Спрятанный в кармане «Беломор»

Вечер того дня, когда Люся узнала правду об Артеме, тянулся мучительно долго. Она пыталась заниматься, перечитывала конспекты, но буквы расплывались перед глазами. Перед ней стояло одно: Олег. Его поступок, грубый, несправедливый, самоуверенный, не давал ей покоя. Он снова все решил за нее, не спросив, не объяснив. И снова, в глубине души, она понимала, что он был прав. Не выдержав, она натянула первое попавшееся пальто и пошла через двор к его общаге. Ноги сами несли ее по знакомой дороге. Она поднялась на нужный этаж и, не дав себе передумать, постучала в его дверь тем самым наглым, троекратным стуком, который он всегда использовал. Из-за двери послышалось ворчание и шарканье тапок. Дверь открылась. Олег стоял на пороге в растянутой футболке и синих спортивных штанах, с книгой в руке. Увидев ее, он удивленно поднял брови, но тут же на его лицо наползла привычная маска насмешливости. — Ну, надо же, — протянул он, отступая и впуская ее внутрь. — Княжна Мэри почти что с визитом вежливости. Проходите, ваше величество, присаживайтесь. Комната, как всегда, была в творческом беспорядке. Книги, одежда, какие-то афиши. Люся неуверенно присела на край стула, чувствуя себя неловко. Она явно была чужой в этом его частном, пахнущем табаком и алкоголем пространстве. — Олег… — начала она, с трудом подбирая слова. — Я… слышала кое-что. Про Артема. Олег, стоя у стола, принялся рыться в пачке сигарет, делая вид, что это занятие крайне важно. — А, — безразлично бросил он. — И что там наши кумушки-голубушки нашептали? Что он оказался принцем на белом мерседесе? Жаль, у нас в городе мерседесов не водятся. — Перестань, — тихо, но твердо сказала Люся. — Я серьезно. Говорят, ты с ним поговорил. И он… исчез. — Поговорил? — Олег нашел наконец сигарету, прикурил от спички, лениво выпустил дым. — Неужели Артем и правда оказался не таким уж славным? Ай-яй-яй, да что ты говоришь? А я-то думал, он образец добродетели. Наверное, испугался нашего сурового провинциального климата. Или твоего нрава, — он ухмыльнулся, но его глаза были напряженными и уставшими. Он избегал ее взгляда. — Олег, пожалуйста, — голос Люси дрогнул. — Хватит уже строить из себя шута. Я хочу знать правду. Ты что, пригрозил ему? Из-за меня? — О, да ты чего! — он рассмеялся, однако смех его был фальшивым и звенящим. — Я просто высказал ему парочку дружеских советов по поводу местной фауны. Предупредил, что некоторые особы хоть и выглядят безобидно, да вот кусаются больно. Видимо, он человек очень уж впечатлительный. Люся смотрела на него, на его наигранную небрежность, на руки, слегка трясущиеся от нервного напряжения, и вдруг поняла, что он не признается. Никогда. Он будет до конца стоять на своем, прячась за стеной сарказма. Она тяжело вздохнула и поднялась: —Ладно. Я поняла. Извини, что отвлекла. Она повернулась к двери, уже чувствуя горькое разочарование и досаду. Ее рука потянулась к дверной ручке. — Постой. Его голос прозвучал сзади тихо, но так, что она замерла на месте. Он не кричал. Он просто сказал. И в этих словах не было ни насмешки, ни игры. Она обернулась. Олег стоял, все так же прислонившись к столу, но теперь он смотрел на нее прямо. Его лицо было серьезным и усталым. — Да, — сказал он глухо. — Я нашел его. И я поговорил с ним. Не так, как ты думаешь. Я просто рассказал ему, что знаю про его историю в Москве. Про ту девочку, которая из-за него решила с собой покончить. И посоветовал на всякий случай держаться от тебя подальше. Для его же здоровья, — он сделал паузу, снова затянулся, руки уже не тряслись. — Он оказался смышленым парнем. Все понял с первого раза. Люся стояла, не двигаясь, пытаясь осознать услышанное. История в Москве. Девочка. Все детали, которые она проигнорировала, вдруг сложились в единую, ужасающую картину. — Так… — она перешла на шепот. — Так ты… ты мне, получается, жизнь спас, Меньшиков? — Вот еще, делать мне больше нечего, как тебя тут спасать? — Олег фыркнул, его маска сарказма и ленивого безразличия на мгновение вернулась. Он отмахнулся от предположения Люси, как от назойливой мухи. — Мне просто надоело смотреть на его слащавую рожу. И на твои глупые глаза, которые на эту рожу смотрят, как завороженные. Портил мне тут всю эстетику, понимаешь ли. Как бы он ни старался, но все же не смог выдержать ее взгляд. Он отвернулся, снова делая вид, что ищет что-то на столе среди бумаг: — Да и вообще… Ты хоть и дура, но своя. А своих не бросают. Так уж повелось. Последнюю фразу он произнес почти вполголоса, бормоча себе под нос, но в тишине комнаты она прозвучала громче любого признания. Люся смотрела на его спину, на напряженные плечи, и чувствовала, как что-то щемящее и теплое разливается у нее внутри. Весь его напускной цинизм, вся эта броня из колкостей и насмешек были нужны ему только для одного — чтобы скрыть это. Простое и страшное правило: своих не бросают. Она не сказала больше ни слова. Она просто повернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Ей нужно было остаться одной, чтобы переварить это. Он не стал ее спасать. Он просто не бросил. И в этом была вся разница. И вся его странная, исковерканная, но настоящая правда.

***

Случайность — великий режиссер жизни. Именно она свела их в ту самую субботу в переполненном, пропахшем дешевым одеколоном и сигаретным дымом зале Дворца культуры. Гул голосов, визгливые переливы вальса из динамиков, мерцание диско-шара, бросающего на стены пятна-зайчики — все сливалось в один пестрый, шумный калейдоскоп. Люсю притащила сюда подруга с курса, Катя, отчаянно желавшая «развеяться после сессии». Люся отнекивалась, но в глубине души надеялась — а вдруг? И он действительно был здесь. Олег, занесенный сюда же своим приятелем-аккордеонистом, стоял у стены, прислонившись к прохладной штукатурке, с видом человека, терпящего неизбежное зло. Он пил что-то газированное из граненого стакана и с насмешливым безразличием наблюдал за танцующими вокруг него людьми. Люся, поддавшись на уговоры Кати, сделала несколько глотков горькой, обжигающей горло водки из такого же гранёного стакана. Теплая волна разлилась по телу, смывая зажатость, но принеся с собой легкое, пьянящее головокружение. Мир стал мягче, звуки — приглушеннее, а огни — ярче. И когда зазвучал медленный, томный мотив, когда назойливые кавалеры раз за разом предпринимали всё новые и новые попытки ангажировать ее на танец, она, поймав его взгляд через всю толпу, вдруг почувствовала прилив невиданной храбрости. Она подошла к нему, слегка пошатываясь, и, уперев руки в боки, с вызовом посмотрела снизу вверх. —Ну что, Меньшиков? Стоишь тут как столб? Потанцуем? — С тобой? — Олег медленно отвел стакан ото рта. В его карих глазах мелькнуло удивление, тут же прикрытое привычной насмешкой. — А я твое бальное платьице случаем не порву? Ну, или ногу твою маленькую не отдавлю? — Смейся, смейся, — она уже взяла его за руку и потянула за собой на танцпол, не дав опомниться. — Лучше уж с тобой потанцую, чтобы всякие придурки не клеились. Он не сопротивлялся. Его рука обвила ее талию — твердо, почти по-хозяйски. Ее пальцы легли на его плечо. Они закружились в медленном, неловком поначалу вальсе. Люся, поддавшись импульсу, прижалась лбом к его плечу, к грубой ткани его пиджака. От него пахло табаком, потом и чем-то неуловимо своим, знакомым, но приятным. Олег почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Ее волосы пахли дешевым шампунем и тем самым запахом, что стоял в ее комнате. Ее тело, легкое и податливое, доверчиво отдавалось его ведению. Ему стало до боли приятно от этой близости, от этого внезапного доверия. Но он тут же поймал себя на мысли: она пьяна. Совсем. Эти ее слова, эта внезапная мягкость — все это говорила не она, а алкоголь в ее крови. И если сейчас что-то произойдет — утром она этого не вспомнит, а потому будет ненавидеть его еще сильнее. Мысль была настолько ясной и горькой, что он стиснул зубы и сделал свое касание еще более нейтральным, почти братским. — Ну что, княжна, — пробормотал он ей в волосы, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. — Насладилась близостью к простому народу? Она что-то невнятно пробормотала в ответ и прижалась к нему еще сильнее. Танец закончился. Люся, шатаясь, потянулась к столу, где стояли их стаканы вместе с бутылкой водки. Олег хотел остановить ее, но не успел. Она опрокинула еще одну порцию алкоголя, залпом, с гримасой, полной странного отчаянного наслаждения. Этого оказалось достаточно. Глаза ее помутнели, ноги подкосились. Олег успел подхватить ее, прежде чем она рухнула на пол. — Все, шоу окончено, — сухо бросил он через плечо ошарашенной Кате. — Твою подругу в утиль. Я ее отведу. Он буквально выволок ее на улицу, поймал редкое такси и, втолкнув на заднее сиденье, дал адрес. Люся безвольно лежала у него на плече, бормоча что-то бессвязное. Он сидел напряженный, глядя в темное окно, и чувствовал, как по его жилам разливается странная, щемящая нежность, смешанная с досадой и ответственностью. В ее комнате он уложил ее на кровать, снял туфли, накрыл одеялом. Она уже почти не шевелилась, погружаясь в тяжелый, алкогольный сон. Олег постоял над ней, глядя на ее разметавшиеся по подушке волосы, на беззащитное, осунувшееся во сне лицо. Уйти он не мог. Вдруг ей станет плохо? Вдруг проснется и напугается? Проклиная всё на свете, он сгреб с себя свою куртку, сделал подобие постели на голом линолеуме и улегся, заглушая в себе все мысли, кроме одной: надо быть рядом. Просто быть. Утро пришло к Люсе с раскалывающейся головой, сухостью во рту и полной, абсолютной провальной пустотой в памяти. Последнее, что она помнила — это вкус водки и громкую музыку. Она с трудом открыла глаза, и первый же луч света ударил в мозг как ножом. Она застонала и села на кровати, пытаясь сообразить, где она и как тут оказалась. И тогда она увидела его. Олег спал на полу, свернувшись калачиком на постеленной на полу кожаной куртяге, подложив под голову свой пиджак. Он спал беспокойно, нахмурившись, и в утреннем свете, пробивавшемся сквозь занавеску, выглядел удивительно молодым и беззащитным. Люсю охватил леденящий ужас. Она не помнила ничего. Как он тут оказался? Что они делали? Она лихорадочно ощупала себя — платье помято, но на месте. Ничего не болело, кроме головы. Но от этого не становилось легче. Она, должно быть, издала какой-то звук, потому что Олег вздрогнул и открыл глаза. Его карие глаза были мутными от сна, но он мгновенно протрезвел и сел, оглядевшись. — Утро, — констатировал он хрипло и потер лицо ладонями. — Как самочувствие, княжна? — Олег… — ее голос сорвался на шепот. — Что… что здесь произошло? Ты что тут делаешь? Он посмотрел на нее, и в его взгляде мелькнуло что-то сложное — облегчение, усталость и та самая, знакомая уже насмешка: — Что произошло? Ты блистала на танцполе, как настоящая звезда, а потом благополучно отключилась. А я исполнял роль твоего ангела-хранителя и телохранителя. Лежал тут, охранял твой покой от моли и прочих напастей, — он поднялся, с трудом разминая затекшие мышцы. — Ничего, — добавил он, уже отворачиваясь и забирая свою куртку с пола. — Ты вела себя прилично. Если не считать того, что назвала меня единственным придурком, с которым не жалко танцевать. Ну, и уснула на моем плече. В общем, стандартный набор. Люся сидела на кровати, сжимая виски пальцами, пытаясь хоть что-то выудить из пустоты. Танцы… его плечо… и все. — Я… я не помню, — беспомощно прошептала она. — И не надо, — резко сказал он, уже стоя в дверях. — Алкоголь — плохой советчик и еще ужасный сценарист. Завтрак сама приготовишь или мне тебе яичницу пожарить, как настоящей даме? — Сама. — Вот и славненько, — кивнул он с улыбкой. — Тогда адьес, ненаглядная ты моя, про репетицию не забывай! Он ушел, хлопнув дверью, оставив ее одну с раскалывающейся головой и чувством жгучего, невыносимого стыда, смешанного с непонятной, теплой благодарностью. Он снова все взял на себя. Снова остался, чтобы быть рядом. И снова сделал вид, что ничего особенного не произошло. А она сидела и думала, что, возможно, именно в этих всех его самых простых действиях и скрывалось самое главное.