Это точно не дождь

I.

Коёми Кян, к своему сожалению, была вынуждена повзрослеть весьма рано. Если бы кому-то взбрело в голову узнать у неё такую бесполезную информацию и задать об этом прямой вопрос, она даже смогла бы назвать точный момент, когда это произошло. Год, месяц, дата — всё вплоть до часа, без капли сомнений. Это был уже настолько глубокий вечер, что его можно было бы уверенно назвать ночью. Все нормальные люди давно спали и готовились к следующему дню. А дома у Кянов царили ругань и крики. На самом деле, они были даже не слишком громкие. В целом Коёми привыкла, что мама с папой часто спорят — это стало частью их какой-то безусловной семейной обыденности. Вот только в этот раз всё было громче. Резче. Злее. Настолько, что они даже разбудили спокойно спящую до тех пор дочь. Больше Коёми заснуть уже не могла, болезненно вслушиваясь в едва разборчивые крики из-за стены и другие шумы оттуда — топот, стук, хлопки. Вдруг что-то пронзительно и ужасно прозвенело, будто разбилось на сотни мелких осколков и осыпалось на пол. Наступило гнетущее затишье, от которого у Коёми перехватило дыхание. Слишком тихо после всех этих криков. Слишком тревожно. А потом спор просто взвился на новый уровень. Вот только девочка терпеть это уже не могла. Борясь с жутким удушьем, откуда-то сдавливающим грудь, она вылезла из-под тёплого одеяла, порывисто встала с кровати, вздрогнув от ночной прохлады, стелющейся по полу. И прямо так, босиком, пошла в соседнюю комнату. Разумеется, совсем не ту, откуда слышался шум. В другую. Её старший брат располагался дальше от кухни, чем Коёми, и у него крики были почти не слышны, приглушённые дополнительной стеной. Однако он тоже почему-то не спал. Как только девочка неловко появилась в дверях, Рэки сразу же поднялся на кровати. — Коёми? Что-то случилось? Горло почему-то внезапно сдавило до боли, и она не смогла ничего ответить брату. Только помотала головой… А потом всё же кивнула. И опустила голову вниз, в тёмный пол, вдруг не зная, что она вообще тут делает и зачем. Чего она ожидала от Рэки? Он тоже был бессилен и не мог повлиять на родителей. Они оба сейчас ничего для них не значили. Никто бы не смог их остановить посреди ссоры, это было попросту невозможно. Надо было остаться у себя и постараться заснуть ещё усерднее. — Та-а-ак, ладно, хорошо… — нерешительно протянул мальчик. — То есть… ты хочешь ко мне? Когда Коёми снова подняла взгляд, Рэки потеснился на кровати и приглашающе откинул в сторону край одеяла. Приглашающе для неё. От этого в грудной клетке стало ещё теснее, а горло сжалось сильнее. Тем не менее она нашла в себе силы ответить — на самом деле едва слышно прошептать: — Да… Рэки только ободряюще улыбнулся ей. На едва ли не подгибающихся ногах Коёми наконец сделала этот тяжёлый шаг через порог комнаты брата и затем не забыла беззвучно притворить за собой дверь. Почему-то у Рэки даже воздух в комнате был теплее, чем у неё, и Коёми была уверена, что это ей не показалось. Уже через полминуты она плотно куталась в одеяло, согретое старшим братом, и теснилась с ним на узкой кровати. Чтобы там уместилось двое детей, всё равно приходилось лежать очень близко, и в итоге они оказались почти что в объятиях друг друга. Рэки всегда был тёплым, почти горячим, и Коёми уткнулась лбом ему в плечо, чувствуя, как брат успокаивающе поглаживает её по спине и лопаткам — вверх-вниз, медленными движениями, будто пытаясь заслужить доверие дикого, напуганного зверька с пушистой шёрсткой и дрожащими усами. Вот только стоило им улечься, а шороху ткани одежды, простыней и одеяла затихнуть — сразу стали снова слышны крики. Тише, чем прежде, но всё ещё заметные. Словно чужие и до невозможности страшные. Не в силах ничего изменить, Коёми замерла, боясь даже дышать. Она зажмурила глаза и крепче вжалась в брата, надеясь, что так все кошмары наяву просто уйдут. Вдруг вместо очередной волны спора произошло что-то иное — хлопок такой массивный и грузный, что от него вздрогнули не только стены, но и сам воздух во всей квартире. Кажется, кто-то вышел и с размаху закрыл входную дверь. Коёми зажмурила глаза до радужных кругов под веками — и просто сдалась. В футболку на плече Рэки, продолжающего гладить её по спине, начали впитываться горько-солёные слёзы, переполненные яркими детскими эмоциями. Гневом. Непониманием. Отчаянием. Тем, что дети не должны испытывать никогда. Вот в ту ночь Коёми перестала быть девочкой и стала девушкой, даже если никак не изменилась внешне. Что-то надломилось внутри неё, и это осталось навсегда. Свидетелем этого был один только Рэки. Первый человек, перед которым Коёми заплакала осознанно, эмоционально и по-настоящему горько, став «взрослой». Они всегда прежде были довольно близки, но именно этот момент определил, что Коёми правда может прийти к старшему брату с чем угодно и всегда получить внимание, сочувствие и помощь. Рэки не отпускал её вздрагивающие плечи, пока сестра не выплакала всё, что у неё было. Пока её дыхание не успокоилось до медленного сонного ритма. Пока в окно не заглянули первые рассветные лучи, мозоля покрасневшие от слёз и недосыпа глаза обоих. Да и после этого он её не отпускал. Всё то время, пока пальцы самой Коёми цепко держали его футболку, сминая её в складки и отказываясь разгибаться даже в самом глубоком сне. С утра мать, сама с распухшими от ночных переживаний веками, нашла своих детей свернувшимися в одной кровати, спутавшимися в единый клубок конечностей, привязанности и общей травмы, поделённой поровну на двоих.

…

II.

На самом деле, Коёми любила учёбу. Ей нравилось ходить в школу, нравилось изучать что-то новое — так было с самого детства. Это Рэки страдал всякими глупостям и частенько задвигал обучение ради прогулок с лучшим другом, своего любимого хобби или ещё какого-нибудь безответственного мальчишеского пустяка. Коёми никогда такой не была. Школа значила для неё правда много, и мама всегда хвалила её за это. Вот только, кажется, никто больше не был рад её прилежности. Как-то так сложилось, и Коёми правда пропустила этот момент, но в классе её невзлюбили. Одноклассницы часто задирали её по мелочам или устраивали всякие неприятности, для которых им даже не нужна была какая-то весомая причина. Просто все эти неприятные знаки чужого повышенного внимания сыпались на Коёми со всех сторон с незавидной периодичностью. Жвачки на стуле и парте. Украденный пенал. Фальшивое признание, подброшенное в шкафчик на День всех влюблённых. Хорошо ещё, что последнее её совсем не интересовало. А вот более физические и мешающие жить вещи правда заставляли Коёми быть осторожнее и чаще оглядываться в классе. Кажется, что ещё немного — и она начнёт вздрагивать от звука чужого группового смеха, вечно ожидая грубой шутки над собой. Пиком стал случай, когда посреди учебного дня наиболее недружелюбные одноклассницы поймали её в школьном туалете и сильно испачкали волосы, лицо и всю школьную форму мелом. Коёми не выдержала. Дождалась, пока прозвенит звонок и коридоры опустеют, а потом тайком сбежала с оставшихся уроков. Она шла домой, пиная собственный портфель, до боли зажатый в руках, и чувствуя противное жжение в глазах, однако не позволяя тому одержать над ней верх. Дома сидела мама, ухаживающая за совсем маленькими близняшками, Нанакой и Чихиро. По идее, она должна была передать их с рук на руки вернувшейся после школы Коёми и выйти в вечернюю смену работать. Вот только дочь вернулась раньше. Ещё и в таком ужасном виде, что она буквально могла наблюдать все стадии того, как маме понадобилась несколько лишних секунд, чтобы взаправду узнать свою дочь под всей этой меловой пылью и размазанными по всему лицу поплывшими некрасивыми пятнами. Это превратилось в сидение на кухне напротив друг друга, пока Коёми, уже переодевшись и вымывшись, рассказывала о случившимся, неохотно проталкивая слова сквозь зубы и отказываясь смотреть ей в глаза. Слишком унизительно. Так не должно быть. Это ведь не Коёми. Коёми же радостная, она позитивная, она улыбается, задирает брата, всерьёз трясущегося над его забавными досками на колёсиках, и она никогда всерьёз не… Она плакала навзрыд, не в силах остановиться, пока мама обнимала её за плечи и бормотала бесконечные и повторяющиеся успокаивающие слова о том, что всё это обязательно закончится и что Коёми на самом деле обязательно справится со всем и станет только сильнее. Как будто она пока недостаточно сильная. Наверное, так и есть. Мама становится вторым человеком, кто видит её искренние слёзы. И как бы Коёми до глубины души хотела, чтобы на этом её список закончился раз и навсегда, никогда больше не пополняясь новыми свидетелями её откровенной слабости и жалкой уязвимости.

…

III.

Есть такие вещи, которые до невыносимости сложно рассказать не случайным чужакам, а именно самым близким. Ужасные вещи. Пугающие до глубины души. Такие, на которые смотришь — и думаешь, что они могут поколебать или вовсе разрушить даже любовь самых родных тебе людей раз и навсегда. У Коёми тоже была такая вещь. Всего одна. Но она правда не могла признаться в ней ни маме, ни брату. Она до смерти завидовала Рэки. Почти по-чёрному. Вплоть до злости, закушенных губ и мысленных криков в пустоту: «Почему? Правда, почему у него есть, а у меня нет?» Просто… Он был таким вдохновлённым. Таким увлечённым и радостным. Коёми могла подкалывать его сколько угодно, пока сама не охрипнет, но у него было то, чего не было у неё, — любимое хобби. Безумная страсть, которая давала ему желание становиться лучше, достигать чего-то нового, вкладывать всего себя, раскрывая душу нараспашку и ныряя в это дело с головой. У Коёми ничего подобного не имелось и в помине. Она не могла назвать учёбу своим хобби, а больше у неё ничего особо и не было. И каждый раз при виде уносящегося куда-то прочь вместе с другом Рэки её пробирало это самое отвратительное чувство. Зависть. Конечно, отчасти там была и простая ревность: прежде брат отдавал куда больше своего времени младшей сестре, а теперь его занимало лишь это увлечение и дружба с тем мальчиком. Но это было не так важно и всеобъемлюще, как та зависть, что Коёми чувствовала каждый раз, когда видела сияющие глаза Рэки и слышала его весёлый голос, отмахивающийся от беспокойства мамы из-за очередных новых царапин и ушибов от падения со скейта. Это всё было неважно, пока его душа летела выше облаков, ни на что больше вокруг не обращая внимания. О таком плохом чувстве к брату не расскажешь внутри семьи. А достаточно близких подруг у Коёми никогда не было — она со временем научилась заводить хорошие и даже полезные знакомства, но так и не начала подпускать их к себе по-настоящему, чтобы это стало чем-то большим, значимым и особенным, как у других девочек. Просто нет. Да и вообще, она уже была слишком взрослой, чтобы плакать перед другими людьми. Она должна быть сильной, весёлой, позитивной и никогда не показывающей свои слабости. Даже перед семьёй, наверное. По крайней мере, уж точно не такие уродливые, тёмные и жалкие части своей личности. Она прятала эту зависть внутри себя, сжимала покрепче зубы, до скрипа, и превращала этот оскал во что-то похожее на улыбку — каждый раз, когда Рэки прибегал рассказать сестре о трюке, который хочет попробовать сделать в следующий раз. Слёзы злобы и бессилия всегда можно спрятать в собственной подушке, когда ночью нападает бессонница и новый приступ мрачных мыслей. В конце концов, это и бывает не так уж часто. Наверное. Коёми просто не с чем сравнивать — это её единственный настолько страшный секрет и большая тайна от своей семьи. Она в этом полностью одинока. На самом деле, Коёми не хочет подавать плохой пример Чихиро и Нанаке. Она хочет стать достойной старшей сестрой для них и надёжной младшей сестрёнкой для Рэки. У неё есть ответственность, почти долг. Она взрослая, и она сильная. Никакой лишней сентиментальности, никаких лишних слёз. Ни за что. Возможно, однажды Коёми найдёт и для себя нечто такое же важное и значимое, как скейтбординг важен для Рэки. Вот только это не делало её положение в пустых здесь и сейчас легче. Ужасная, отравляющая чёрная зависть чужому увлечению разъедала сердце до открытых язв и кровоточащих нарывов. Очень долго не было никакого третьего человека, который увидел бы слёзы Коёми Кян. Все её боли и трагедии были надёжно спрятаны в её подушку, в самые потайные тёмные уголки её души, и никто извне не мог даже отчасти приблизиться к ключам от них. Однако всё рано или поздно случается в первый раз. И первый «чужак» тоже пришёл в жизнь Коёми, даже если она его совершенно не ожидала.

…

IV.

Ланга Хасегава был очень странным парнем. Коёми всегда было немного сложно сосредоточить и структурировать свои мысли, когда она думала о новом лучшем друге своего брата. В Ланге просто имелось слишком много всего чужого и непонятного, от чего Коёми, если честно, хотелось бы держаться подальше. Она бы так и делала, если бы не Рэки и его навязчивая открытая дружба с человеком, который первый за долгое время согласился от всей души разделить с ним его манию по скейтбордингу. Видя пренебрежение Коёми к Хасегаве, её подруги из школы начали шутить, что она просто влюбилась, вот и бесится, что он игнорирует её так же, как и всех остальных, а на самом деле Ланга очень привлекательный и вообще классный, и не признавать это нельзя. Нет, Коёми пыталась. Но она правда не понимала, почему так многие девушки в школе с ума сходят от этого немногословного, неприступного айсберга, с которым так восторженно возился Рэки. Да и Рэки она тоже не понимала. Хотя это уже стало нормой. Они… отдалились в последнее время. Примерно с тех пор, как его друг детства попал в больницу из-за несчастного случая со скейтом, а Рэки после этого всё равно отказался бросать своё опасное увлечение. Коёми сильно переживала за брата, но если для него свет клином сошёлся на деревянной досочке с резиновыми колёсиками — пусть. Теперь это не её проблема. (Она даже сама в эти свои слова не верила.) Ланга же просто поддерживал вдохновенное безумие Рэки. И сначала Коёми не особо обращала на это внимание. В конце концов, они почти не пересекались, его легко было не замечать. Но потом Хасегава стал появляться в доме Кянов всё чаще. Со временем он стал словно логичное и неотъемлемое продолжение Рэки, его постоянный спутник, чуть ли не тень — и вот это уже напрягало. Тем более Коёми не могла не замечать знакомые пластыри у Ланги поверх царапин и синяков от бесконечных падений со скейта. Значит, он тоже в полной мере был самоубийцей без тормозов, как и Рэки, раз с головой лез во все эти травмоопасные соревнования и не пытался сбежать после первых же травм. Конечно, со временем её мнение о Ланге сильно поменялось. В первую очередь — благодаря тому, как по-новому начал сиять Рэки. Коёми казалось, что её старший братец не был таким счастливым с тех самых пор, как их бросил отец. А возможно, она просто выдавала желаемое за действительное, — но даже так Рэки всё равно был заметно жизнерадостнее и активнее, чем всё это время после той трагичной истории с его бывшим лучшим другом. Значит, что-то такое в этом Ланге всё же и правда было. Что-то особенное. И Коёми правда снова постаралась понять, что именно. Старательнее, чем прежде в школе. Ближе, раз Рэки и так от Ланги почти не отлипал. Пару раз Коёми даже заходила к ним на работу в DopeSketch, пусть это и было ей совсем не по дороге из школы. Хасегаву она так и не поняла. Зато познакомилась с Мией Чинэном, общим другом Рэки и Ланги. И всё стало намного, намного хуже. Так и случилось, что сейчас она плакала в укромном уголке школы на перемене вместо обеда. Просто чувств было так много, что она не могла их выносить. Не могла подавить, переждать и донести до вечера и тишины собственной кровати. Но и дать им выход тоже не могла — она даже едва могла признать вслух, что этот Мия ей нравился! Типа, по-настоящему нравился. Как всё то, о чём с мечтательными вздохами сплетничали одноклассницы. Вот только в реальности это почему-то было больно, безнадёжно и очень, очень страшно. Об этом они как-то неприметно умалчивали. Такой её и нашёл Ланга. По какой-то причине без Рэки, что было правда удивительно. Без брата где-то поблизости Коёми видела его чуть ли не раз второй в жизни. — Хей. Можно посидеть рядом с тобой? Такой неловкий. Чуть ли не с трудом взаимодействующий с людьми. Ну как такой парень мог хоть кому-то нравиться? Коёми всерьёз не понимала. Тем не менее она всё же кивнула, плотнее подтянув колени к груди и спрятав лицо за сложенными поверх руками. Почему бы и нет. Вряд ли общество Ланги могло сделать ситуацию хуже. В её случае испортить то, чего нет, было попросту невозможно. Странно, но Ланга и сам тоже не ел, хотя время было специально для обеда. Он просто сидел и — Коёми подглядывала краем глаза, слегка приподняв руки, — рассеянно катал перед собой мини-версию скейта, упираясь в него двумя пальцами. Какая глупость. Наверняка ему Рэки подарил, Коёми видела у него такой же. Девушка и сама не заметила, как слёзы постепенно прекратили течь, а солёные дорожки на щеках начали подсыхать, неприятно стягивая кожу, которую она тут же вытерла рукавом школьной формы. Плакать больше не хотелось, хотя она даже не уловила момент, когда дыра в её груди перестала так явно ныть и вместо этого наоборот стала болеть чуть меньше. Почему бы так? — Эм, могу я тебе чем-нибудь помочь? — неожиданно спросил Ланга, не отрываясь от своего занятия и даже не поворачиваясь к ней. На секунду Коёми даже показалось, что он обращался и вовсе не к ней, а то ли к себе, то ли к кому-то совсем другому. Однако вокруг больше никого не было, а говорить с самим собой было всё же слишком странно даже для него. Значит, Ланга определённо говорил с ней. Коёми ещё раз бдительно огляделась по сторонам. Нет, Рэки поблизости точно не было. Да и вряд ли бы у него хватило хитрости подослать к плачущей сестре друга, вместо того чтобы взволнованно подбежать самому выяснять причину её слёз. Получается, это был искренний вопрос самого Ланги? С чего бы ему беспокоиться о Коёми, которая не то чтобы проявляла к нему хоть малейшую симпатию? Больше Ланга ничего не говорил и никак не реагировал на то, каким пристальным взглядом Коёми его сверлила. Только продолжал катать этот идиотский мини-скейт и чуть не сливался с окружающей средой (что с его голубыми волосами было довольно проблематично, однако он на удивление хорошо справлялся). В конце концов Коёми только отрицательно мотнула головой. Чем тут поможешь. Ей нужна была решимость и готовность разбить собственное сердце, сломав лучшую дружбу, что у неё когда-либо была, а не какие-то там советы или сочувствие. Но всю грудную клетку сдавливало так сильно. Почти как тогда, когда Мия недавно с победным видом передал Коёми этот их золотисто-красный стикер, позволяющий пройти на «S». Он просил её прийти туда в выходные ночью, посмотреть, как он будет гоняться с кем-то, кого называл «Джо». Тогда Коёми так хотелось просто открыть рот и сказать, как она больше не может, что Мия так прекрасен и что она на самом деле… — Ты когда-нибудь влюблялся, Ланга? Она сама испугалась тому, что слетело с её губ, но время назад было уже не откатить. Хасегава даже бросил своё дико увлекательное занятие и вовсе упустил свою игрушку на колёсах, уставившись теперь на сестру лучшего друга заметно более круглыми от удивления глазами. Конечно, с его малоэмоциональностью это всё ещё было похоже скорее на бледную тень настоящего, нормального человеческого удивления, но всё же. Коёми пыталась его читать. Раз Рэки это давалось так легко, то и она должна была справится. Казалось, прошло полминуты, прежде чем Ланга хотя бы моргнул. И ещё столько же, прежде чем он наконец свёл взгляд своих невыносимо голубых глаз с Коёми, которой стало за это время неловко. Если честно, она уже и не надеялась получить ответ на своей вопрос. Однако… — Тебе точно никто не причиняет боль, Коёми? Что ж, это был не ответ. Совсем, даже не близко. Более того — новый вопрос. К чему Ланга это вообще? Она же сказала… Стоп. Она спросила про влюблённость. Ланга переспросил про боль. Вряд ли ведь физическую, да? Наверное, он имел в виду что-то другое. Душевную боль? Потому что он связал это с её внезапным интересом к любви? Он боялся, что кто-то разбил ей сердце? Боже. Коёми почувствовала себя одновременно и очень умной девушкой, и круглой идиоткой. Что за логическое шарады вместо обычной беседы? Если каждый разговор с Лангой похож на нечто подобное, то она не понимает восторг Рэки от этого парня. Или… Возможно, немного всё же понимает. Возможно, это можно научиться понимать ещё лучше. И тогда Ланга может оказаться и весьма интересным человеком. Стоит только приложить реальные усилия и достаточно догадливости. Ах, эта умственная эквилибристика причиняет боль её мозгу. О, точно. Вопрос. — Нет, никто не причиняет мне боль! — решительно выдав это, Коёми запнулась. Вообще-то… если бы она была совсем честной… — Он не специально. Он даже не знает, на самом деле. Безрадостная улыбка немного растянула её губы. Почему-то теперь думать о Мии было легче. Давления в груди стало немного меньше — будто от высказанных вслух слов ей стало немного проще переживать эту влюблённость и тягу замалчиваемых чувств. Не успела она толком этому удивиться, как… — Понимаю. Ланга выдал это как-то странно. Непривычно мягким тоном, в котором для него было слишком много эмоций. Даже если Коёми не могла разобрать их все. — Понимаешь? — переспросила она, поставленная в тупик. Вместо ответа Ланга только привстал, чтобы вернуть обратно укатившийся за это время в сторону мини-скейт, а потом сел обратно. На этот раз он поставил его в пространство между собой и Коёми, будто это должно было что-то значить. Девушка только недоумённо наблюдала за всеми его манипуляциями. Словно пытаясь сказать нечто важное вовсе без слов, Ланга перехватил её взгляд, а потом кивнул вниз, на этот несчастный игрушечный маленький скейт. Вблизи Коёми могла лучше разглядеть все царапины и сколы на его старой, потёртой поверхности — точно не новая покупка, а чья-то давно любимая вещь. Значит, она права, это Рэки подарил. Стоп. Рэки… Видя резко просветлённое выражение её лица, Ланга улыбнулся. Так своеобразно, по-хасегавски — едва вздёрнув уголки губ и почти ни в чём больше не поменявшись вообще. Даже Коёми могла сказать, что обычно он улыбался куда заметнее и ярче, например когда Рэки шутил свои глупые шутки или когда Рэки звал его куда-то или когда… Ох. Ох, чёрт. Подсказки всё это время были у неё под носом, а она их в лоб не замечала. Наблюдая за процессом её осознания, Ланга дождался, пока она в полной мере понимающе смогла на него посмотреть. Да. Теперь Коёми видела в нём совсем иного человека. Возможно, не такого уж «холодного принца», каким его окрестили глупые поверхностные девочки в школе. Какая чушь. Перед ней был такой же нормальный парень, как и все остальные. Полноценно живой, многое чувствующий, не слишком счастливо влюбляющийся и боящийся признаться. У них даже было что-то общее в этом плане. Коёми уже почти с жалостью вспоминала степень тактильности своего брата — если Рэки лез как можно ближе к Ланге с такой настойчивостью, то как же ему было тяжело как раз… С Мией, ценившим личное пространство, в этом плане было намного проще. Бедный Ланга… Сердце снова удушливо и болезненно запульсировало в груди — на этот раз не только за себя, но и за… своего друга? Могла она назвать Хасегаву своим другом из-за всего одного недо-разговора по душам, больше похожего на шарады? Кажется, перед ней был ответ. Пока она ушла в себя, Ланга протянул к ней руку — просто протянул, ненавязчиво, расслабленно, ладонью вверх, словно в предложении чего-то. Коёми догадывалась, чего именно. Обменявшись с парнем понимающими взглядами, девушка протянула свою руку в ответ, обхватила эти довольно тонкие для парня пальцы своими и сжала. Забавно. Она почему-то думала, что у Ланги холодные руки. Но — ни разу нет. Такие же тёплые, как и у неё, если не теплее. Маленькая девичья ладонь немного тонула в этом тепле. Коёми вспомнились руки Рэки. Интересно, они ведь должны подходить рукам Ланги намного больше, чем её, слишком узкие и тонкие, а вот у него… — Я ему не скажу, — пообещал Хасегава, не поясняя больше ничего, но на этот раз Коёми поняла его мгновенно. — Я ему о тебе тоже, — кивнула в ответ она, подразумевая того же человека, от которого у них были схожие по своей сути сердечные секреты. Этим всё было сказано. Удивительно, как она легко нашла общий язык с таким закрытым человеком, как Ланга. Видимо, общая боль и правда сближает. Так Ланга совершенно неожиданно стал третьим человеком, который видел слёзы Коёми Кян. И… Он также стал первым, кто плакал тогда вместе с ней. Когда тёплые пальцы сжали её ладонь в ответ, закрепляя какой-то безусловный пакт солидарности, Коёми совершенно отчётливо увидела её — одинокую слезу, медленно ползущую вниз по скуле Ланги. Он так и не отвернулся. Не отпустил её руку, позволяя видеть себя таким же уязвимым, честным и открытым в ответ, во взаимность. И Коёми не отвернулась и не отпустила тоже, теперь уже сама являясь источником поддержки для другого человека. Раз даже такой сильный парень, как Ланга, мог заплакать перед, по сути, едва знакомой девушкой, при этом ничуть не выглядя жалким или слабым… Не значило ли это, что пришло время Коёми переосмыслить всё то, во что она верила с самого детства? Точнее, с тех самых пор, как сама себе определила, что стала «взрослой».

…

V.

Если бы кто-то спросил Коёми, за что она любит Мию, она бы не смогла ответить. Не потому, что любить не за что, — наоборот, она бы растерялась от того, что не смогла бы выбрать что-то одно или даже поставить что-то определённое на первое место в списке. Просто в Мие было так много всего того, что вызывало в ней отклик. Ум. Хитрость. Язвительность. Изворотливость. Скорость, с которой он менял свои эмоции, и вся неограниченная многоликость этого парня, когда в один момент Мия мог подкалывать Рэки и хихикать над его бурной реакцией, а в следующий уже задумчиво смотреть куда-то в сторону, безмерно глубоко погружённый в собственные мысли. И всё это был Мия. Коёми такое завораживало до дрожи. Даже его блестящие при разговоре о скейтбординге глаза почему-то не так уж и раздражали в сравнении с братом. Скорее наоборот. Коёми нравилось смотреть на то, каким Чинэн может быть окрылённым и искренне счастливым — в конце концов, он ведь так долго занимался скейтбордингом без удовольствия. Но он говорил, что теперь у него словно открылось второе дыхание в жизни. Разумеется, Коёми даже не думала слушать Рэки, который в характерно защитной старшебратской манере пытался ограничить её общение с Чинэном. Это никогда не делалось всерьёз, да и какие-либо опасения были здесь совершенно лишними. Как вообще чем-то плохим может быть этот парень, уже почти полчаса беспрерывно слушающий то, как Коёми жалуется на своих надоедливых младших сестрёнок. Когда у неё заканчивается основной запал всех отрицательных эмоций и она замолкает, переводя дыхание, Мия тут же с лицом серьёзного, внимательно выслушавшего весь монолог человека кивает и дружески сжимает её плечо. — Уверен, ты со всем справишься. В смысле, ты уже сейчас ведёшь себя более взросло и сознательно, чем оба моих родителя вместе взятые, — это невероятно круто! У Мии при описании Коёми глаза сверкают так же ярко, как когда он говорит о скейтбординге. Ему настолько идёт, это удивительно. — Ты так думаешь? — Ага! Ты потрясающая, Коёми! — он улыбается, щуря глаза, но на этот раз по-другому. Не хитро, а будто смущённо. Мия убирает руку с её плеча, нервно заламывает пальцы, прежде чем резко выдохнуть. — И… знаешь, ты мне очень нравишься. Коёми кажется, что у неё внутри что-то обрывается. И замирает. А потом несмело расцветает. — Правда? — Конечно! Ну, если ты не против, разумеется, — суетливо добавляет парень, и его глаза бегают по сторонам немного тревожно-беспокойно. — В смысле, ты прекрасная подруга, но меня ни к кому прежде так сильно не тянуло, как к тебе. Это что-то иное, что-то очень особенное, я уверен! Ты… не чувствуешь того же? Неуверенность ему не идёт. Совсем. Но Коёми не может найти слов, чтобы хоть как-то успокоить его. Сказать, что всё в порядке. Сказать, что да, боже, она чувствует то же самое в ответ, даже сильнее! Вспоминается Ланга и его беззвучные, но полные преданности взгляды в сторону Рэки. Его «случайные» прикосновения и одинокая печальная слеза. Коёми чувствует внезапное жжение в глазах. Обычно оно сильное, заставляющее жмуриться от боли и сжимать зубы — потому что она всегда сопротивляется до последнего. Вот только сейчас она решает даже не пробовать бороться с этим. Совсем. Тогда жжение оказывается непривычно слабым, а мир вокруг уже расплывается, словно в мгновение ока целиком окунутый под воду. — Я… — Коёми, ты что, плачешь? Я тебя расстроил? На фоне размывающего всё вокруг зрения прикосновение Мии к её запястью — ошеломляющее чёткое и горячее. Его взволнованный голос почти звенит — в такт первым солёным каплям, срывающимся со щёк Коёми вниз. Но впервые в жизни плач не кажется ей чем-то плохим или слабым. В этот момент в нём почти нет боли — только что-то огромное, яркое и невыносимое. Распирающее всю её грудь изнутри. Наверняка внешне она сейчас выглядит отвратительно — всё лицо и шея в красных пятнах, веки опухли, губы дрожат. Вот только Коёми плевать. Внутри неё в этот момент творится что-то совершенно прекрасное. Она даже понимает, что искренне улыбается, когда неловко стирает мокрые дорожки свободным запястьем — другое всё ещё не смеет шевелиться в горячей хватке Мии, чтобы только задержать эту точку контакта кожи к коже подольше. — Нет, нет, я просто… — она запинается, глотая слова, а потом резко вдыхает, чтобы заглянуть в обеспокоенное лицо парня. — Ты тоже очень мне нравишься, Мия. Мы ведь будем теперь встречаться, да? Коёми удивлена, что не запинается на полуслове. Всё это стоит того. Всё что угодно — ради этой мгновенной бури бешено сменяющих друг друга эмоций на лице Мии: тревога, непонимание, удивление, надежда, восторг, радость — и в конце концов что-то куда более мягкое, нежное и трогательное, что Коёми никогда прежде в жизни не видела. Из-за этого чувства обычно острые изумрудные глаза Мии словно тают, превращаясь из колко огранённых драгоценных камней в расплавленное и вязкое зелёное бутылочное стекло, переливающееся на солнце. Почему-то так становится только красивее. И Мия тоже улыбается, а его пальцы уже не просто робко касаются запястья Коёми, а поглаживают его в рассеянном ритме — она не уверена, что Мия вообще даёт себе отчёт в этих мелких утешающих движениях. Приятно. — Эй, ты украла мою фразу, — беззлобно ухмыляется парень, выглядя совершенно безнадёжно влюблённым. — Но да, я бы очень хотел с тобой встречаться, раз это взаимно. Можно мне?.. Он тянется кончиками пальцев к подбородку Коёми — пока ничего не делает, только предлагает, вопросительно склонив голову, полностью готовый убрать руку, если она скажет «нет». Коёми не говорит. У неё так резко перехватывает спазмом горло, что вместо любых слов она может только кивнуть и сама двинуться навстречу этому прикосновению. Возможно, она не до конца понимает, что Мия собирается сделать, но она хочет научиться доверяет ему — больше, чем кому-либо другому на свете. А Мия тем временем осторожно, ласково касается её челюсти, щеки. Не чтобы притянуть для поцелуя, совсем нет. Он с большим трепетом стирает следы слёз с её лица. Мягко, нежно, со всем уважением и глубоким желанием проявить заботу, которой от Чинэна обычно совсем не ожидаешь. Но сейчас кажется, что он даже затаивает дыхание, пока делает это, слишком всерьёз сосредоточенный на своём занятии. Коёми тоже забывает, как дышать. Она лишь прикрывает глаза и старается не вздрагивать от случайных касаний на промокших, слипшихся ресницах. Ей предстоит ещё ко многому привыкнуть, и она решает, что доброта Мии по отношению к ней — хороший первый шаг на этом долгом пути. — Ты точно в порядке? Девушка снова распахивает глаза. Мия совсем близко, и говорит он тихим полушёпотом, который иначе был бы совсем неслышным. Глаза цвета расплавленного зелёного стекла теперь спокойные и уверенные, но со знакомой искрой беспокойства лично за неё, за Коёми, и к этому она тоже обязательно привыкнет. А пока она только улыбается, чувствуя где-то далеко в горле новую волну очищающих, освобождающих и освобождённых наконец-то слёз. — Ага, в порядке. Кажется, я просто счастлива.