Где прошла граница

      Ему было всего двадцать лет от роду, когда он оказался здесь. Из художественного института дорога привела Оскара в колонию для политических заключённых, ведь тот рисовал карикатуры, поднимающие на смех режим Совета Единства. Когда ты столь юного возраста — совершеннолетний, но ещё не взрослый — ты сталкиваешься с ответственностью, лишь косвенно представляя что это такое.       Оскар считал, что он познал этот мир. Что он может насмехаться над сильными мира сего через свой художественный талант. И эта жестокая машина подавления как раз больше всего любила подавлять именно таких как он — душой всесильных, но беззащитных снаружи наивных дураков. Но в отличие от подобных ему студентов с вольными и прогрессивными взглядами на жизнь, когда Оскар столкнулся спиной с сапогом, а лицом — с асфальтом, он будто бы ни на йоту не изменил своего мнения. Его должен был поразить шок, с которым сталкиваются все в тюрьме в первый день, но он до последнего верил в какое-то чудо, которое даже не успел толком вообразить.       Клетка казалась казематом. Серые стены, одинокое окошко у протекающего потолка, дверь с решёточными ставнями, унитаз в углу, матрас на полу — как раз на уровне с мышиными норами. Режим воспринимал его крысой, точно думал Оскар.       Юный "борец" с режимом сидел на хладном полу и бил пальцем по колену в такт с воображаемыми часами в голове. Страх? Нет. Именно ожидание чуда или в принципе любого случая, способного развеять накапливающееся уныние.       И случай выпал. Жёсткие шаги за дверью. Очень твёрдые, со стучащим каблуком. Мужской каблук так не звенит, так что это явно женские туфли.       "Равенство прав, — думал Оскар, — должно было зайти достаточно далеко, чтобы позволить современной девушке служить в Лондонской Партийной Жандармерии; но эта всеобщая мобилизация общества на подчинение — издевательство над человеческой волей."       Шаги остановились у двери в камеру Оскара. Вертикальные ставни распахнулись и раздался, как того и ожидал заключённый, женский голос.       — Сорок девять, — обратилась женщина по номеру камеры. — Встать ровно. Лицом к стене, руки за спину.       Делать нечего, Оскар повиновался. Тогда дверь открылась под звук щелчка ключей, и охранница зашла в камеру.       Первое время было непонятно, что происходило за спиной, но вскоре женские руки начали ощупывать робу Оскара на предмет спрятанных вещей. В его робе ничего такого не было, но процесс резко остановился. Художник хотел было подумать, что остановилось само время, если бы не стучащий дождь за окном. В любом случае, парню было до пошлого приятно ощущать вес замершей женской руки на его торсе.       Но это был, наверное, последний спокойный миг в его жизни.       — Ос... — у охранницы перехватило дыхание.       Что-то не так.       Что-то не так в её голосе.       Он не должен быть знакомым.       Оскар сейчас предположил самые разные варианты с разной степенью ужасающей развязки, и ему оставалось лишь молиться.       "Пожалуйста, не делай этого. Не договаривай."       — Оскар?       Сквозь ком в горле, парень ответил с надорванным, но тихим голосом:       — Аделла?       Обыск продолжился, но с каждым ощупыванием руки девушки становились всё менее грубыми в своих движениях. То была защитная реакция, но Оскар всё же улыбнулся, натянуто и фальшиво, и смотря в стену, заговорил:       — Мне жизнь казалась адом, когда на государственном уровне запретили подростковую любовь. Сначала нас разнимали учителя, затем — родители. Но я никогда не думал, что теперь на пути между нами встанет, хах, Совет Единства. Кто следующий? Господь?       — Тишина, сорок девятый.       Он слышал дрожь в этом приказном тоне. Естественно, Аделла бы не смогла обращаться с некогда разлучённым возлюбленным также жёстко, как с любым другим заключённым здесь.       С концом обыска, руки Оскара были накрыты наручниками.       — Иди за мной, — насколько возможно монотонно приказала Аделла.

***

             В комнате допросов с равным презрением на сидевшего на стуле Оскара смотрел как майор, так и сам премьер-министр Мосли; правда, последний лишь с портрета на стене аккурат над стулом дознавателя. С руками за спиной сидеть было и без того трудно, так ещё и новость о том, что Аделла стала одной из них, мешала ровно дышать.       — Майор Престон, я могу, — обратилась Аделла, — присутствовать на допросе?       — Ответ отрицательный, — невозмутимо ответил майор. — Сержант, вернитесь к своим обязанностям.       Ей нужно было скрыть даже мельчайшую горечь в лице, прежде чем удалиться. Оскару было до невозможного страшно — ради хотя бы какой-то информации он хотел обменяться с этой девушкой лишь парой слов, но теперь даже неясно, встретятся ли они вновь.       Допрос шёл однотонно, будто бы приём в банке. Вскрылись новые детали дела Оскара, и новые карикатуры, и в авторстве каждого из художеств парень сразу признавался. Теперь не было сил ни язвить, ни отнекиваться, да и был ли во всём этом смысл?       На столе между майором и заключённым лежала бумажка с картинкой, на которой изображено обезображенное тело британского гербового льва, в трупе которого копошится мерзкая муха с человеческим жутким лицом и офицерской фуражкой.       — И это тоже, — ответил Оскар.       — Да уж, — скрестил на груди руки Майор, — ты времени зря не терял. Я беру на себя ответственность удвоить твой срок заключения, равно как и увеличить объём назначенных тебе принудительных работ.       Принудительных работ? Об этом Оскар был не в курсе. Он-то считал, что получится просто отлежаться в камере, плюя в потолок и меланхолично скорбеть о свободе и, теперь уже, Аделле, подобно первому кругу Ада по Данте. И что же это будет за работа? Рисовать на этот раз пропагандистские плакаты, воспевающие первую, британскую нацию, полетевшую в космос в пятидесятом году?

***

      За этим станком выстругивались железные балки, итоговое предназначение которых заключённым не раскрывалось. В этом душном, хотя и просторном помещении в ряд работали несчастные самых разных возрастов, все поровнённые одинаковыми белыми робами. Оскар никогда раньше не работал в таких условиях, ведь считал себя причисленным к интеллигенции. Пусть на то не было повода.       Все привыкли, что по этому "заводу" туда-сюда ходили охранники для поддержания рабочей дисциплины, но Оскар, разумеется, ждал Аделлу. Ещё хоть разок посмотреть ей в глаза и попытаться вычитать все её эмоции; разгадать чувства и понять, осталось ли в её сердце что-то знакомое художнику.       И было ли это вторым чудом, или точным расчётом, но Аделла появилась в дверях помещения. Она демонстративно окинула строгим взглядом каждого рабочего, а затем столкнулась взглядом с самим Оскаром.       В этот раз, стук каблуков был заглушен шумом работающих машин. Но здесь Оскар ещё лучше чувствовал её перемещение. Она наконец подошла к нему.       — Сорок девять, ты...       Аделла должна была придерживаться формальностей. Должна, но ей было бы проще выстрелить из своего пистолета в кого-то с полным жизни взглядом, чем ровно держать голос рядом с Оскаром.       — Тебя вызывает надзиратель, — сказала она.       Оскар благодарил всех богов за то, что наконец Аделла встала рядом, так близко. И пусть скоро их вновь разлучат, но сейчас он был рад лишь этому моменту.       Заключённый пошёл следом за охранницей, и те вышли в коридор, полный камер наблюдения. Но Оскар был художником, и мог прикинуть перспективу и углы обзора этих камер. Вычислив слепую зону, заключённый пристроился и схватил Аделлу, прижав её к стене. Та поначалу жестоко перепугалась, но спокойный взгляд Оскара её расслабил.       — Почему? Почему ты здесь? — задавался риторическим вопросом Оскар.       — Я... я не знаю. Я совершила слишком много ошибок; больше, чем кто-либо кого я когда-то могла знать. Я просто хочу забыться в этой работе.       — Чёрт дери... А я? Ты предлагаешь мне просто... просто страдать, думая о тебе? Ты не виновата, что по совпадению судьбы мы оказались здесь, но я не могу себя вести так, будто бы нас никогда ничего не связывало.       Вдруг, Аделла чуть зловеще ухмыльнулась.       — Вообще-то, на самом деле тебя никто не вызывал, — сказала Аделла. — Я специально вытащила тебя оттуда, чтобы... ну, чтобы...       Щёки Аделлы начали краснеть. Она хотела закончить предложение, но стеснение будто бы наступило на горло. Но Оскар всё равно не дал бы ей договорить.       Это его единственный шанс.       Не сдержав наплыва своих чувств, Оскар глубоко поцеловал Аделлу; так, как он сделал это последний раз пару лет назад, до судьбоносной разлуки.       Сержант не сопротивлялась.       Отстранившись, он улыбнулся и решил договорить за неё сам:       — Чтобы... увидеть меня, да?       Теперь и щёки художника покраснели.       — Самонадеянный... дурак, — отвела взгляд в сторону девушка.       — Я вижу, что тебе понравилось.       — Дело не в этом... Просто, я устала так жить. Я каждый день иду на сделку с совестью и думаю о том, как бы бросить всё. Как будто бы ждала повода, знака от судьбы. И тут появился ты. Снова.       Он не понимал, что Аделла хотела этим сказать. Девушка лишь взяла парня за руку и повела его дальше по коридору. Оскар распереживался — на камерах будет видно, как сержант прикасается к отребью общества. Что же с ней будет? Но Аделла была решительна, как никогда.       — Беги. За мной. Так быстро, как никогда не бежал.       Аделла открыла ключом дверь на улицу и стремглав понеслась вперёд. Оскар хотел опешить, хотел дать себе роскошь просто протупить, но такое бывает только раз в жизни. Пришлось бежать по пятам.       Сержант подбежала к припаркованному патрульному пикапу и быстро открыла дверь. У Оскара были лишь секунды на то, чтобы угнаться за ней, и он принял приглашающую руку. Сев в машину, Оскар перенял ключи зажигания у девушки и завёл двигатель. Пикап тронулся с места, и под вой сирен, выбил тюремные ворота.       Аделла высунулась из окна и начала стрелять из своего пистолета по мгновенно образовавшемуся хвосту из полицейских машин, поднимая неслыханный в здешней местности шум. Преследователи стреляли в ответ.       Художник даже если когда-то и представлял, как может выглядеть побег из тюрьмы, он никогда не думал, что произойдёт это с ним, причём именно таким образом: без подготовки, в первый же день, по импульсивному желанию. Но всё, что начинается импульсивно, заканчивается быстро и трагично.       Пули царапают корпус пикапа, и одной суждено было попасть в мотор. Раздался тревожный скрежет, затем треск. Оскар потерял управление машиной и на первом же крутом повороте вылетел с обрыва.       Машина прыгала по утёсу и много раз переворачивалась в воздухе. Художник и сержант больно ушибались о жёсткий металлический каркас, но, наконец, тряска закончилась. Пикап приземлился на крышу, и Оскар, чьё лицо было покрыто свежей кровью, очнулся уже вниз головой. Он бросил взгляд на Аделлу и увидел, что та едва держала глаза открытыми. Нужно было выбираться.       Оскар вытолкнул дверь и выполз, вытащив за собой девушку. Та была готова потерять сознание от полученных ударов, но из последних сил смотрела художнику в глаза.       Всё, что сейчас мог выдавить из себя он, было:       — Прости...       Аделла сквозь дрожь потянулась к его исцарапанной щеке и совсем легонько погладила.       — Это моя... — шептала Аделла, — вина.       Её глаза очень плавно закрывались. Оскар понимал, что когда она уснёт, то больше не проснётся. В последний раз, парень бросил взгляд вверх, на утёс, откуда на него уже смотрели псы режима с оружием, готовые убить влюблённую пару на месте.       Здесь всё кончится. И в кои-то веки Оскар понял, насколько жалким он был. Не борец, не герой, не мыслитель.       Но художник.       Всё, что сейчас он мог сделать — оставить свой последний — мученический — шедевр. Перед тем, как Аделла отправилась в вечный сон, он опять сомкнул с ней губы. И пусть те, кто сейчас откроет огонь, увидят, что они убьют двух человек — но не их чувства.       И пусть то будет напутствием всем пылающим сердцам. Кто-то может считать такой финал трагичным, но точно не Оскар, и точно не Аделла — в конце концов, многие ли закончат свою жизнь так близко к человеку, именно с которым хотелось бы быть в последний момент?       Самого счастливого, свободного, пышущего жизнью и продуктивностью человека может сгубить неудачная влюблённость. А в самый страшный, порабощённый и обречённый миг существа в него вселит стремление увидеть рассвет именно любовь.       Потому что вы можете убить человека; вы можете заставить его мыслить в нужном вам ключе; вы можете обратить его в рабство; вы можете запретить ему смотреть и даже дышать.       Но вы никогда не сможете запретить человеку любить.