Разреши

Катя зашла в пустой туалет на первом этаже, чтобы перевести дух. Маска беззаботности и веселья начинала спадать, обнажая усталость и пустоту. Она прислонилась к холодной мраморной раковине, уставившись на свое отражение в зеркале — бледное, с синевой под глазами, с вымученной, потрескавшейся улыбкой, которая уже не могла обмануть даже ее саму. В воздухе висел сладковатый, химический запах освежителя, смешанный с пылью из вентиляции. Она не услышала, как дверь открылась на почти бесшумных гидравлических петлях. Увидела лишь в запотевшем зеркале, как за ее спиной возникла другая фигура — высокая, выточенная, в идеально сидящем темно-синем костюме, который словно впитывал тусклый свет люминесцентных ламп. Алиса Викторовна. Она смотрела не на Катю, а на ее отражение, и на ее губах, подкрашенных темной помадой, играла не улыбка, а нечто более сложное — горькая грусть, тоска и та самая, до мути знакомная хищная нежность. Катя замерла, вжавшись в раковину, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от этого призрака из своего прошлого. Алиса Викторовна двинулась бесшумно, как пантера. Ее каблуки не издали ни звука на кафельном полу. Она подошла вплотную, и ее руки, холодные от уличного воздуха, скользнули сзади на округлости бедер Кати, ладони легли плашмя на низ живота, властно и неумолимо притягивая ее к себе. Катя почувствовала сквозь тонкую ткань платья тепло ее тела, знакомый, дурманящий запах ее духов — удушающая смесь кожи, черного перца и дорогого дерева, и все внутри нее дрогнуло и поползло вниз, предательски сжимаясь. — Хватит, — тихо, но с стальной твердостью прошептала Алиса Викторовна ей на ухо. Ее губы, мягкие и влажные, почти касались раскаленной мочки. — Хватит этого дешевого цирка. Ее руки не двигались, просто держали, сжимали, заявляя древние, животные права. — Ты не их, — ее голос был низким, бархатным и вибрирующим, полным неоспоримой, почти божественной уверенности. — Ты никогда не была их. Ты — моя. Только моя. И я не позволю тебе забыть об этом. Она наклонилась, и ее губы обожгли кожу на шее Кати, чуть ниже уха. Это было не нежное прикосновение, а властное, собственническое клеймо. Закрепление своих прав. Ее пальцы впились в бедра Кати сильнее, оставляя на ткани заломы, а затем одна рука медленно, неотвратимо поползла вниз, скользя по шелку платья к тому самому месту, которое все еще помнило, тосковало и сжималось от ее прикосновений. Катя издала тихий, предательский стон, похожий на всхлип. Ее тело, изголодавшееся по этому конкретному яду, отозвалось мгновенно, вопреки воле, гордости и обиде. Влажность выступила мгновенно, смывая всю показную браваду, превращая ее в жалкую, трепещущую ложь. — Нет... — прошептала она, но это звучало как сдавленная мольба, а не как приказ. Ее голова сама, предательски, откинулась на жесткое плечо Алисы, подставляя шею, давая ей больший доступ. — Отойди... от меня... пожалуйста... — Ты хочешь этого, — констатировала Алиса, ее пальцы, ловкие и знающие, нашли нужную точку даже через слои ткани и начали слегка надавливать, водить твердыми, точными кругами. — Твое тело всегда хочет этого. Оно всегда будет хотеть только меня. Как бы ты ни старалась убежать, ни старалась притвориться чьей-то еще. Она продолжала целовать ее шею, оставляя на кете багровые метки, ее дыхание становилось тяжелее, горячее. — Скажи, что ты моя, — приказала она шепотом, ускоряя движения пальцев, создавая восхитительное, невыносимое трение. — Скажи, и я остановлюсь. Скажи, что ты больше ни к кому не прикоснешься. Катя стонала, ее ноги подкашивались, и она держалась только за счет ее железной хватки. Она ненавидела себя за эту слабость, за это позорное предательство собственной боли. Но ее тело горело синим пламенем, и каждая клеточка, каждый нерв кричали о ней. — Мне... мне нравится... — она выдавила, сама не веря своим словам, ощущая вкус лжи и правды на языке. — Но... отстань... пожалуйста... Это была полная, безоговорочная капитуляция. Признание и в желании, и в невозможности ему противостоять. Алиса издала низкий, удовлетворенный звук, похожий на рычание. Она не остановилась. Она знала, что выиграла этот раунд. Ее девочка была снова в ее руках — запутанная, обиженная, но все еще ее, вся дрожащая и мокрая. Алиса резко, с силой развернула Катю к себе. Ее руки, сильные и цепкие, впились в ее хрупкие плечи, прижимая к холодной, почти ледяной кафельной стене. Губы захватили ее рот в жесткий, собственнический поцелуй, полный ярости, ревности и долгого воздержания. Катя на мгновение поддалась, ее губы размякли и ответили, но затем разум пронзила спазма, и она уперлась ладонями в ее грудь, в дорогую ткань пиджака, и оттолкнула. Они стояли, тяжело дыша, их дыхание спуталось в облако пара в холодном воздухе, всего в сантиметре друг от друга. Глаза Алисы пылали темным, почти черным огнем. — Скажи, — прошипела она, ее пальцы впились в кожу Кати, обещая синяки. — Скажи, что ты принадлежишь только мне. Вместо ответа на лице Кати появилась слабая, но безошибочно насмешливая, дерзкая улыбка. Она не пыталась вырваться. Она просто смотрела на Алису с вызовом, с новой, незнакомой дерзостью. — Знаете, Алиса Викторовна, — ее голос прозвучал на удивление ровно, хотя сердце колотилось, как пойманная птица в груди, — у меня, как выяснилось, тоже много знакомых. И они... очень рады меня видеть. Без всяких дурацких, утомительных сцен ревности. Она сделала маленький, провокационный шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Алисы Викторовны, и ее улыбка стала шире, острее, подобно лезвию. — Так что, нет. Я не принадлежу вам. Я не принадлежу никому. Я сама по себе. И мне это... — она сделала паузу, наслаждаясь тем, как темнеет взгляд Алисы, как напрягаются и сжимаются ее челюсти, — ...очень даже нравится. Ярость, чистая и неконтролируемая, исказила идеальные черты лица Алисы. Ее рука дернулась, будто чтобы ударить, отшлепать, наказать, но она сдержалась в последний миг, судорожно сжав кулак, и белые костяшки пальцев резко выступили на фоне загорелой кожи. Она была не в своем кабинете, не в своей квартире, где все подчинялось ее правилам. Они были в общественном месте, и любая сцена могла стоить ей безупречной репутации. — Ты... — ее голос дрожал от бессильной, сконцентрированной злобы. — Ты не понимаешь, во что играешь. — О, я прекрасно понимаю, — Катя мягко, но решительно освободилась от ее ослабевшей хватки и поправила платье, смахнув невидимую пылинку. — Я просто научилась играть по вашим правилам. А правила, как оказалось, можно и поменять. Или проигнорировать. Она посмотрела на Алису с наигранной, язвительной жалостью. — Бегите к своей Лене. Или к Софи. Мне, в общем-то, все равно. И, повернувшись на каблуках, она вышла из туалета, оставив Алису Викторовну одну посреди пустой, ярко освещенной комнаты, в гробовой тишине, нарушаемой лишь гудением вентиляции. Алиса стояла, вся дрожа от ярости, ее идеальный макияж не мог скрыть гримасы чистого унижения и гнева на ее лице. Она, с резким, животным движением, швырнула свою дорогую кожаную сумочку на кафельный пол, и содержимое с грохотом разлетелось вокруг. Но не успела Катя сделать и двух шагов по полутемному коридору, как железная, обжигающая хватка снова сомкнулась на ее запястье. Алиса Викторовна, выскочившая из туалета, рывком, с нечеловеческой силой, притянула ее обратно, в полумрак, захлопнула дверь и с глухим, финальным щелчком заперла ее на ключ, повернув маленькую кнопку-блокиратор. — Нет, — ее голос был низким и опасным, как шипение разъяренной кобры. Она прижала Катю спиной к холодной двери, всем телом, не оставляя ей ни миллиметра пространства для бегства или сопротивления. — Ты не уйдешь. Не уйдешь, пока не скажешь то, что я хочу услышать. То, что я требую. Ее глаза горели мрачным, одержимым огнем. Потеря контроля над ситуацией, над ней, сводила ее с ума. — Я сказала всё, что хотела, — попыталась бравировать Катя, но ее голос предательски дрожал, выдавая страх и возбуждение. Близость Алисы, ее дикий гнев, ее грубая сила — все это по-прежнему действовало на нее с гипнотической, разрушительной силой. — О, нет, моя строптивая, непослушная девочка, — Алиса прижалась горячими губами к ее уху, и ее рука резко, грубо, без прелюдий, скользнула под подол юбки. Ее пальцы, холодные и требовательные, нашли свою цель — влажную, горячую, предательски отзывчивую и пульсирующую. — Ты скажешь это. Добровольно или нет. Но ты скажешь. Я выбью это из тебя, выцелую, вырву с корнем. Катя застонала, ее голова откинулась назад, ударившись о твердую деревянную панель двери. Ее тело мгновенно вспомнило всё, отозвалось на знакомое, властное прикосновение спазмом сладострастия. Она пыталась бороться, но ее руки безвольно опустились вдоль тела. — Я... ненавижу тебя... — выдохнула она, в то время как ее бедра сами собой, против ее воли, двигались навстречу пальцам Алисы, ища большего давления, большего трения. — Лжешь, — прошептала Алиса, ускоряя движения, ее пальцы скользили легко, влажно, знающе. Ее дыхание стало тяжелым, прерывистым. — Твое тело никогда не лжет. Оно жаждет меня. Оно всегда будет жаждать только меня. Оно мое. И она была права. Катя уже не могла думать ни о какой мести, ни о какой гордости. Оставался только животный инстинкт, глубокая, всепоглощающая потребность и ослепляющее желание. — Хочешь... — прошептала Катя, ее губы растянулись в слабой, но довольной, почти безумной улыбке. —... Если ты... если ты сможешь довести меня до оргазма... прямо сейчас, здесь... тогда... тогда я скажу их. Скажу, что принадлежу тебе. Она видела, как в глазах Алисы вспыхнуло изумление, а затем — дикий, азартный огонь. Это был вызов. Новая, опасная игра с новыми правилами. И ставка в ней была выше, чем когда-либо. — Хорошо, — медленно, с наслаждением выдохнула Алиса, и ее пальцы снова пришли в движение, но теперь с новой, хищной, сфокусированной целеустремленностью. — Принимается. Готовься к полному и безоговорочному проигрышу, девочка. И ее губы снова захватили Катин рот в жадном, собственническом поцелуе, в то время как ее пальцы начали свою безжалостную, виртуозную работу, чтобы вырвать у нее желанную капитуляцию. И на этот раз проигравший должен был заплатить не просто унижением, а полным и окончательным признанием своего поражения. --- Волна нарастала, неумолимая, всесокрушающая, смывая все мысли, все обиды. Катя уже не помнила, где она, кто она, забыла про гордость и боль. Все ее существо, вся ее вселенная свелись к одному-единственному объекту — к пальцам Алисы, к их точным, безжалостным движениям, к нарастающему, невыносимому, сладкому напряжению внизу живота, сжимающемуся в тугой, раскаленный узел. Ее дыхание стало прерывистым, стоны — громкими, хриплыми и неконтролируемыми, эхом отражаясь от кафельных стен. Она была на самом краю. Еще секунда, еще одно движение — и она рухнет в пучину блаженства. И в этот миг, сквозь густой туман наслаждения, в ее сознании, как крюк, вцепился и вспыхнул древний, выдрессированный, вбитый в подкорку инстинкт. Правило, закон, запечатленный в ней неделями, месяцами тотального контроля и абсолютной власти. — Ма... — ее голос сорвался на жалобный, влажный, детский шепот, полный отчаянной мольбы. — Мамочка, можно? Пожалуйста... разреши... я могу? Она просила. Как послушная, зависимая маленькая девочка, она униженно просила разрешения кончить. Алиса замерла. Ее пальцы перестали двигаться, застыв на самом пике, на той самой грани, где любое, малейшее движение могло стать последним, финальным. Волна отступила, оставив Катю дрожащей, пустой и висящей над обрывом, в состоянии мучительного, невыносимого, незавершенного желания. Катя застонала от отчаяния, ее тело выгнулось дугой, умоляя, требуя завершения. Алиса медленно наклонилась к ее уху. Ее губы коснулись раскаленной мочки, и она прошептала тихо, ясно, с ледяной, торжествующей ухмылкой в голосе: — А где же «я сама по себе»? Где же «у меня много знакомых»? — она провела горячим, влажным языком по ее шее, заставляя Катю содрогнуться от противодействия мурашек и стыда. — Ты просишь. Униженно просишь. Как последняя, жалкая, зависимая маленькая девочка. Ты просишь моего разрешения. Значит, ты моя. Всегда была и всегда будешь. Только моя. Она не двигала пальцами, лишь слегка, издевательски нажимала на чувствительную, пульсирующую точку, не давая спаду чудовищному напряжению, продлевая сладкую пытку. — Так скажи же. Скажи то, что обещала. Скажи, что принадлежишь мне. И может быть, просто может быть, тогда я позволю тебе кончить. Катя плакала. Тихими, бессильными слезами от унижения, от дикого возбуждения, от полной потери контроля. Она ненавидела себя за эту слабость, за эту врожденную потребность в ее одобрении, в ее разрешении. Но ее тело, ее нервы, вся ее сущность были разорваны на части этой мучительной задержкой. — Я... — она пыталась сопротивляться, найти в себе остатки гордости, но это было бесполезно. Ее воля была сломлена. — Скажи, — приказала Алиса, и ее тон не терпел ни малейших возражений, он был законом. — Я... принадлежу тебе... — выдохнула Катя, и это было похоже на предсмертный хрип, на капитуляцию души. — Я твоя... полностью... прошу... я больше не могу... Удовлетворенный, низкий, животный смешок вырвался из груди Алисы. — Хорошая девочка, — прошептала она, и в ее голосе вдруг прорвалась та самая хищная нежность. И ее пальцы снова пришли в движение — быстрые, точные, безжалостные, знающие каждую ее точку. И на этот раз она не останавливалась, пока Катя не взорвалась тихим, сдавленным, надрывным криком, ее тело билось в конвульсиях удовольствия, полностью раздавленное, поглощенное и подчиненное ее воле. Она проиграла. Снова. И на этот раз ее поражение было абсолютным, окончательным и безоговорочным. --- Судороги еще не успели полностью стихнуть, а дыхание Кати — выровняться, когда Алиса мягко, но неумолимо, как хозяин, подняла ее с пола и усадила на холодный мраморный край раковины. Ледяная поверхность больно впилась в обнаженную кожу бедер, но Катя почти не чувствовала этого. Ее сознание все еще плавало в густом, сладком тумане после оргазма, тело было ватным и покорным. — Это еще не всё, — голос Алисы был низким, влажным, полным темного, безраздельного удовлетворения. — Ты думала, на этом все закончится? После такой жаркой, такой искренней маленькой сцены? Она встала между ее раздвинутых ног, ее руки, твердые и уверенные, легли на внутреннюю сторону коленей Кати. — Раздвинь ноги. Шире. Я хочу видеть. Хочу видеть, что там стало после моего наказания. Хочу видеть, как ты вся дрожишь для меня. Вся открытая. Катя, покорная, опустошенная и все еще жаждущая, послушно раздвинула бедра еще шире, обнажая себя полностью, стыд смешивался с остатками наслаждения, создавая опьяняющую, греховную смесь покорности. Алиса медленно, с театральной помпой, опустилась на колени перед ней. Ее глаза, темные и блестящие, как у ночного хищника, были прикованы к тому месту, которое только что довело Катю до исступления. Она провела пальцами по внутренней стороне бедер, заставляя Катю вздрогнуть от каждого прикосновения. — Такая мокрая... вся в моих следах... — прошептала она с наслаждением, смакуя слова. — Вся из-за меня. Вся из-за моего гнева, моей ревности и моей любви. Она наклонилась ближе, и ее горячее дыхание обожгло нежную, перевозбужденную кожу. — И теперь я хочу попробовать тебя на вкус. Весь этот мед, что ты даришь только мне. Хочу, чтобы ты кончила на моем языке. Без помощи моих пальцев. Только мой язык. Только так. И прежде чем Катя успела что-то сказать, ее плоский, упругий язык провел долгий, влажный, медленный путь снизу вверх, заставляя Кату громко, исступленно вскрикнуть и вцепиться пальцами в холодный мраморный край раковины до побеления костяшек. Алиса не спешила. Она ласкала ее языком медленно, чувственно, смакуя каждый звук, каждую судорогу, которую вызывала. Она то водила быстрыми, острыми, змеиными движениями, то широкими и размашистыми, то задерживалась на самом чувствительном, набухшем месте, заставляя Катю биться, стонать и извиваться. — Пожалуйста... — лепетала Катя, уже не в силах выносить это медленное, сладкое, изощренное мучение, это бесконечное приближение. — Что «пожалуйста»? — Алиса оторвалась на секунду, ее подбородок блестел влагой. — Хочешь кончить? Кончи. Кончи на моем языке. Покажи мамочке, как ты ее благодаришь за прощение. Докажи свою любовь. И она снова погрузилась в нее, уже быстрее, настойчивее, безжалостнее. Ее руки держали бедра Кати мертвой хваткой, не давая ей вырваться, прижимая ее к холодному, бездушному мрамору. Второй оргазм накатил быстрее, еще более сокрушительный, чем первый, вырванный пальцами. Катя закричала, ее тело выгнулось и затряслось в немом, бесконечном экстазе, а Алиса не останавливалась, продлевая ее наслаждение до грани боли и за ее пределы, пока Катя не обмякла полностью, без сил, без мыслей, только чувствуя легкие, ласковые, почти нежные поцелуи на внутренней стороне бедер, словно печать на договоре о капитуляции. Алиса медленно поднялась, ее лицо было влажным, сияющим, а глаза пылали торжеством, обладанием и странной, болезненной нежностью. Она мягко, почти бережно сняла Катю с раковины и прижала к себе, к своему помятому костюму, чувствуя, как та мелко дрожит. — Вот теперь всё, — прошептала она ей в волосы, вдыхая ее запах. — Теперь ты полностью моя. Снова. И навсегда. И в этот момент Катя поняла, что ее поражение было полным. Но в нем была и какая-то странная, извращенная свобода — свобода от необходимости бороться, от необходимости что-то доказывать, от самой себя. Она была ее. И, возможно, это темное, всепоглощающее обладание было именно тем, чего она хотела все это время в самых потаенных уголках своей души.