные руки, подхватившие её прежде, чем она рухнула на пол. ***       Очнулась она от тихого голоса. Кто-то говорил где-то рядом, но слова были неразборчивы. Она лежала на той самой койке в лазарете, на которую укладывала своих пациентов. На лбу и висках чувствовалась приятная, знакомое прохлада — Юджи положил ей на голову влажное полотенце.       «— …да, потеряла сознание. Нет, не надолго. Да, дышет ровно. Просто сильная усталость, я думаю. Хорошо. Спасибо, Нанами-сэнсэй».       Она приоткрыла глаза. Юджи стоял спиной к ней, уткнувшись в телефон. Он говорил с Кэнто Нанами. Разумный шаг. Нанами был одним из немногих взрослых, к кому Юджи испытывал безоговочное уважение и кто относился к нему по-отечески.       «— Она очнулась. — быстро сказал Юджи в трубку. — Хорошо, я скажу. Да, я останусь с ней».       Он положил телефон на стол и обернулся. Его лицо выражало такое облегчение, что Сёко снова стало не по себе.       — Как Вы себя чувствуете? — он подошёл к койке.       — Как выжатый лимон, который ещё и уронили на пол. — хрипло ответила она, пытаясь приподняться.       — Не надо, полежите ещё. — он мягко, но настойчиво удержал её за плечо. — Кэнто-сэнсэй сказал, что вам нужен покой. И что если через полчаса не станет лучше, он сам приедет.       — Нанами не мой врач. — буркнула она, но сопротивляться не стала. Прохладное полотенце действительно помогало сбить адскую пульсацию в висках.       — Но он старший. И он волнуется. Все волнуются.       — Все? — она иронично подняла бровь.       — Ну, я видел, как Мэй-сэнсэй сегодня утром спрашивала о вас у Годжо-сэнсэя. А Маки-сэмпай вчера сказала, что вы выглядите… э-э-э… не очень бодро.       Сёко закрыла глаза. Так вот как. Она думала, что её состояние — её личное дело. Но в этом проклятом месте, где все всех знают, ничего не оставалось тайной, даже её медленное саморазрушение.       — Великолепно. Теперь я ещё и объект для сплетен.       — Это не сплетни! — возмутился Юджи. — Это забота! Мы все одна команда. Вернее, одна семья. Иногда странная, но всё же.       Она не могла с этим спорить. Техникум и правда был своеобразной семьёй. С чудаковатыми, травмированными, опасными, но всё же связанными общей судьбой шаманами.       — Ты сказал Нанами, что останешься? — спросила она, меняя тему.       — Да, если Вы не против. Я могу посидеть тут. Почитать что-нибудь или просто помолчать, чтобы Вы не были одни.       Она хотела отказаться, сказать, что ей не нужна нянька, но мысль о том, чтобы остаться в этой тишине наедине со своей пустотой, была невыносимой. Его присутствие не давало ей провалиться обратно в ту пропасть.       — Как хочешь. — сдалась Иэйри. — Только не тараторь без остановки.       — Есть! — он почти подпрыгнул на месте от радости, что она разрешила ему остаться, но тут же сдержал порыв, вспомнив, что ей нужен покой. Он перенёс свой стул поближе к койке и уселся, приняв торжественно-сосредоточенный вид часового.       Сёко снова закрыла глаза. Тишина повисла в комнате, но теперь она не была гнетущей. Она была наполнена его спокойным, ровным дыханием, тиканьем часов на стене, отдалённым шумом дождя за окном. Это был мирный, живой звук.       Сёко Иэйри не спала, просто лежала с закрытыми глазами, позволяя телу расслабляться, а головной боли — понемногу отступать. Мысли, обычно метавшиеся, как перепуганные птицы, утихли. Оставалась только усталость: глубокая, всепоглощающая, но уже не такая безнадёжная.       Через некоторое время она услышала, как парень осторожно встал и подошёл к раковине, потом звук льющейся воды. Юджи сменил полотенце на новое, прохладное. Движения были удивительно нежными для парня его комплекции.       — Спасибо. — прошептала она, не открывая глаз.       — Всегда пожалуйста, сэнсэй.       Он снова сел. Женщина слышала, как парень перелистывает страницы — вероятно, нашёл какой-то медицинский журнал и делал вид, что читает.       — Итадори?       —Да, сэнсэй?       —Ты… не боишься? — вопрос вырвался сам собой, не отфильтрованный разумом.       —Чего? — он слегка склонил голову на бок.       —Что я… опять стану такой. Безразличной. Холодной, что буду чинить тебя, как вещь, когда тебя в очередной раз принесут с полусмерти.       Он помолчал, обдумывая ответ.       — Нет. — сказал он наконец с непоколебимой уверенностью. — Не боюсь.       — Почему?       — Потому что Вы уже не такая. Вы только что сказали «спасибо» и разрешили мне остаться. Холодные и безразличные так не делают. Они отталкивают. А Вы… Вы приняли помощь. Это многое значит.       Его простая логика была подобна лучу света в тёмной комнате. Она была настолько чистой и прямой, что в ней невозможно было усомниться.       Слёзы снова накатили на глаза, на этот раз тихие, не яростные. Они текли по вискам и впитывались в ткань полотенца. Она не пыталась их сдержать.       «— Мне так тяжело, Юджи, — вырвалось у неё шёпотом, сдавленно. — Каждый день. Просто встать с постели — уже подвиг. Посмотреть на себя в зеркало и увидеть это… это уставшее, жуткле лицо. Зайти сюда и ждать, когда принесут очередные… обломки. Я не знаю, сколько ещё смогу».       Она услышала, как он придвинул стул ещё ближе. Его рука легла поверх её одеяла, не навязчиво, а просто как знак поддержки.       «— Тогда не надо. Сегодня не надо. Сегодня Вы просто полежите, я побуду рядом, а завтра… посмотрим. Не бойся согнуться — быстрее выпрямишься. Так Нанами-сэнсэй говорит».       Один день за раз. Это она могла попробовать.       Она кивнула, всё ещё не открывая глаз, и положила свою руку поверх его. Его ладонь была тёплой, сильной, живой. Якорем, который не давал ей утонуть.       Так они и просидели ещё долго, пока дождь за окном не стих, а боль окончательно не отпустила её виски. Шаман не спала, но и не бодрствовала. Она просто была. И этого пока было достаточно.       В какой-то момент она всё же провалилась в лёгкий, поверхностный сон, не приносящий отдыха, но дающий передышку. И когда она снова открыла глаза, в лазарете горел только небольшой ночник, а Юджи сидел на своём стуле, подперев голову рукой и дремля. Он всё ещё держал её руку своей.       Он действительно остался. Не из чувства долга, не потому, что так велел Нанами, а потому, что дал слово. Потому что она была ему небезразлична.       Спаситель и Спасённый. Грань между этими ролями оказалась такой тонкой, почти несуществующей. Сегодня один вытаскивал другого из тёмной воды, а завтра роли могли кардинально поменяться, и в этом не было слабости. В этом была их странная, исковерканная, но настоящая общность.       Она осторожно высвободила свою руку. Он тут же встрепенулся.       — Сэнсэй? Всё в порядке? Вы хотите пить? — он протёр глаза, мгновенно насторожившись.       — Всё в порядке. — её голос звучал менее хрипло, более собранно. — Иди спать, Итадори. Уже поздно.       — Вы уверены?       — Да. Спасибо... За всё.       Итадори улыбнулся солнечной улыбкой.       — Не за что! Тогда я пойду, но если что, звоните! В любое время! — он встал, потянулся. — Ой, у меня всё затекло...       — Иди уже. — она сказала уже с лёгкой, едва уловимой улыбкой. Настоящей. Первой за долгие дни.       Он кивнул и направился к выходу. На пороге парень обернулся.       — Сэнсэй?       — М?       — Завтра я опять зайду. С лапшой. Договорились?       Сёко Иэйри посмотрела на его открытое, честное лицо, на котором читалась непоколебимая решимость заботиться о ней и не важно, нравилось ли ей это, или нет.       «— Договорились». — тихо согласилась она.       Он радостно кивнул и вышел, притворив за собой дверь.       Сёко медленно села на койке. Голова больше не болела. Пустота никуда не делась, всё так же клубилась внутри, но теперь в ней появилась маленькая, тёплая точка. Точка, в которой умещались вкус удона, прохлада мокрого полотенца и твёрдое рукопожатие мальчика, который сам прошёл через ад, но не утратил способности сострадать.       Она спустила ноги с койки и встала. Они уже не были такими ватными, как до обморока, но и не сказать, что готовы для спринта. Шаман подошла к раковине, посмотрела на своё отражение в тёмном окне: всё то же уставшее лицо, те же синяки под глазами. Но что-то изменилось.       Она достала из кармана пачку сигарет, посмотрела на неё и отложила в сторону. Вместо этого Сёко налила себе стакан воды и сделала несколько медленных глотков.       Завтра будет новый день. Не обязательно хороший, скорее всего, опять тяжёлый, но Иэйри не будет встречать его одна. Кто-то придёт с лапшой и готовностью просто посидеть рядом.       И этого пока было достаточно.