Вкус греха.

Ян был парфюмером наоборот. Он не создавал ароматы. Он их разбирал. Собственноручно. Его мир состоял не из звуков и образов, а из летучих молекул, оттенков вкуса и невидимых шлейфов, которые люди оставляли за собой — словно невидимую тень. Ян был соткан из резких линий и темных контрастов: черные, как вороново крыло, волосы, что вечно падали на глаза, и пронзительный взгляд, который, казалось, видел не тебя, а твою суть... Душу? Тонкие, но сильные руки, покрытые витиеватыми татуировками, выдавали в нем человека, привыкшего к точности и контролю. Эти аккуратные узоры, уходящие под ткань его черной безрукавки были похожи на головоломку, которую хотелось разгадать.. Его бар, «Реквием», был его личной лабораторией — эксклюзивным, закрытым местом, где он создавал для избранных клиентов коктейли, основанные не на рецептах, а на их воспоминаниях... Каждый вкус был невероятно изыскан и индивидуален. Самые невероятные сочетания: горечь или сласть; кислота и острота — в руках Яна они приобретали незабываемые не только вкусы, но и ароматы. Лэйн была его полной противоположностью — воплощением мягкой, но уверенной красоты, с большими, почти гипнотическими глазами, которые смотрели на мир с обманчивой невинностью. Ее лицо, с точеными скулами и чувственными губами, постоянно окрашиваемыми невидимым блеском, пахнущим спелым персиком, всегда казалось спокойным, даже когда в голове она расшифровывала самые страшные тайны, которые может поведать тело... Мертвое тело. Она работала патологоанатомом, но ее специализация была уникальной. Лэйн была «танатологическим криптографом» — она верила, что насильственная смерть оставляет на теле шифр, который нужно взломать. Они встретились пять лет назад там — на месте преступления, которое поставило полицию в тупик. Ян один смог уловить и идентифицировать редчайший яд, лишь по запаху, витавшему в воздухе. Что там делала Лэйн объяснять смысла нет... В тот день они нашли общий язык. Два специалиста по тайнам, один читал их по мертвым телам, другой — по воздуху. Так началась их странная, почти невозможная дружба. И вот, пять лет спустя, тяжелая дубовая дверь «Реквиема» глухо приземлилась обратно в свой косяк, отрезая последние отголоски ночного города. Последний клиент ушел, не оставив после себя в стакане ни капли алкоголя. В зале оказались только они вдвоем. — Ну все, выметайся, — лениво протянул Ян, протирая бокал до зеркального блеска. — Пять минуточек, хозяин, — Лэйн сидела, развалившись в глубоком кожаном кресле, и болтала ногой. — Дай допить. — В ее тонких пальцах покоился хрустальный бокал, в котором было смешано что–то невероятное... Кажется это была лаванда, возможно немного лимончеллы, и... что–то еще... неуловимые, тихие частички. Он окинул ее усталое лицо внимательным взглядом. — Тяжелый случай? Лэйн кивнула, делая большой глоток своего любимого напитка, рецепт которого так и не смогла вытянуть из Яна за пять лет... Даже будучи крепко пьяным и уставшим, друг не выдавал своих секретов. — Головоломка. Утопленник в пресной воде, но легкие полны соленой. На теле ни следа, ни царапины. Но оно словно... кричит. Просто шифр никто не подобрал. — Девушка опрокинула в себя остатки напитка, но продолжала удерживать хрусталь в руке. — Мертвые секреты. Скучно, — бросил он, ставя начищенный бокал на полку. Но сам подумал о другом... О живых секретах. О самой главной и грязной тайне, которая сидела прямо перед ним и понятия не имела, что она — чей–то грех... Из крови и плоти. — Этот твой «Убийственный» лимончелло… и этот «кричащий» покойник… выжали все соки, — зевнула Лэйн, прикрыв рот ладонью. Она поднялась и нетвердой походкой направилась к огромному кожаному дивану в углу зала. — Я сплю здесь. — Кожа под ее весом натянулась, принимая в свои объятия опьяненное и расслабленное тело... Она рухнула на диван и почти мгновенно затихла. Ян замер. Битва, которую он вел каждый день на протяжении пяти лет, сегодня обещала быть особенно жестокой. В наступившей тишине было слышно лишь тиканье старинных часов, располагавшихся на стене над баром, и ее ровное, доверчивое дыхание. Проклятье. Его дар стал его проклятием в тот день, когда он встретил ее. Для других людей его способности были эксцентричной особенностью, поводом для сплетен. Но с ней… с ней это стало манией. Болезнью. И дело было не в запахе. Запах был лишь прелюдией, дымом от огня, предзнаменованием. Бесчисленное количество раз он стоял рядом и вдыхал ее аромат, этот уникальный букет из дождя, озона и сладкого персика. Но настоящая ересь, его подлинное, уродливое проклятие заключалось не в желании нюхать. Он хотел ее попробовать. Это началось со случайности, но превратилось в навязчивую идею. Вкусить ее. Как причастие. Как единственный грех, имеющий смысл. Не обладать ею в пошлом, физическом смысле. А именно познать ее через вкус. Вкус ее кожи после долгого дня. Вкус ее слез. Вкус ее крови. Вкус ее возбуждения. Это была самая извращенная форма поклонения, и его божество сейчас спало в паре метров от него, абсолютно беззащитное. Будто творец на алтаре, жаждущий подношений... Ее доверие было самым жестоким искушением. Лэйн была для него самым желанным гостем, но когда приходила, ее хотелось тут же выставить за дверь... Ян медленно обошел барную стойку, кинув тряпку, которой натирал последние минут тридцать холодное стекло куда–то на велюр одного из стульев подле бара. Его тело двигалось само, ведомое не разумом, а чистым, первобытным голодом. Он не шел — он крался. Как хищник. Он остановился возле дивана и опустился на колени, и его мир сузился до самого этого дивана. Она спала глубоко, отбросив всякую защиту. Напряжение дня покинуло черты ее лица, разгладив тонкую морщинку между бровями, которую он так часто видел, когда Лэйн ломала голову над очередным "шифром". Ее темные ресницы отбрасывали тени на розовые щеки — алкоголь часто творил такое с ее лицом, а губы, чуть приоткрытые, делали ее похожей на произведение искусства эпохи Ренессанса... Он видел все: едва заметную дрожь ее век, темный шелк волос, разметавшихся по черной коже дивана, и, самое главное, — тонкую, голубую жилку на шее, которая билась в ровном, доверчивом ритме. Сердце его божества. Он склонился над ней, но не коснулся... Ян просто вдохнул. Это была не просто прелюдия. Это была уже увертюра. Сначала — верхняя нота: едва уловимый, сладковатый аромат алкоголя на ее дыхании. Затем раскрывалось сердце композиции — ее собственный, уникальный запах теплой кожи, волос и чего-то неуловимо сладкого... персик на грани спелости. А в базе, в самом низу, был тяжелый, животный аромат старой кожи дивана, который смешивался с ее собственным, создавая нечто абсолютно новое. Уникальное. Существующее только здесь и сейчас. Его сорвало. Он протянул руку и коснулся ее запястья, там, где просвечивали вены. А затем, поддавшись импульсу, который был сильнее воли, он едва ощутимо провел по ее коже кончиком языка. Да. Соленый. Живой. Вкус ее пульса. Это было откровение. Он замер, ожидая реакции. Лэйн не двинулась, лишь что-то неразборчиво пробормотала во сне. Это сорвало последнюю дамбу. Голод, который он подавлял пять долгих лет, вырывался на свободу. Ян вскакивает на ноги, накрывая глаза ладонью. Тяжело дышит. Она твой друг. Твой единственный друг... Неужели ты правда хочешь для нее подобного..? — Голос в голове Яна шептал, немного отрезвляя, но с каждой секундой вдыхаемого им аромата тела становился все ниже и вкрадчивее. Он отнимает руку от лица, смотрит на нее, и профессиональный сомелье в его голове замолкает. Остается только хищник. "Она спит. Пьяна и спит. Моя. Прямо здесь". Он столько раз представлял это, столько раз боролся с этим. "Просто коснуться. Она даже не почувствует... Боже, она пахнет... дождем, озоном и чем-то сладким... таким сладким...". Ян расслабляет ноги и окончательно опускается на пол. Мысли бьют прямо по мозгам: "О боже... она прямо передо мной... рядом... податливая и в бессознании...". От дружеских чувств слишком быстро ничего не остается вообще. Вернее, пробуждается голод. Он не начинает с нежностей. Его срывает. Он наклоняется и втягивает носом ее запах — с ее шеи, с ключицы, там, где билась тонкая жилка. Его губы едва касаются кожи, но язык — язык пробует Лэйн на вкус. Смакует... Ян наклоняется, и сосредатачивается на ее кожи под мочкой уха. Он вдыхает ее запах — не духи, а то что под их слоем. Она сама. Он блаженно прикрывает глаза. Его окончательный срыв начинается не с рук, а с рта. Он смотрит на ее приоткрытые губы, на влажный блеск. Это святилище. Предел. Он осторожно проводит большим пальцем по ее нижней губе, собирая невидимую влагу, и подносит палец к своим губам. Закрывает глаза... Да. Это он. Самый чистый, самый греховный вкус. Он наклоняется и едва ощутимо касается ее губ своими. Не поцелуй, а снятие пробы. Ян бережно, почти благоговейно, касается уже языком ее прикрытых уст, проходясь аккуратно, почти щекоча. Слизывает с них размазанные остатки ее блеска и почти не дышит... Как же долго он мечтал ощутить именно этот вкус... Ян замирает. На миг к нему снова возвращаются капли растерянной от желанного вкуса трезвости. Отстраняется и ожидает реакции. Лэйн не двигается, лишь тихо вздыхает во сне. Голод, который он подавлял годами, срывается с цепи, обретает плоть. Ян медленно, словно хищник, подбирающийся к добыче, смыкает кисть на ее запястье, ведет дорожку поцелуев от ее пальцев вверх по руке. Он не целует — он пробует. Каждый сантиметр ее кожи имеет свой собственный оттенок. У локтя — терпкий, мускусный. На плече — сладковатый, как запах ее шампуня, смешанный с ее собственным ароматом... Он утыкается носом в изгиб ее шеи и тихо, сдавленно стонет. Это эпицентр. Здесь ее вкус самый концентрированный, пьянящий. Соленый пот после долгого дня, сладость ее парфюма и что-то еще, что-то первобытное, что принадлежит одной лишь ей. Его язык очерчивает ее ключицу. Он не торопится. Сейчас он — дегустатор, изучающий редчайший экземпляр. Его руки до сих пор не трогают ее в попытках изучить, только губы и язык. Он запоминает, анализирует, впитывает. Вульгарность его действий — в их методичности, в этой почти научной одержимости. В этот момент Лэйн просыпается. Сначала — туман. Горячее тепло... Странное, щекочущее ощущение на губах. Она думает, что это сон. Но потом до нее доносится чужое сбитое дыхание... Слишком близко. Она чувствует его жар. Страх ледяной иглой пронзает остатки опьянения — окатывает словно из ведра. Ее первый инстинкт — вскочить, закричать, ударить. Что угодно, ведь это ненормально... Но она не двигается. Лэйн приоткрывает ресницы на миллиметр. В полумраке комнаты она видит склоненный над ней силуэт Яна. Его глаза закрыты, на лице — выражение мучительного экстаза. Он не смотрит на нее как на друга. Он смотрит на нее как на источник, как на воду в пустыне. И то, что он делает... он облизывает собственные губы, словно смакуя ее вкус. Мозг Лэйн взрывается — отрезвление ложится на плечи каменным грузом. Отвращение борется с чем-то темным, непонятным... чем-то, чему нет названия. Это не просто Ян, ее забавный, циничный друг. Это кто-то другой... Одержимый. Опасный. И этот другой сейчас медленно сползает ниже. Его голова опускается к ее животу, к той полоске кожи, что открылась из–под майки. Он снова вдыхает ее запах, и Лэйн чувствует, как его горячее дыхание опаляет ее... Как его влажный язык скользит по ее коже все ниже. Она должна его остановить. Сейчас же. Но ее тело словно парализовано... Не страхом. А чудовищным, извращенным любопытством. Что он будет делать дальше? Насколько далеко он сможет зайти? Она впервые в жизни видит его настоящего, без маски. И эта уродливая, животная искренность завораживает ее. Ян опускает голову ниже, и Лэйн чувствует, как его губы касаются ее живота. Он ведет языком медленную, теплую дорожку к ее пупку. Для него это — исследование неизведанной территории. Он никогда не был так близко, никогда не позволял себе этого даже в самых смелых фантазиях. Кожа здесь пахнет иначе, она теплее, мягче. Он задерживается, обводя ее пупок кончиком языка, и Лэйн сжимает зубы, чтобы не издать ни звука. Ее тело реагирует против воли. Низ живота сводит от странной, тяжелой истомы. Это отвратительно. И это невероятно возбуждает. Он бормочет что-то, слова тонут в ее коже, но она еле разбирает обрывки: «...столько лет... всегда... только твоя...» Его рука, до этого момента бездействовавшая, ложится ей на бедро, поверх джинсов. Просто чтобы удержать равновесие. Но этот вес, это простое собственническое прикосновение — последняя капля. Лэйн понимает, что игра зашла слишком далеко. Или, может, недостаточно далеко... Ян, осмелев от ее неподвижности, ведет губами ниже, к кромке ее джинсов. Он не пытается их расстегнуть. Он целует грубую ткань, вдыхая ее запах, смешанный с запахом Лэйн. Это акт поклонения, унизительный и всепоглощающий. И тут Лэйн совершает ошибку. Или гениальный ход. От волны ощущений, прокатившейся по ее телу, она непроизвольно выгибает спину, всего на сантиметр, и издает тихий, рваный вздох. Такой, какой бывает во сне, когда снится падение. Ян замирает, как пойманный зверь... Он резко отстраняется, его глаза широко раскрыты от ужаса. Он смотрит на ее лицо, пытаясь понять, разбудил ли он ее. Сердце Лэйн ухает в пятки. Вот он, момент истины. Она заставляет себя расслабить мышцы лица, ее дыхание становится чуть более глубоким, сонным. Она медленно переворачивается на бок, спиной к нему, словно просто меняет позу во сне. Для Яна это одновременно и облегчение, и новая пытка. Она не проснулась. Но теперь, лежа на боку, она бессознательно выставила на обозрение изгиб своей спины и ягодицы, обтянутые джинсами. Поза стала еще более уязвимой. И еще более приглашающей. Ян смотрит на нее несколько долгих, мучительных секунд. Страх борется в нем с одержимостью, которая только что получила новую дозу адреналина от риска быть пойманным. Он видит, как под тонкой тканью майки на ее спине проступает линия ровного позвоночника. И он понимает, что уже не сможет остановиться. Он прошел точку невозврата. Лэйн, лежа спиной к нему, слышит его приближающееся дыхание. Она не видит его, но чувствует каждой клеткой, как он снова склоняется над ней. Она знает, что сейчас произойдет. И, к своему ужасу... она ждет этого. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Лэйн, лежа неподвижно, слышала каждый звук: скрип старых половиц под его коленями, шуршание его одежды, и самое страшное — его дыхание, теперь ровное и медленное, как у хищника, который понял, что жертва никуда не денется. Он не стал сразу прикасаться. Вместо этого он опустился так низко, что Лэйн почувствовала тепло его лица через тонкую ткань своей майки в районе лопаток. Он вдыхал. Медленно, глубоко, будто пытался запомнить ее запах, впитать его через хлопок. Лэйн закусила губу до крови. Ее тело превратилось в один натянутый нерв. Это было унизительно. Интимнее любого поцелуя. Затем она почувствовала прикосновение его пальцев. Он не гладил. Он с почти научной точностью вел подушечкой указательного пальца вдоль ее позвоночника, пересчитывая позвонки через ткань. Движение было отстраненным, изучающим, и от этого становилось еще хуже. Он изучал ее, как редкий, бесценный артефакт. Затем его рука скользнула ниже, к пояснице, и замерла на кромке ее джинсов. Лэйн перестала дышать. Она ждала, что он попытается расстегнуть их, но он снова сделал нечто иное, нечто более извращенное. Он подцепил ногтем край ее майки и медленно, миллиметр за миллиметром, начал задирать ее вверх. Прохладный воздух комнаты коснулся ее обнаженной кожи, вызывая дрожь. Он задрал майку до лопаток, обнажая всю ее спину, и замер, любуясь. Лэйн чувствовала его взгляд на своей коже — тяжелый, почти физически ощутимый. А потом она почувствовала тепло. И влагу. Он прижался губами к ее пояснице. Не поцелуй, а клеймо. Он задержался на мгновение, а затем его язык медленно, почти лениво, прочертил влажную линию вверх, вдоль ее позвоночника. Лэйн вцепилась пальцами в диванную подушку, подавляя стон, который рвался из груди. Это было уже не просто "проба на вкус". Это было присвоение. Он метил ее. Движение было мучительно медленным. Он двигался вверх, позвонок за позвонком, и каждый мазок его языка заставлял ее тело выгибаться ему навстречу. Она больше не притворялась. Ее тело жило своей жизнью, предательски отзываясь на его ласку. Когда он добрался до основания ее шеи, он оторвался от нее и прошептал, его горячее дыхание опалило ее ухо: — Вкуснее любого вина... Моя... Эти слова сломали ее окончательно. Осознание того, что он говорит это спящей (как он думает) подруге, было запредельно порочным. Он не играет с ней. Он совершает свой тайный, ритуальный акт. Ян медленно, почти не дыша, ведет рукой от ее спины вниз, по изгибу бедра. Огибает его и наощупь двигается вперед. Его пальцы находят холодный металл пуговицы на ее джинсах. Для Лэйн этот тихий щелчок, когда он ее расстегивает, звучит в тишине комнаты как выстрел. Ее сердце замирает. Он не посмеет. Он смеет. Звук медленно расстегиваемой молнии — это звук пересечения последней черты. Он не сдергивает с нее джинсы. Он лишь оттягивает плотную ткань вниз, вместе с бельем, ровно настолько, чтобы освободить ее, обнажить самое сокровенное. Лэйн чувствует, как прохладный воздух комнаты касается ее самой уязвимой плоти, и ее тело инстинктивно пытается сжаться, но она силой воли заставляет себя оставаться расслабленной, "спящей". Ян осторожно давит на ягодицу Лэйн, отчего передняя часть ее таза почти полностью ложится на кожаную ткань. Берет ее под колено и раздвигает ее ноги, придерживая рукой под бедром. Садится удобнее и нависает над открывшимся участком нежной, розовой плоти... Он не набрасывается. Он замирает на несколько секунд, просто глядя, вдыхая новый, самый сильный аромат. Для него это и есть алтарь. Источник вкуса, который он так жаждал. Лэйн чувствует его горячее дыхание за мгновение до первого прикосновения. И когда оно случается, ее мир раскалывается на до и после. Она не может удержаться и на миллиметр поворачивает голову. Чуть приоткрывает веки, наблюдая из–под густых ресниц за действиями Яна... Он сидит перед ней, наклонившись почти до неприличия низко... Его волосы растрепаны, а дыхание сбито к чертовой матери. И он касается там... Губами. Языком... От этих мыслей Лэйн чувствует мгновенный прилив крови к щекам и спешит сомкнуть веки вновь, лишь бы себя не выдать... Это не было похоже ни на что, что она испытывала раньше. Это не была ласка любовника. Это было исследование ученого, поклонение фанатика. Его язык двигался медленно, пробуя, запоминая. Соленый, мускусный, сладкий, с металлической ноткой возбуждения — он смаковал ее, как редчайшее вино, которое держат во рту, чтобы различить все оттенки букета. Он не пытался доставить ей удовольствие в общепринятом смысле. Он утолял свой собственный, извращенный голод. Ян изучал ее, остервенело водя кончиком языка по складкам. Раздвигал их и пробовал вновь и вновь, отчего непроизвольно Лэйн порывалась раскинуть ноги чуть сильнее... Дать ему еще больше своей разгоряченной кожи, лишь бы ощутить его желание полностью... Целиком. Но ее тело, ее предательское, глупое тело, не видело разницы. Оно отзывалось на стимуляцию, на тепло его рта, на это унизительное, всепоглощающее внимание. Волна возбуждения поднималась в ней, горячая и неумолимая. Она впилась ногтями в подушку так сильно, что костяшки побелели. Она должна была оставаться во сне. Не дергаться, не стонать, не выдавать себя... Ни в коем случае. Ян, полностью поглощенный процессом, не замечал ее внутренней борьбы. Он нашел то, что искал. Квинтэссенцию ее вкуса. Он стал настойчивее, его язык двигался все увереннее... Он бормотал в ее нижние губы что–то собственническое. Что–то до одури томное и сносящее последние границы. Эти слова ломали ее окончательно. Осознание того, что он говорит это спящей (как он думает) подруге, было запредельно порочным. Он не играет с ней. Он совершает свой реквием. Именно в этот момент, когда ее самообладание было натянуто до предела, она почувствовала, как его вторая рука, до этого бездействовавшая, сжалась на его собственном бедре. На его собственном желании... Она услышала сквозь туман возбуждения и ужаса тихий, сдавленный звук — шорох его джинсов. Он сжимал себя, другой рукой, той, что не касалась ее, сдерживая рвущуюся наружу дрожь. Это осознание — что он так же взбудоражен, что его ритуал — не холодное исследование, а отчаянная, мучительная потребность — окатило ее новой волной жара. Ее вкус буквально был у него на языке — Лэйн текла в его рот, словно вода, сгорающему на солнце. Он познавал ее суть, ее сокровенную правду, которую она, возможно, и сама не знала. Ее тело проиграло эту тяжелую битву... Когда волна накрыла ее, она выгнулась, ее спина изогнулась дугой, а из горла вырвался сдавленный, сиплый звук, похожий на всхлип. Лэйн замерла, похолодев от ужаса. Он услышал. Ян замер, как пойманный зверь. Он резко отстранился. В наступившей тишине было слышно только их сбитое, тяжелое дыхание. Лэйн лежала, не шевелясь, ее глаза были плотно закрыты, а сердце колотилось в пятки. Вот он, момент истины. Сейчас он поймет, что она не спала. Что будет дальше? Но Ян ничего не сказал. Прошла вечность, прежде чем она почувствовала его движение. Осторожно, почти нежно, он поправил ее одежду. Его движения были выверенными, аккуратными, словно он заботливо приводил в порядок бесценный артефакт, который только что осквернил. Он застегнул ее джинсы, опустил майку. Затем укрыл ее пледом, лежавшим на спинке дивана. Его движения были заботливыми, граничащими с любовными, и этот контраст с тем, что он делал мгновение назад, сводил с ума... Лэйн услышала его удаляющиеся шаги. Ян ушел в другую комнату. Она еще долго лежала не шевелясь — боясь даже шелохнуться, прислушиваясь к звукам дома. Она слышала, как на кухне открылся кран, как он плеснул водой в лицо. Потом — тихий звон стекла. Он налил себе выпить. Лэйн лежала, и мысли в ее голове были вязким, мутным болотом. Унижение? Отвращение? Страх? Да, все это было. Но под этим ледяным слоем ужаса тлело что-то еще. Темное, горячее, липкое... Возбуждение. Только что она была объектом самого тайного, самого постыдного фетиша своего лучшего друга... Своего самого близкого друга, если быть точнее. И ее тело, ее предательское тело, откликнулось. Она ни к чему не пришла в своих дурацких раздумьях. Никаких решений, никаких выводов. Мозг отказывался принимать случившееся. Вскоре Лэйн медленно, как в замедленной съемке, встала. Поправила одежду, волосы. Ее ноги были ватными. Между ними — влажно... Немое напоминание о том, что произошло совсем недавно. Не глядя в сторону кухни, она направилась к выходу и, тихо прикрыв за собой дверь, вышла в холодную ночь. Уже в такси она настрочила ему короткое сообщение о том, что уехала домой так внезапно, потому что хотела перед сном проведать родителей — банальная отмазка, но Ян, кажется, ничего не заметил... Или сделал вид, что ничего не заметил. Они и дальше делали вид, что ничего не было. На следующий день он написал ей сообщение, как обычно, с какой-то циничной шуткой. Она ответила в том же духе. Их общение продолжалось, будто той ночи не было. Не существовало... Но что-то сломалось. Теперь, оставаясь с ним наедине, она чувствовала напряжение, висевшее в воздухе. В следующие выходные она снова осталась у него допоздна. Усталость и пара бокалов виски сделали свое дело, и она, борясь с собой, все же задремала на том же диване. Часть ее, та самая темная, извращенная часть, жаждала этого. Она почувствовала, как он подошел. Ян молча навис над ней... Она затаила дыхание. Он сделал один глубокий, невинный вдох, словно просто вдыхал аромат ее волос, после чего отстранился и ушел. Лэйн с трепетом и ужасом поняла, что ожидала повторения... И как же сложно и дико было к пониманию то, что она не получила желаемого... И на следующие выходные все было так же... Кроткий вздох и уход. Ян боялся? Или что-то для себя решил? Эта неизвестность, эта игра в одни ворота сводила ее с ума. Если она соучастница этого безумия, то она должна иметь право голоса. Он обязан ей дать это самое право. Всеми правдами и неправдами. И тогда Лэйн решилась на это... В следующую их встречу она сделала все как обычно. Тот же диван, то же позднее время, тот же алкоголь. Но на этот раз была одна деталь... Новый парфюм. Сладкий — почти приторный, тяжелый, с нотами амбры и чего-то животного, почти неприличного. Лэйн снова «уснула» на его диване, но в этот раз воздух вокруг нее был другим. Он был отравлен. Лэйн нанесла его не на запястья, как это обычно делают, а прямо на грудную клетку, в ложбинку между ключицами. Засыпая, она ворочалась до тех пор, пока ее свободный топик не задрался, открывая нижнюю часть ее груди, кружевной край бюстгальтера и нежную кожу под ним. Провокация. Отчаянная и глупая. Она почти не дышала, лежа с закрытыми глазами. Его шаги были медленнее, чем обычно. Ян подошел и замер. Лэйн чувствовала, как его взгляд изучает ее... Заметил ее уловку? Он стоял над ней молча так долго, что она почти решила, что ее план провалился... Но потом он опустился на колени. И она дождалась. Ян снова не удержался. Его дыхание было... другим. Не сбитым и голодным, а ровным, почти медитативным. Он вдыхал воздух над ней, и Лэйн почти физически ощущала, как его сверхчувствительные рецепторы анализируют, препарируют новую информацию. Этот парфюм. Он его заметил. Для него, ценителя чистоты и уникальных букетов, это было почти святотатством. Громкая, дерзкая, синтетическая нота, призванная заглушить то единственное, что имело значение — ее собственный, идеальный аромат. Но этот чужеродный запах был нанесен на нее. Он смешался с химией ее кожи, с ее теплом, создавая нечто новое. Извращенную, гибридную композицию, которую его одержимая натура требовала немедленно изучить. Запаха было недостаточно. Чтобы понять этот новый, порочный букет, его нужно было попробовать. Его пальцы, до этого момента не касавшиеся ее, нашли край ее задравшегося топа. Это безумие. Я должен остановиться. Но он уже не смог бы. Ее провокация была молчаливым разрешением, кричащим громче любых слов. Он медленно, с почти ритуальной торжественностью, начал тянуть мягкий хлопок вверх. Для него это было подобно тому, как реставратор снимает верхний, грубый слой краски, чтобы добраться до подлинного шедевра. Аромат был синтетический. Это был парфюм. И для него, ценителя чистоты и уникальных букетов, это было равносильно святотатству. Кто-то взял совершенное произведение искусства — ее собственный, идеальный запах — и грубо замазал его дешевой краской. Миллиметр за миллиметром обнажалась ее кожа. Он видел, как она покрывается мурашками от прохладного воздуха. Вот полоска ее живота, напряженного даже во сне. Вот контраст черного кружева и бледной, почти светящейся в полумраке кожи. Его собственный пульс отдавался в ушах, заглушая все остальные звуки. Он был на грани, на лезвии ножа между трепетом исследователя и животным голодом. Он зацепил ткань двумя пальцами и потянул вверх чашечки бюстгальтера. Медленно, с мучительным предвкушением, он освобождал ее грудь, жадно вдыхая каждую капельку ее запаха. Ее вкуса... Это было откровение. Он видел ее не как любовник, а как фанатик, которому впервые явили святыню. Идеальная форма, нежная кожа, темные, напряженные соски. Эпицентр. Истинный источник, не оскверненный парфюмом. Он склонился ниже, замирая и сначала смакуя запах. Лэйн ощутила на своей коже легкое касание кончика холодного носа, а после — облако теплого пара, сошедшего с его губ... Ее соски предательски напряглись от подобного контраста еще сильнее. А после его губы накрыли ее... В отличие от носа, губы Яна были теплыми, почти горячими и это сводило с ума и заставляло едва ли не вздрагивать от каждого его касания. Да. Оно. В этот миг весь мир для Яна исчез. Не было ни парфюма, ни комнаты, ни страха быть пойманным. Был только этот вкус. Вкус жизни. Чистый, первобытный, солоновато-сладкий, сводящий с ума. Это была та самая вкусная частица, которую он искал, та нота, которая преследовала его годами. И она была во сто крат сильнее, пьянящее, чем он мог себе вообразить. Ян перекатывал напряженную горошину в своем рту... Поглощенный процессом, он уже не мог заметить, как под его развязными прикосновениями его подруга едва ли не дрожит. Он втянул кожу сильнее и медленно отстранился. Удовлетворенный пошлым чмоком, двинулся к другой груди, сразу обхватывая сосок и зажимая его между зубов. Вся его выдержка, весь его научный интерес, вся его маска циничного сомелье обратились в прах. Ученый внутри него умер, уступив место голодному зверю. Рациональный ум отключился, оставив лишь инстинкты. Ян больше не пробовал, не анализировал. Он пил ее, впитывал, пытался насытиться, зная, что это невозможно. Лэйн чуть не ахнула от того, как он резко начал терзать ее грудь зубами... Это был совершенно иной Ян и от этих мыслей в голове будто что–то взрывалось. Она очень сильно хотела отпечатать картину, которую сейчас представляла в своей голове, на сетчатке своих глаз... Но в то же время понимала, что едва она приоткроет глаза и увидит, тут же свихнется, ловя преждевременный оргазм... Тело Яна, предав его разум, действовало само. Он чувствовал, как напряжение в паху становится невыносимым, болезненным. Одной рукой он опирался на диван, а другой, ведомый слепой, животной потребностью, накрыл себя через грубую ткань брюк, отчаянно сжимая, пытаясь хоть как–то усмирить пожар, который разожгла в нем она... Это был ее предел. Момент, когда его животная уязвимость перевесила ее собственный страх. Прежде чем Ян успел испуганно отстраниться, осознав, что теряет контроль, рука Лэйн молниеносно выстрелила из–под пледа. Ее пальцы сомкнулись на его запястье — на той руке, что опиралась на диван рядом с ее головой. Словно замок, она сжимала его, отрезая от попыток сбежать. Ее хватка была мертвой. Ян застыл, как громом пораженный. Его тело мгновенно окаменело. Он был пойман. В его глазах, которые она теперь видела, плескался первобытный шок и неверие. Он попытался рефлекторно отдернуть руку, но ее пальцы сжались еще сильнее, как стальной капкан. Она не даст ему сбежать. Не в этот раз. Лэйн медленно открыла глаза. В оглушительной тишине они смотрели друг на друга. Он — склонившись над ней, с выражением загнанного хищника на лице. Она — лежа под ним, удерживая его, с темным, нечитаемым блеском в глазах. Больше не было притворства. Не было сна. Была только их общая, извращенная тайна, которая только что вышла на свет, обнажая свое уродство... Или неповторимое великолепие..? Ужас на его лице медленно сменился чем-то другим. Растерянностью. Вопросом. Что теперь? Секунды растянулись в вечность. Весь его тайный, уродливый мир, который он так тщательно скрывал годами, рухнул в одно мгновение, и он оказался погребен под его обломками, выставленный на ее суд. И Лэйн вынесла свой вердикт. Она не ослабила хватку. Вместо этого она схватила его за затылок и дернула на себя. Кривое, неаккуратное, почти отчаянное движение, но в нем было все: принятие, приглашение, приговор. Это был ее ответ на его невысказанный вопрос. Это было ее «Да». В голове Яна что–то щелкнуло. Словно прорвало плотину, которую он строил всю свою сознательную жизнь. Страх быть раскрытым, стыд за свою извращенную природу, многолетняя борьба с самим собой — все это было сметено одной всепоглощающей волной чистого, необузданного инстинкта. Он больше не был вором, крадущим мгновения. Она знала. И она не оттолкнула его. Он рухнул на нее, и его рот накрыл ее губы в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью. Это был взрыв. Голодный, отчаянный, собственнический. Он целовал ее так, будто пытался попробовать на вкус ее душу, смешивая вкус ее губ, ее дыхания, со вкусом ее кожи, который все еще оставался на его языке. Это была не ласка, а клеймо. Он не просил, а брал, утверждал свое право, которое, как он только что понял, ему было даровано. Ян был ошеломлен, но не отстранялся. Он тонул в ней, в ее внезапной смелости, в ее молчаливом разрешении. Лэйн отвечала ему. Неумело, задыхаясь под его напором, но с такой же отчаянной потребностью. Она отпустила его затылок только для того, чтобы запустить обе руки в его волосы, сжимая их, притягивая его еще ближе, не давая ему ни шанса на отступление. Ее тело, которое он только что изучал как неодушевленный объект — словно кукольное, теперь жило и отвечало, изгибалось ему навстречу. Игра окончена. Маски сорваны. И то, что началось вместо нее, было куда опаснее, реальнее и бесконечно слаще. Это была уже не просто его одержимость. Теперь это было их совместное безумие... Поцелуй оборвался так же резко, как и начался. Ян отстранился, но лишь на пару дюймов. Его грудь тяжело вздымалась, а глаза — темные, расширенные зрачки в полумраке — пожирали ее лицо. Он смотрел на нее так, словно видел впервые. Не подругу Лэйн. А источник. Воплощение своего единственного, многолетнего греха. — Ты знала, — прошептал он в ее губы. Это был не вопрос, а утверждение. Констатация факта, который переворачивал все с ног на голову. Лэйн не ответила. Она не могла. Что она могла сказать? Что да, я знала, и позволила этому случиться? Что я спровоцировала тебя..? Вместо ответа она лишь сильнее сжала пальцами его волосы, не давая ему уйти, не давая ему снова спрятаться за маской цинизма. Это безмолвное признание было для него всем. Вся его одержимость, которую он так долго подавлял, которую считал уродливым проклятием, в одно мгновение стала чем-то... общим. Разделенным. И от этого она стала в тысячу раз сильнее. Ему дали разрешение. Его движения стали медленными, но в них больше не было страха или неуверенности. Была лишь методичная, всепоглощающая решимость. Его руки скользнули под ее опустившийся топик, но не для того, чтобы ласкать. Он изучал. Его ладони легли на ее ребра, пальцы очертили изгиб талии. Он не смотрел на нее как на женщину, он ощущал ее как произведение искусства, изучая каждую линию, каждый контур. А потом его рот снова нашел ее. Но на этот раз не губы. Он медленно, почти благоговейно, поцеловал ее в шею, там, где билась тонкая жилка. Он задержался там, и Лэйн почувствовала не только его губы, но и легкую вибрацию, когда он тихо, почти неслышно простонал. Это был стон не страсти, а чистого, почти мучительного удовольствия, как у человека, умирающего от жажды и наконец добравшегося до воды... Теперь, с ее разрешением, он ощущал себя в сотни.. нет, в тысячи раз свободнее. Он начал свое паломничество. Каждое место, которое он пробовал тайком, теперь он изучал открыто, впитывая не только вкус, но и ее реакцию. Его язык прочертил влажную дорожку от ее ключицы к плечу. Он услышал ее тихий, рваный вздох и запомнил: здесь слаще. Он вернулся к ее груди, и на этот раз его ласка была требовательнее. Теперь он мог наблюдать. Он увидел, как напряглось ее тело, и запомнил: здесь оно откликается. Для Лэйн реальность распадалась на мириады острых, как стекло, ощущений. Это было унизительно. Это было неправильно. И это было самое возбуждающее, что она когда-либо испытывала. Он не пытался ее соблазнить, он ее потреблял. Она была не партнером, а редким блюдом, и в этом извращенном поклонении была странная, темная власть. — Ян... — ее собственный голос прозвучал чужим, хриплым шепотом. Он замер, его лицо было в миллиметре от ее живота. Он поднял на нее глаза. В них больше не было зверя. В них была одержимость ученого, фанатика, безумца, который наконец-то дорвался до своей единственной страсти. — Какая ты на вкус на самом деле? — прошептал он, больше себе, чем ей. И он продолжил исследование, спускаясь ниже, к кромке ее джинсов, которые он расстегнул словно вечность назад... Теперь все то, что происходило в тот вечер казалось таким близким, будто случилось вчера... Он не срывал ее вещи. Он медленно, мучительно стянул вниз ее джинсы, освобождая ее, открывая ему доступ к самому сокровенному. И когда он снова попробовал ее там, в самом центре ее уязвимости, Лэйн поняла, что все эти годы была так невнимательна, что не заметила даже то, каким горячим был Ян... Страстным, ласковым... Прямо у нее под носом. Ее. Она не просто позволила этому случиться. Она этого хотела. Она хотела быть его грехом, его манией, его самым редким вкусом. Она выгнулась ему навстречу, и в этот раз она не сдерживала стон и смотрела прямо на него, не страшась уже ничего. Этот звук стал для него последним толчком. Ян сорвался с цепи. Вся его методичность, все его исследование уступило место чистому, животному инстинкту. Он избавился от остатков их одежды — своей и ее — с лихорадочной поспешностью. — Ты ведь не спала тогда... — Лэйн стояла перед ним на четвереньках, он мог видеть только ее спину, что не совсем устраивало. Ян опустил пальцы на ее подбородок и задрал его вверх, ловя глазами два расширенных зрачка. — Не спала... — Лэйн уперлась в его глаза своими, заливаясь краской. Бежать было некуда. Взгляд Яна стал еще более хищным. Он нахмурил брови и едва не простонал в ответ на ее слова. — Ха... — Он прикрыл глаза, хватая себя за основание члена. Ян жадно втянул воздух — смесь его собственного с ее и больше уже не мог удерживать себя в руках. — Блять... То, что произошло дальше, не было актом любви. Это было поглощение. Он вошел в нее не как любовник, а как хозяин, забирающий свое по праву. Его плоть заполнила ее полностью и Лэйн чуть не вскрикнула от неожиданности, сильнее хватаясь за несчастную кожу дивана. Каждое его движение было глубоким, отчаянным, словно он пытался не просто овладеть ее телом, а стать его частью, впитать ее сущность в себя. Лэйн цеплялась ногтями, ее ногти царапали поверхность дивана. Ее мир сузился до ощущений: его вес на ней, его руки на ее бедрах и шее, его сбитое дыхание у ее уха и то, как он двигался внутри нее, доводя ее до грани безумия. А потом мир взорвался. Яркой, белой вспышкой, которая поглотила и стыд, и страх, и разум, оставив после себя лишь дрожащее, опустошенное тело. Почти сразу за ней последовала его собственная волна — Ян рухнул на нее, содрогаясь всем телом, и издал глубокий, горловой рык чистого, абсолютного удовлетворения. Они больше не были друзьями. Они не были и любовниками. Они были чем-то другим. Соучастниками. И оба понимали, что это только начало... Им предстояло совершить еще кучу шагов к тому, чтобы стать кем–то большим друг для друга. В тишине, которая наступила после, было слышно только их дыхание. Они лежали неподвижно, окутанные запахом друг друга. Не было ни нежных слов, ни поцелуев. Просто тяжелое, звенящее осознание того, что черта пройдена. Навсегда. Первым шевельнулся Ян. Он осторожно, почти с неохотой, перекатился с ее спины на бок, но остался так близко, что Лэйн чувствовала жар его кожи. Он молча смотрел на нее, и в его глазах больше не было ни голода, ни одержимости. Только опустошение и бесконечная, растерянная нежность. Он медленно протянул руку и убрал с ее лба влажную от пота прядь волос. Его прикосновение было легким, почти невесомым, и от этого контраста с недавней грубостью у нее по спине пробежали мурашки. Тишину нарушил его тихий, хриплый голос. — Ну, — он сделал паузу, словно подбирая единственно верное слово, как сомелье описывает редкое вино. — Насыщенно. — От того застенчивого и в то же время решительного Яна, что так стремился ее попробовать не осталось и следа. Несмотря на все, что только что произошло, Лэйн не смогла сдержать тихий, срывающийся смешок. Это было так похоже на него. Даже сейчас, после полного крушения всех масок, он оставался собой. Этот смех стал для них обоих спасительным выдохом, который немного разрядил густое, наэлектризованное напряжение. Ян смотрел на ее дрогнувшие в улыбке губы, и его собственное лицо стало серьезным, почти мучительным. Он снова хотел коснуться ее, но его рука замерла на полпути. — Можно я… мы… — начал он и осекся. Кто они теперь друг для друга? Он и сам понять не мог. Друзья? Слово казалось кощунством. Любовники? Слишком просто и пошло для того, что их связывало. Он задумчиво нахмурился, потерявшись в попытке найти определение тому хаосу, который он сам и устроил. Лэйн смотрела на его растерянное лицо, и впервые за эту ночь почувствовала укол не страха или возбуждения, а чистой, острой нежности к этому безумцу. Она мягко накрыла его замершую руку своей. — Можно, — прошептала она, и когда он поднял на нее удивленный взгляд, улыбнулась ему с мягким, загадочным прищуром. — Только если в следующий раз… и я смогу попробовать. Теперь они больше не могли назвать друг друга друзьями. Эта ночь стерла старые границы, и они собирались медленно, ступень за ступенью, стать для другого всем. Но подумают они об этом чуть позже. — Ты останешься сегодня? — голос Яна был почти умоляющим. Он нашел ее руку на одеяле и аккуратно сжал кончики ее пальцев, фиксируя своей кистью. Лэйн кинула взгляд на их переплетенные руки, на то, как идеально его ладонь накрывает ее. — Постелишь на диване? — спросила она с легкой, дразнящей улыбкой. Он проследил за ее взглядом, и в его глазах на мгновение вспыхнул прежний, собственнический огонек. — Нам обоим.