The friendzone paradox

Ойкаве не привыкать быть в центре внимания. Не привыкать ему и к восторженным взглядам прохожих, к смущённому хихиканью девушек, к шепоткам по типу «Какой симпатичный молодой человек».  Но всему приходит конец. Ты вот и пришла, конец его спокойствия и обычного уклада жизни.  Вот что делать Ойкаве с тобой? Ведь ты — неопознанная точка в его системе координат, ты — наглая аномалия, что посмела не замечать его благородных намерений в твою сторону. Ты та, что первой поставила границы в вашем общении и даже сама не подумала пытаться с Ойкавой флиртовать. Ты нагло зафрендзонила Ойкаву. Даже Иваизуми солидно присвистнул — надо же, оказывается, не всё то, что двигается, травится очарованием его друга.  Холодная гордость не позволяла Тоору открыто показывать свою досаду, но втайне его внутри грызли собаки. Здоровые такие собаки:  собственное недоумение, подколы Иваизуми и твой игнор в личных сообщениях. Да что это вообще такое, да как тебя покорить?  Ты ведь вообще не замечаешь его «звёздной ауры». От фанаток его не фыркаешь, не ревнуешь. Болтаешь без умолку, таскаешь его по магазинам как подружку. В бок ему локтем тычешь, под нос суёшь пробники, и без всяких церемоний просишь подать тебе сумку с верхней полки. И, что самое досадное, при нём другого парня назвала «симпатяжкой». А его ты ни разу так не называла! Нет сил у Ойкавы, чтобы описать своё смятение. Его обычное кокетство и уверенность испаряются под твоим равнодушием к его статусу. Ты — сильный соперник… — Ойкава-кун, держи! — ворох рюшек, кружева и разноцветной ткани летит ему в руки вместо волейбольного мяча. Тоору  в прострации какой-то, расстерянный, он не сопротивляется даже — будучи под гипнозом твоей болтовни и наглости, просто кивает послушным болванчиком. И сейчас он не в своём статусе волейбольной звезды, а скорее живая вешалка и твой послушный паж.  Странно, что его это никоим образом не раздражает. Напротив, будто бы он примерил новый образ и ему это… Нравится? Быть обычным в твоих глазах — может, это и есть какое-то благословение? Ты юрко исчезла за шторкой одной из кабинок. Ойкава прислонился к стене, откинул волосы со лба назад, случайно влюбив в себя пару девушек этим мелким жестом. Этого он не заметил — занятый терпеливым ожиданием тебя, он параллельно пытался разобраться в своих ощущениях.  Нравится ли ему твоя дружба? Точно ли он готов терпеть статус друга, если он хочет большего? Но девушки не так глупы, он точно знает, что ты намеренно дурочку строишь в ответ на его старания. Бросать попытки двигаться вперёд желания не было точно. Крепость ты, конечно, крепкая, но Тоору возжелал стать твоим покорителем. Осталось лишь гордо поднять с земли знамя уверенности в себе. Ойкава фыркнул даже, кисло улыбнувшись своему отражению — тень задумчивости осела на дне карих глаз проклятием в любовном плане.  А, может, нельзя, чтобы ты его настоящего увидела? А то ведь чем дальше — тем больше будет. Настанет конец его притворству. Ты начнёшь его узнавать, вскроются все старые раны, всплывёт, что на деле Ойкава не тщеславный самодовольный и напыщенный павлин, а просто носит маску. Такую до мелочей хорошо продуманную, что никто и не догадается, что этот характер — не его настоящий.  Всё подделка, всё можно людям внушить, если ты актёр хороший. Блеск, мишура, фанфары, а за ней — страх, неуверенность, недовольство собой. Ойкава запутался в итоге, просто скосил глаза в сторону примерчной. Из-за приоткрытой дверцы доносится шуршание — это ты шумно переодеваешься, и Тоору вдруг невольно представляет… «Так, стоп. Это вообще ни в какие рамки не лезет» — одёргивает себя Ойкава, от смущения начиная искать на рукаве какие-то невидимые соринки. Хмурится, на переносице поправляет ночки. — Ойкава-кун, как думаешь, этот цвет мне идет? — твой голос прерывает его ритуал самокопания. Прежде чем он успевает что-то ответить, ты толкаешь дверь ровно настолько, чтобы можно было оценить наряд. Ойкава замер на месте, заморгал часто. Щёки его окрасились сочным клубничным румянцем. Идёт. Определённо тебе идёт это короткое летнее платье. И даже незастёгнутая молния на спине, что открывает изящную линию твоего позвоночника и нежных лопаток, тебе идёт. Ты медленно собираешь волосы в высокий хвост, обнажая тонкую шею, выглядываешь в зеркале отражение Тоору, ожидая модного вердикта. Ойкава проморгался. Чем угодно может поклясться, но у него не только ладони, но даже стёкла очков запотели. Горячая волна накатила на щёки, уши в кончиках заалели, а в груди что-то сладко ёкнуло.  — Проклятие, — беззвучно шепчет, пытаясь в осанке не растерять всю свою сдержанность. Ойкава надувает солидно губы и отводит взгляд в сторону. Ему срочно надо изучить узор на потолке с невероятным научным интересом. Ведь сердце колотится как после пяти сетов подряд. Как после выигранного матча. Как после кубка в руках. Как… Не важно. Как ему просто сказать, что ты наглая воровка, что украла его сердце? — Ну что? — ты настойчиво возвращаешь его внимание к себе. Поворачиваешься к нему, крутишься, короткий подол бередишь пальцами. Точно так же, как и его терпение. Потому что больше всего на свете сейчас Ойкаве хочется вжать тебя спиной в зеркало примерочной и под тусклым светом сорвать с губ поцелуи.  — А? Да… нормально… — его голос ломается и переходит в хрип, аж пришлось притворно прокашляться.  Великий Ойкава Тоору, которого боготворят фанатки по всей стране, не может связать двух слов перед тобой. Перед той, кто не обращает внимания на его славу и чихать хотела на его кокетство и горячий шоколад его глаз. Потому что улыбаешься ты даже иначе  — не восторженной улыбкой поклонниц, к которым Ойкава привык. Хитрость мерцает во взгляде, ресницами стреляешь, ранишь в самое сердце. Зацепила шальной пулей, теперь там кровоточит, а тебе всё равно на его страдания. Ты смотришь на него так, будто давно раскрыла его секрет… Знаешь, каков Ойкава на самом деле. Своевольная, подходишь ближе, рассыпая в прах окончательно броню самоуверенности Тоору. — Ойкава-кун, ты чего такой красный? Жарко тебе? — притворная невинность в твоих слова больше похожа на зубастый сарказм. Склоняешь голову набок, по щеке бережно кончиками пальцев пробегаешься — пусть твои движения вместо слов скажут всё за тебя. Близко, слишком близко ты, раскаляешь его кожу как солнце на пляжах Бразилии.  Пойми же намёки, Ойкава. Не моргай ты так часто, будто дурачок какой-то. Доселе недозволенная твоя близость кружит ему голову. Или, наверное, это всё твои пьянящие духи… Да, наверное, это твои духи. — Не жарко! — ответ слишком резкий, выдаёт Тоору с головой. Даже самому ясно становится, как глупо это прозвучало.  Вмиг пересохли губы — оказывается, признавать порой своё поражение мучительно сладко. На кончиках тёмных затрепетали не высказанные вслух мысли, но им сейчас нет места. Потому что ты смеёшься — звонко и искренне, и колокольчиками нежными переливается в чужой груди твой смех. Загадка, да и только. Ты кто такая, что посмела взбунтоваться против системы Ойкавы, взбудоражить… — Какой же ты, оказывается, застенчивый. А по телевизору такой невозмутимый. Нравится мне в тебе это. — говоришь ты просто, поворачиваешься на каблуках и захлопываешь дверцу, оставляя Ойкаву одного с пылающими щеками и полным хаосом в мыслях.  Они, жадные птицы, клюются в голове до жути как больно. И вдруг Ойкава улыбается широко, окончательно отдавая лавры победителя тебе. Вздыхает глубоко, безнадёжно пытаясь прийти в себя. В руках поселился лёгкий тремор, а под рубашкой колотится беспокойно сердце. Впервые за долгое время кто-то видит Ойкаву насквозь.