Между днём и ночью

      Я смотрела на своего компаньона и не могла нарадоваться: тяжесть прожитых дней будто отступила, спряталась в угол, как пристыженный ребенок. В эту самую минуту Хобелло кружил Эдмунда за локоть столь безумно и неустанно, что, глядя на них, мне хотелось одного — смеяться. Пускай все тяготы моего жаба сводились к пересушенной курице, пустившись в пляс, он, пожалуй, спас от уныния не столько себя, сколько всю таверну.       Нечто неописуемо уютное и приятное скрывалось в том, чтобы просто легонько покачиваться в такт музыке, улыбаться, постукивать подошвой сапога по обветшалой, дряхлой половице. Я поймала себя на том, что даже ее противный скрип не портит впечатление от сегодняшнего вечера: легкость и радость момента вписались в эту старую пивнушку так просто, словно только и ждали приглашения.       Вероятно, так бывало здесь каждый день. Я же обычно просто не задерживаюсь настолько, чтобы становиться этому свидетелем.       Вдруг Хобелло совершенно разошелся, потерял всякий стыд и развязно утянул в танец какую-то пышногрудую молодую официантку. Толпа посетителей загудела более одобрительно.       Я снова улыбнулась. Может, пьянчуги и привыкли развлекаться похожим образом, но экстравагантность моего заводного жаба придавала происходящему ощутимую остринку, не сравнимую ни с чем иным.       Через минуту Абрахам Дарнбри поднялся из-за стола и, не сказав ни слова, удалился. Может быть, он находил такие праздные развлечения бесполезными или утомительными. Может, просто слишком устал, чтобы и дальше сидеть с нами. В любом случае это только сильнее обрадовало меня. Видеть его надменное лицо дольше неизбежного минимума было в высшей степени отвратительно.       Напротив меня остался лишь Ральф. Но как ни странно, его присутствия, несмотря на это, я почти не ощущала.       В последнее время он часто пропадал внутри самого себя. Глаза стекленели, не выражая ничего, а меж бровей ложилась складка хмурой задумчивости.       Шотландия отяготила его плечи. Облачила в шлейф вечной настороженности. В Ральфе что-то надломилось, метаморфоза в нем ощущалась даже издалека. Я все пыталась разгадать, что за беспокойства роятся в его голове.       Наконец, заметив, что я пристально его рассматриваю, Ральф вынырнул из озера своих размышлений. И стушевался.       — Простите, Миледи. Я неподобающе безучастен.       Что ж, по крайней мере, его улыбка, обращенная ко мне, оставалась неизменно теплой.       — В молчании нет ничего неподобающего. С Вами молчать мне приятно.       В этом я не соврала. В отличие от густого напряжения, которое окутывало мое молчание, например, с Абрахамом Дарнбри, тишина между мной и Ральфом полнилась теплом уединения и красотой: пока он держался отстраненно, я вдоволь могла насладиться видом его милых веснушек и светом, играющим в рыжих волосах.       От моих слов Ральф смутился еще больше. На мгновение отвел взгляд. А когда снова решился посмотреть прямо мне в глаза, из него вырвалась на первый взгляд странная реплика:       — На закате придет время вечерней молитвы. Может, Вы не отказались бы помолиться вместе?       Сперва я немного удивилась, но быстро поняла: по тому, как он смотрел, по тому, как звучал, ласково и трепетно, — за его словами не скрывалось ничего, кроме доброты.       Он просто хотел разделить со мной момент, важный для него, показать, что тоже ценит мое общество во всевозможных проявлениях. В конце концов, однажды мы уже делали это вдвоем. Кажется, для священника нет более сокровенного и искреннего порыва, чем просьба повторить подобный ритуал.       Я лукаво улыбнулась. Это был отличный шанс поиграть с ним, вывернуть ситуацию в мою сторону. Но не собиралась принимать предложение: что ведьме может дать лживая молитва? После прошлого раза ясно увидела — лишь терзания в бессонных ночах и неуместные сомнения.       Однако все же, чтобы привязать Ральфа к себе еще больше, я должна была действовать хитрее, подводить его к искушению раз за разом. В моей голове зародилась шальная идея.       — Только если Вы окажете мне ответную честь.       — Что угодно, Миледи.       Я кинула взгляд в сторону Эдмунда и Хобелло.       — Давайте тоже потанцуем, Ральф.       — Мы с Вами?       — А почему нет?       Он молчал несколько секунд, пораженный, по всей видимости, самой вероятностью такого времяпрепровождения. Наверняка его светлой голове отплясывать с незамужней леди в грязной таверне казалось неуместным и даже оскорбительным для меня актом.       Но я сама это предложила. Смотрела выжидающе, с надеждой. К тому же взамен обещала ему вечер в келье. Каждая из этих составляющих почти полностью гарантировала, что Ральф не посмеет отказать.       — Если Вы настаиваете, Миледи.       — Вас я могу только попросить.       Он еще раз улыбнулся. Встал, обошел стол и, как всегда, по-джентльменски подал мне руку.       — Тогда пойдемте, Миледи.       Я приняла его обходительный жест с совершенно довольным лицом. Помимо того, что план увенчался успехом, меня радовала и перспектива размять косточки.       Когда мы отошли всего на пару шагов, Ральф вдруг замер, будто что-то осознав. Отнял свою руку. Торопливо стянул рясу и остался в одной простой белой холщовой рубашке. Крутанулся вокруг своей оси, а затем за одно движение забросил верхнюю одежду на лавку, на которой совсем недавно сидел. В момент поворота я почти могла разглядеть его острые ребра под тонкой тканью рубахи.       — Не хочу запутаться в рясе и нелепо рухнуть прямо перед Вами, — смущаясь, пояснил он.       Против воли я вспомнила давние слова Ральфа про кленовый листок. Судя по тому, как вспыхнули его щеки и заблестели глаза, он тоже подумал об этом.       — Ничего, я уверена, что, в свою очередь, точно запутаюсь в собственных ногах. И отдавлю Ваши.       Ральф позволил себе пустить пару сдержанных, но вполне живых смешков.       — Обещаю сделать вид, что так и задуманно.       Посмеявшись еще немного, мы проследовали ближе к музыкантам.       Мелодия била оглушительной трелью. Люди вокруг беспрерывно хохотали. А Ральф немного мялся, начиная.       Тогда я подхватила его под локоть и, подобно Хобелло, подначила кружиться.       Шаг за шагом мы распалялись, ускорялись и пробовали все более эффектные комбинации движений.       Я чувствовала, как мое сердце колотилось в грудной клетке с безумной скоростью, а испарина стекала по виску.       Ральф был весь раскрасневшийся. Веснушчатый. И оттого еще больше красный. Еще более красивый. Очаровательный.       Всего на миг мне захотелось поддаться искушению, которое я сама для него возводила. Наброситься, утянуть в поцелуй. Переступить черту, поторопить события.       Но среди стольких зрителей было бы крайне небезопасно рушить образ прекрасной невинной дамы. Я подозревала, что он мне еще очень и очень пригодится в будущем.       Для окружающих я была лишь безобидной овечкой. Скрывать коварство так проще — притворяясь добросердечной простушкой. Во тьме ночей я могла творить почти безумные вещи, и при этом не страшится подозрений к утру.       Однако Ральф, казалось, уже давно видел во мне гораздо больше того, что я хотела бы показать другим. Не просто женщину, не просто слабость и кротость. Он каким-то образом разглядел, какая я на самом деле. Неудержимая, отчаянная. Колючая. И более того, всяким своим действием или словом Ральф показывал, что вовсе не считает эти качества недостатками.       Я была для него не просто равной. Кажется, в чем-то он даже старался брать с меня пример. Восхищался мной. Считал стойкой и многогранной, достойной уважения.       Бесспорно, все это льстило. Но, кроме того, я чувствовала себя застигнутой врасплох: что такая юная, непорочная душа смогла отыскать в моей, раскрошенной и черной?       Наверное, мы тянулись друг к другу оттого, что, несмотря на все различия, в чем-то были похожи. Молодой священник и овдовевшая ведьма. Ну до чего смешно.       В нас обоих скопилось слишком много чувств к этому миру. Много сильных, ярких чувств, и мы выплескивали их в бесконечном потоке движения, во взглядах и касаниях.       Обычно в промежутке между днем и ночью я не была ни жертвой, ни убийцей. Вечерами я распарывала швы, созданные М, выпуская наружу Роксану. Отчаянно пытаясь вспомнить, кто она такая. И оттого, насколько это порой бывало мучительно, мне хотелось кричать.       Но здесь, сейчас, этим вечером, рука об руку с Ральфом, я чувствовала отголоски себя прежней небывало отчетливо и легко.       В нем пылала страсть. Не похоть, а целый огонь жизни. Заразительный, манящий. Несмотря на зажатость и неловкость в самом начале, теперь он двигался так, словно после каждого его движения следовала неминуемая смерть, а значит, и проживал каждое движение, каждый удар ногой, каждый разворот, каждый взмах руками с полной отдачей и без сожалений.       Искренность Ральфа кружила мне голову настолько же ловко, насколько ловок он был в том, чтобы кружить в танце меня.       От всей этой близости, от жара между нашими телами внутри меня зародились дурацкие, противоречивые размышления. В ответ я хотела позволить себе хоть толику искренности по отношению к нему.       Что, если бы ты увидел мой истинный облик? Облик зверя. Что, если бы в темноте кельи, куда ты однажды все же привел бы меня помолиться, я бы шепнула тебе на ухо свое настоящее имя? В одночасье раскрыв все карты. Доверив самое ценное, что у меня осталось — тайны, на которых зиждется вся моя жизнь. Тайны, в которых одновременно с этим я сама еще не до конца разобралась.       О, я не знаю точных ответов на эти вопросы. Но очень ясно могу предположить, как выглядело бы твое лицо: растерянное, обеспокоенное и, несмотря на это, твердое. Ты бы наверняка выслушал мои откровения, не перебивая. И первым бы твоим рвением стало рвение непременно понять. Непременно помочь.       Ты всегда слишком печешься обо мне, мой мальчик, не подозревая, что куда больше печься тебе стоит о собственной безопасности, пока ты рядом со мной.       Скажи, как мне найти силы, чтобы тебя убить?       Последнюю мысль я оборвала с недовольством. Ничего из этого я не имела права высказать. Сомневаться тоже не могла. Моя конечная цель в любом случае заключалась в том, чтобы Ральф оказался мертв. Для этого я сближалась с ним, для этого пыталась всеми возможными способами завоевать его доверие. Расположение. Его самого — если угодно.       Так почему сейчас, пока я смотрела в его глаза, пока слышала неровное дыхание и чувствовала тепло его ладони в своей, зерно сомнения снова укоренялось во мне?       Музыка лилась долго, но мы не останавливались, крутили финты все быстрее и быстрее, не в силах разнять руки.       Поглощенная моментом, я не могла заставить себя оторваться от Ральфа, от разглядывания его светлого лица, оттого, чтобы концентрироваться исключительно на ощущении его ладони на своей талии или локте. Подумалось почему-то, что так не умеет касаться, пожалуй, никто другой: уверено, но без капли пошлости — с одной только абсолютной нежностью.       Пока Ральф верил в Бога, я верила в то, что его душа приведет многих к спасению. Пусть не меня, но весь остальной мир.       Наконец музыканты выдохлись. Потянулись к кружкам пива, отложив инструменты.       Мы с Ральфом застыли друг напротив друга. Счастливые и измотанные. Не в силах сказать ни слова из-за сбитого дыхания, просто продолжали улыбаться и непрерывно держать зрительный контакт.       Какая-то часть меня уже почти была готова действительно проследовать с ним к молитвенному месту, но тут тишину разрубил громкий и настойчивый голос моего верного жаба:       — Эй! Чего замерли? Ну же, давай-давай!       Музыканты, подгоняемые им, будто опомнились. Заиграли вновь, пуще прежнего.       Хобелло подлетел ко мне и уволок за собой, уводя от моего прошлого партнера. Вероятно, непомерно раззадоренный жаб считал своим долгом тоже станцевать со мной. Его лицо выглядело счастливым, хотя в человечьем обличии нечасто таким бывало. Почти уверена, что он бы заквакал от радости, будь это уместно.       Что ж, мне тоже было весело продолжать. И только Ральф вдалеке стоял столбом. По губам читалось:       — Но как же…       Чтобы меня расслышали среди шума и, несмотря на расстояние, я крикнула:       — До заката еще далеко!       Ральф словно понял, что второй части нашего уговора ему не видать. Или уже сам не хотел этого. Он мог бы меня дождаться, но не стал. Его образ обратно потяжелел. А в лице отразились метания. В этот момент я, наконец, поняла: все это время мой милый лисенок, хотя бы отчасти, терзался именно притяжением ко мне. Непозволительным в его положении, но неизбежным. Я сама расставила все сети, чтобы так произошло, однако почему-то, глядя на то, как он стремительно направился к улице, схватив свою рясу, удовлетворения не испытывала.       Вдовела я не раз. Когда же предстоит пройти через это снова, смогу ли выдержать?       Ерунда. Даже если нет, всегда можно притвориться. За свою жизнь притворяться я научусь лучше, чем чему-либо другому. По крайней мере, хотелось верить, что все пережитые мною беды не тронули меня ни на йоту.       И все же. В танце, смотря на тающий в вечерних огнях силуэт Ральфа за окном, я чувствовала, как в моей глубине — заведомо и неминуемо — расползается траур.