Спрятанный в кармане «Беломор»

Репетиция в институте на следующий день проходила в странной, наэлектризованной атмосфере. Олег и Люся вышли на сцену, и между ними тут же пробежали искры. Но это были уже не искры прежней вражды, а что-то другое — настороженное, колючее, но живое. В перерыве между репетициями Люся, почувствовав странную дрожь в руках, вышла в коридор и, прислонившись к стене, с нервной резкостью закурила. Едва ли она успела сделать первую затяжку, как из-за угла возник Олег. — Ооо, — протянул он, медленно подходя, с привычной ухмылкой на смазливом лице. — Ну сразу видно, появились у девчонки свои деньжата. Уже не «Беломором» моим питаешься, а свою пачку достала. Прогресс налицо. Люся выдохнула дым ему чуть ли не в лицо: — А то. Теперь мне тебя даже жалко, Меньшиков. Сиди со своим дерьмовым табаком и завидуй молча. — Завидую, завидую, — беззлобно согласился он, выхватывая у нее из пальцев сигарету и затягиваясь. — Только смотри, пачку то тяни, а то каждый раз новые покупать тебе зарплаты не хватит. Они поспорили из-за трактовки сцены, покричали друг на друга под одобрительным взглядом Виктора Павловича, но в их перепалках уже не было прежней ядовитой злости. Была какая-то странная, почти семейная привычность.

***

Когда стемнело, Олег появился у ее двери. Он постучал тем же наглым стуком и, не дожидаясь ответа, крикнул: — Гурченко, на работу! Выше голову, ниже гордость — пора завоевывать мир общепита! Люся открыла дверь уже одетая. —Я бы и сама дошла, — пробурчала она, поправляя рукав. — Не маленькая. — Ага, конечно, дошла бы, — фыркнул Олег, оглядывая темный, пустынный переулок за окном. — В такую-то темень. Тут тебя либо гопота раздерёт за твой гонор, либо милиция заберет за бродяжничество. Так что давай, ноги в руки, и погнали работать, мой ангел ночи. В баре все шло своим чередом. Люся уже более уверенно носила подносы, отбивалась от слишком навязчивых взглядов, а Олег пел свои блатные песни, заставляя замолкать даже самых горластых посетителей. Но ближе к полуночи к Люсе пристал крепко поддатый тип в засаленной телогрейке. Он схватил ее за локоть, когда она проходила мимо с подносом грязной посуды. — Э, краля, чего бежишь? Присядь ко мне, выпей со мной, я человек хороший… — Отстаньте! — Люся попыталась вырваться, но его пальцы впились в ее руку как клещи. —Ах, вот как? — мужик налился кровью и потянул ее к себе. — Я тебе по-хорошему предлагаю! Олег соскочил со сцены в один миг. Он не кричал, не ругался. Он просто подошел и резко, со всей дури, бьющей в крови во времена ночных подработок, ткнул тому в переносицу костяшками пальцев. Мужик ахнул, отпустил Люсю и отшатнулся, но через секунду с рыком рванулся на Олега. Тот увернулся от первого удара, но второй, тяжелый и раскидистый, зацепил его по скуле. Олег споткнулся о стул и грохнулся на пол вместе с ним. Послышался звон бьющегося стекла. Дядя Миша появился из-за стойки с увесистой дубинкой в руках. Человеком он был уже привычным, такие перепалки в его заведении происходили довольно часто. —А ну-ка разойтись! У меня тут не цирк! — он ткнул дубинкой в грудь нападавшего мужика. — Вали отсюда, пока цел! И чтоб духу твоего тут не было! Мужик, что-то невнятно бормоча, поплелся к выходу, потирая переносицу. Олег поднялся с пола, держась за щеку. Под глазом у него уже наливалась синева. — Вот, княжна, — сказал он хрипло, вытирая ладонью кровь с разбитой губы. — Я из-за тебя уже по морде получаю. Дожили. Что дальше-то там будет? В больничку меня повезешь или как? Люся молчала. У нее тряслись руки. Она видела, как он упал, и почувствовала такой приступ животного страха, какого не испытывала даже при разговоре с отцом. Дядя Миша, ворча, отсчитал им деньги за смену и велел убираться, пока он не передумал. Дорога домой была молчаливой. Олег шел, прикладывая к лицу окровавленный носовой платок, и злобно ругался себе под нос. Люся шла рядом, чувствуя себя виноватой и растерянной. У ее подъезда она остановилась. — Заходи, — тихо сказала она, не глядя на него. — Чайку попьешь. И… лицо надо посмотреть. —Чай? У тебя? Это что, новая форма издевательств? Отпаивать меня кипятком после побоев? — Олег удивленно поднял бровь, что заставило его поморщиться от боли. — Заходи, дурак, — она уже открывала дверь. — И не ори тут на весь дом. Он, ворча, послушно последовал за ней по лестнице. В ее комнате пахло свежей краской и дешевым мылом. Она усадила его на стул, принесла таз с водой, нашла какую-то зеленку. — Держи, — скомандовала она, прикладывая к его скуле мокрую, холодную тряпку. Олег вздрогнул, но не отдернулся. Сидел смирно, пока она обрабатывала ему разбитую губу. Он смотрел на ее сосредоточенное лицо, на сдвинутые брови, на упрямо сжатые губы. — Ну что, — пробормотал он, когда она закончила. — Теперь я твой вечный должник? Спас от хулигана, залатала раны… Люся отвернулась, чтобы спрятать смущение, и стала наливать чай в две жестяные кружки. — Заткнись уже, Меньшиков. Пей чай и иди домой. Надоел. Олег взял кружку, осторожно пригубил обжигающую жидкость и поморщился — не столько от боли, сколько от вкуса. — Фу, — выдохнул он. — Заваривать тебя, видимо, тоже не учили. Это не чай, а помои какие-то. Надо мной, видимо, решили окончательно издеваться. Но пил он, не переставая, маленькими глотками, сидя на ее стуле и оглядывая комнату оценивающим взглядом. — Ничего, обживешься. Только коврик бы на пол и пару плакатов на стену. А то как в камере предварительного заключения. Люся молча сидела на краю кровати, сжимая свою кружку в руках. Адреналин постепенно отступал, и ее начинала бить мелкая дрожь. Она снова увидела перед собой его лицо, искаженное болью, и слышала тот глухой звук удара. — Спасибо, — вырвалось у нее наконец, против ее воли. — Я… я не знаю, что бы делала, если бы ты не… — Да брось, — он махнул рукой, отмахиваясь от благодарности, как от назойливой мухи. — Скучно мне стало, решил размяться. К тому же, дядя Миша потом с меня штраф вычтет за разбитый стул, так что считай, мы квиты, — он допил чай, поставил кружку на стол и поднялся. — Ладно, княжна, на сегодня зрелищ достаточно. Пойду я домой зализывать раны и придумывать легенду для Виктора Павловича, почему у его лучшего Печорина фонарь под глазом. — он направился к двери, но на пороге остановился и обернулся. — Завтра, кстати, после репетиции свободен. Если хочешь, свожу тебя в место, где не бьют по лицу. Ну, по крайней мере, не сразу. Люся смотрела на него, на его разбитое лицо, на насмешливый, но уже беззлобный взгляд, и чувствовала, как в груди что-то переворачивается, разгорается стремительным огнем, едва ли не кричит. — Ладно, — кивнула она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Только смотри, если опять в драку полезешь, на этот раз я тебя сама добью. — Обещаю вести себя как паинька, — он подмигнул ей здоровым глазом и вышел, притворив за собой дверь. Люся осталась одна в тишине своей комнаты. Запах его дешевого одеколона, табака и крови еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом чая. Она прикоснулась пальцами к краю кружки, из которой он пил, та была еще теплой. Она погасила свет и легла в кровать, но сон не шел. Перед глазами стояло его лицо — то насмешливое, то внезапно серьезное, то искаженное болью. Ее личный враг, циник и позер, оказался тем, кто встал за нее горой. И это было до того непонятным, доселе неизведанным чувством, что заставляло ее хмуриться, отгоняя от себя эти странные мысли. Она повернулась на бок и уткнулась лицом в подушку, стараясь загнать обратно это новое, непонятное и щемящее чувство. Но оно не уходило. Оно оставалось с ней, теплое и тревожное, как прикосновение его пальцев к ее щеке, когда он принимал ее помощь.