Eagles and butterflies

      Машина въехала на дорожку, устланную гравием и ведущую к дому, который расположился на краю городка Ла Пуш. Совсем крохотный по размерам и разделенный на три части лесом он привлекал своими пляжами любителей дикой природы и уединенного отдыха, фотографов и таких вот как Хосок, уставших от городской суеты и ищущих вдохновения.              Чон Хосоку двадцать восемь, он достаточно известный в узких кругах режиссер — авангардист и фотограф. Решение снять на все лето домик на берегу Тихого океана пришло внезапно, когда на одной из вечеринок после премьеры его новой короткометражки, (кстати, произведший фурор), ему бросили, словно невзначай, что ничего нового он не создал, а последние фильмы и вовсе сюжетно проигрывают другим режиссерам и стали клишированными. Вот тогда-то он и задумался: может, говоривший прав. Всю свою карьеру Хосок боялся стать одножанровым, скучным, а потому и выбрал авангард. Здесь было огромное поле для деятельности, возможность выйти за рамки и не ограничивать себя. Поэтому, собрав чемоданы, он без сожаления покинул суетливый Нью-Йорк и отправился на другой конец страны.              Возле дома его встречает пожилой мужчина в клетчатой рубахе и холщовых штанах. Седые волосы и борода на покрытом морщинами загорелом лице делали его похожим на героя романов о рыбаках, умудренных опытом, сидящих на берегу и наблюдающих за тем, как молодые уходят ранним утром за новым уловом, кем-то сродни Хемингуэйевскому герою.              — Здравствуйте, мое имя Джихан, — голос на удивление молодой и бодрый контрастировал с тем, что видел Хосок визуально. — Прошу, вот Ваше жилище на ближайшие три месяца. На заднем дворе есть место для барбекю, если захотите позвать гостей, — мужчина проводит его в просторную гостиную, светлую и уютную, — дальше по коридору — спальня и ванная, дверь справа — кухня.              Хосок осматривался вокруг, подмечая большой книжный шкаф за стеклянной дверцей, проигрыватель на полке и пластинки в специальном ящике под ним. Стены были выкрашены в песочный цвет, а на полу расстелен пушистый ковер. Центральное место в комнате занимали диван и два кресла, разделенные прямоугольным кофейным столиком. Но больше всего ему понравится широкий подоконник одного из трех окон. На нем было обустроено место для чтения с маленькими подушками и светильником. Спальня тоже выглядела мило: широкая кровать, комод, покрытый кружевной салфеткой, ваза с цветами на прикроватной тумбочке, стул и письменный стол. Окна скрывали занавески из органзы, а плотные шторы гарантировали крепкий сон, даже если солнце уже встало.       Завершив экскурсию по дому той самой лужайкой, на которую можно было попасть через заднюю дверь в кухне, Джихан расписывал прелести здешней природы и как потрясающе выглядел закат на фоне скал и океана.              — Уборку раз в два дня будет делать моя племянница. Если Вам понадобится помощь или возникнут вопросы, то я живу вверх по улице в доме с голубыми ставнями, — завершил свой почти что монолог хозяин и передал Чону ключи.              Хосок забрал из багажника своего Шевроле сумку и чемодан и оставил их у дверей спальни, решив, что разобрать все он успеет и позже. Вместо этого он достал камеру и отправился длинной извилистой тропой, ведущей через лес на пляж Секонд, расположенный внизу у подножья скал.              Место поистине великолепное, слухи о нем и информация в интернете не врали, обещая потрясающие виды и природу. Тропинка, спускающаяся от городка, пролегала среди высоких вековых елей, где в ветвях гнездилось множество птиц, отчего в дневное время все пространство наполняла какофония звуков. Именно из-за них в эти места часто приезжали орнитологи и фотографы-анималисты. А еще на скалистых склонах жили белоголовые орлы и можно беспрепятственно наблюдать за ними во время охоты по вечерам.              Вскоре Хосок оказался на берегу. В утренние часы или холодное время года туман белесыми ручейками расползался между скалистых склонов, цепляясь за торчащие из земли корни елей, повисая на них, и стремился вниз, уже превращаясь в молочное плотное полотно, укрывая под собой побережье и все вокруг. Тогда сложно увидеть что-то дальше чем на метр, но сейчас солнце все еще высоко, и Чону открылся прекрасный обзор на лазурную водную гладь.              Часть песчаного берега была покрыта обломками деревьев и целыми бревнами, которые вынесло сюда приливом, это создавало хаотичную гармонию — величественные скалы и многовековые сосны и кедры, соседствующие с непредсказуемостью океанских вод.              Хосок заметил несколько пар, прогуливающихся по берегу. Вокруг одной бегал ребенок лет восьми, а следом за ним — золотистый ретривер. Судя по заливистому смеху мальчугана, ему было очень весело, и Чон невольно засмотрелся на беззаботную семью. Наверное, так искренне и радостно могут смеяться только дети. У взрослых смех иной: сдержанный, втиснутый в рамки общества, не яркий и от души, а словно засунутая в неподходящую по размеру коробку вещь, и они всегда боятся, что неуместная, по их мнению, эмоция вот-вот вывалится наружу или повредит упаковку.              Мужчина тряхнул головой, разгоняя так некстати нахлынувшие философские мысли, и, увидев стайку чаек, парящую над водой, сделал несколько снимков, а затем пошел дальше. Волны сегодня не очень высокие и ветра почти не было, но пара любителей серфинга все же пришли попрактиковаться. Хосок доволен кадрами и тем, как здесь все разительно отличается от суетливых мегаполисов: спокойствие и тишина, нарушаемая только криком птиц и шумом прибоя, дали возможность насладиться единением с природой.              Когда солнце почти скатилось за горизонт, а ветер поднялся сильнее, продрогший Чон вернулся к дому. В окнах соседей уже зажглись огни, давая возможность не так внимательно смотреть под ноги, чтобы ненароком не споткнулся Немногочисленные прохожие с любопытством поглядывали на незнакомца — в таком маленьком городке все друг друга знают, и хотя тут частенько бывают туристы, интерес к новым лицам все же достаточный. Он не замечал излишнее внимание, просто привык к нему за годы работы.              Оказавшись в гостиной, Хосок включил свет и, оставив фотоаппарат на столике, пошёл на кухню. По пути в Ла Пуш он заехал в супермаркет и взял немного еды, а Джихан позаботился о свежих овощах. Есть особо не хотелось, но он все же сделал несколько бутербродов, заварил жасминовый чай и вернулся в гостиную. Удобно устроившись на диване, мужчина просмотрел снимки, сделанные на пляже.              Вот чайки, стремящиеся вниз в крутом пике, схватили клювом добычу, чтобы на следующем кадре вновь набрать высоту и оказаться ближе к солнцу. Вот скалистые склоны, на которых то там, то тут, упорно цепляясь корнями за расщелины, росли небольшие кустарники. На одном из снимков вдалеке, у самой кромки воды на сваленных хаотичной кучей кедровых и сосновых бревнах, стояла темная фигура со скрипкой и смычком в руках.              Хосок отставил чашку с недопитым чаем и внимательнее всмотрелся в одинокий силуэт. Он не помнил, чтобы там кто-то был, ведь совершенно точно не фотографировал людей, поскольку не хотел подходить просить разрешения и мешать отдыху, как с той замечательной семьей с собакой. Так откуда взялся этот скрипач?              Он отправился в спальню и достал из ручной клади, которую так и не разобрал, ноутбук. Подсоединив фотоаппарат, Хосок сбросил все сегодняшние фотографии в специальную папку на рабочем столе и снова открыл их одну за другой. Внизу каждого снимка стояли дата и время, но два из них особенно привлекли внимание: первый со странным музыкантом и второй, сделанный, судя по цифрам, ровно через две секунды после первого, но абсолютно пустой. Куда он мог уйти за такое короткое время?              — Что за чертовщина? — пробормотал сам себе под нос Хосок и пристальнее всмотрелся в фигуру незнакомца, увеличенную в несколько раз. — Его точно там не было.              Парень на фото в черном, лица было не разглядеть, слишком далеко он стоял в момент съемки, но поза, запечатленная на кадре завораживала: волосы длиной примерно до плеч, подхваченные ветром, разметались, голова опущена, а несколько прядей волнами спадали на лоб, пальцы левой руки все еще зажимали струны на грифе, продляя последний аккорд, а взмывшая вверх правая рука со смычком, словно указатель звукам, что в момент уносил буйный ветер туда, ввысь к небу и облакам.              Хосок упустил момент, когда он погрузился в это фото, нырнул, как в воды океана и потерял связь с реальностью. Он точно услышал Паганини: адажио с его лирическим вибрато переходили в быстрые пассажи и стакато, преобразуя мелодию в эмоциональный алегро. И вот музыкант вышел на кульминацию, вошел в тот самый первый лирический момент, а музыка только нарастала, уже отдавала болезненным желанием взлететь вместе с ней и надрывом, так, словно кружишься в танце, но ноги уже не держат, а тело все ещё стремилось ввысь, и это одновременно и больно и сладко.              «Тоска».              Он был когда-то в филармонии и слышал там это произведение от великолепного солиста. Тогда казалось, что пальцы порхали по струнам, словно бабочки, а сердце замирало от каждой ноты, наполняющей зал.              И вот, глядя на человека на берегу, он будто знал, что играет скрипач, представлял его заломленные брови, плотно зажмуренные в напряжении глаза и пальцы, перебирающие струны все быстрее. Как рука со смычком порхала, едва касаясь тонкого металла, отточенными движениями выбивая ноты и звуки, которые смешивались с шумом прибоя, криком чаек и ветром. И от подобной картины перед глазами у Хосока перехватило дух: если это не мираж, не иллюзия, а реальность, то он хотел бы его найти.              Потому что теперь Чон захотел услышать его игру вживую.              Просидев еще какое-то время в гостиной, Хосок, проверяя рабочую и личную почту, написал письма в ответ на предложения об интервью, отправил сообщение своему ассистенту, что недавно устроился, и, понимая, что вконец вымотался, отправился в душ.              Чистые простыни, пахнущие ненавязчивым цветочным кондиционером, и мягкая подушка сделали свое дело, потому, что Хосок заснул моментально и без сновидений.              Монотонное жужжание, едва уловимое, как звук холодильника в кухне, на который практически не обращаешь внимания, но за который периодически, особенно в звенящей тишине, цепляешься, и он еще долго потом стоит в ушах, разбудил Чона. Он попытался разлепить глаза, но веки словно налились свинцом и не слушались, а по комнате разносились гулкие шаги.              Хосок нахмурился, но тело не было способно даже пошевелиться. На его щеке осело чужое дыхание и резкий писк, в который превратилось то самое назойливое «жуууу».              Он вскочил на постели, голова раскалывалась, но лекарства были в ванной, поэтому мужчина потянулся к кнопке бра и осмотрел залитую тусклым светом спальню.              Пусто и тихо.              — Это просто сон, — уговаривал сам себя, потер устало виски пальцами и лицо ладонями, вставая с кровати и подходя к окну.              Плотно задернутые шторы, призванные обеспечить комфортный сон обитателей комнаты, колыхнулись от легкого ветерка, проникающего в приоткрытое окно, но Хосок одернул их, позволяя серебряному свету луны холодными лучами ласкать обнаженные участки тела. Он видел перед собой сосны, окружающие городок, а так как дом, в котором Чон жил, находился у самой кромки леса, то вид на зеленое море ему ничего не заграждало. Туман стелился низко, у самой земли придавая пейзажу немного зловещий вид. «Тут можно было бы снять отличный хоррор», — отметил про себя он, прикидывая в уме, как выстроить кадр.              Среди деревьев проскальзывал луч света, и Хосок насторажился, но, услышав звонкий смех и голоса, вмиг успокоился: похоже, компания или парочка решили прогуляться, а у него слишком буйная фантазия. Снова задернув поплотнее шторы, он вернулся в постель, но никак не мог найти удобную позу для сна и, проворочавшись до самого утра, так и не сомкнув глаз, едва электронные часы на тумбочке показали пять утра, пошел на кухню, резонно решая, что лучше прогуляться на берегу.              Ночной туман еще не рассеялся, так и повис рваными клочьями, зацепившись за коряги и камни. Ветер сильнее, чем был вчера, и Хосок поежился, накидывая капюшон худи и бредя уже знакомой тропинкой вниз. Странное ночное ощущение, словно он не один, снова накрыло его, заставляя даже обернуться по сторонам несколько раз. Но вокруг по прежнему была тишина раннего утра и пустой, только просыпающийся лес.              Волны, гонимые усилившимся ветром, накатывали на берег, оставляя на нем обрывки белой пены перед тем как вновь отступить, чтобы набраться сил и повторить все снова. Шум океана смешивался со скрипом деревьев и криком первых дневных птиц, и Чон прикрыл глаза, вслушиваясь в звуки, чтобы насладится моментом. Под веками рябь, словно дефекты на пленке, такие, как раньше были при съемке на старые камеры, а затем изображение стабилизировалось, и Хосок увидел тот самый момент, запечатленный вчера. Одинокий музыкант на краю стихий.              Он распахнул глаза, моргнул часто, пытаясь отогнать образ, но видение не пропадало, а наоборот, пришло в движение. Прямо перед ним стоял тот самый человек в темной одежде, в его черных как смоль волосах играл ветер, еще больше путая непослушные кудри, а взгляд был устремлен вдаль, туда, где хмурое свинцовое небо встречалось с сердитым океаном, туда, где солнце уже встало, но упорно не хотело радовать своими лучами землю.              Хосок на миг замер, думая, что все еще видел мираж, но парень повернул голову в его сторону. Между ними десяток метров, но у Хосока в момент перехватило дыхание, и он боялся теперь даже моргнуть, потому что вновь открыть глаза и не увидеть его означало бы, что Чон либо повредил голову, либо сошел с ума.              Парень тем временем отмер первым и, присев, положил скрипку в футляр, лежащий на песке, а встав вновь на ноги, развернулся и ушел прочь с пляжа. Хосок смотрел в чужой профиль, видел опущенные плечи и склоненную голову, а затем сорвался с места, даже не давая себе отчет, зачем это делает. Что-то двигало им, заставляло так поступать, может, и безрассудно и глупо, но он чувствовал, что надо. Так было бы правильно.              — Подожди! — окликнул он незнакомца, но тот даже не замедлил шаг, и мужчина прибавил скорости. — Я просто хотел спросить, — он нагнал и в два шага оказался впереди, преграждая парню путь.              Тот остановился, но головы так и не поднял, держа одной рукой футляр для скрипки, а вторую спрятав в кармане худи. Чон помялся секунду, решая, продолжать ли говорить, не покажется ли странным и назойливым, но резонно подумал, что раз уж начал, то должен закончить.              — Извини, но… Ты был вчера здесь? На этом самом месте? — он указал за спину скрипача, намекая на сваленные в кучу бревна.              В ответ тишина, разбавляемая только шумом волн и криком чаек. Хосок уже отругал себя, считая, что зря спросил, указательным пальцем раздирал заусеницу на большом в кровь, потому что слишком долго, кажется, вечность ждал ответа. Он не понимал, почему ему нужно знать, зачем вообще стоять здесь перед абсолютно незнакомым ему человеком, и, затаив дыхание, больше всего сейчас желать услышать от него хотя бы слово.              Парень молчал, голова была опущена, плечи поникшие, а лицо скрыто спадающими на лоб отросшими волосами и капюшоном худи. А спустя мгновение, поднял глаза на Хосока произнося короткое «Да», и в мире того вообще перестали существовать любые звуки.              Голос густой патокой растекался вокруг, он обволакивал своим тихим спокойствием, вмиг, как туман с вечерних скалистых склонов проникал в каждую пору, оставлял после себя дрожь и неясное чувство чего-то неведомого, но такого важного.              Чон неотрывно смотрел в прекрасное лицо перед ним, в темные, почти что черные глаза, на губы с серебряными колечками в проколах, немного смуглую кожу, словно поцелованную солнцем, и забыл как дышать. Парень настолько красив, что оторвать от него взгляд казалось преступлением. Хосок видел сотни великолепных лиц, но это нельзя было описать словами, оно будто создано скульптором, вылеплено с особым усердием и совершенно в самой последней мелочи. Он был так потрясен, что не в состоянии даже слова сказать и просто стоял, приоткрыв рот.              — Если это все, то я пойду, — чужой голос вернул Чона на землю, приводя в чувство. — Хорошего дня.              Парень уже прошел мимо, равняясь плечом с мужчиной, но тот отмер и потянул к нему руку, перехватывая за предплечье, заставляя резко дернуться и едва не отскочить в сторону.              — Извини, — Хосок понял, что своим порывом мог испугать его, но удержаться не было сил. Хотелось удержать еще хотя бы на одно мгновение. — Как тебя зовут? Я Чон Хосок.              Темные, затягивающие в свою глубину глаза пристально смотрели, изучали, оценивали. Только спустя несколько томительных минут ему отвечали все тем же чарующим голосом:              — Чонгук. Ким Чонгук, — парень одернул руку, освобождая из некрепкой хватки, едва слышно зашипел и поморщился. — Почему Вас это так интересует?              — Я… Я просто… — действительно, а как объяснить парню все? Его скорее всего посчитают странным. Нужно было сначала придумать что-нибудь правдоподобное, а уже после заговаривать, поэтому выбирает полу правду. — Я услышал, как ты играл и хотел спросить, это ведь Паганини?              Чонгук в удивлении приподнял одну бровь и посмотрел на Хосока как на сумасшедшего. Такой реакции мужчина не понимал: что он сказал не так? А когда парень начал смеяться, вроде и весело, но ощущение неестественности накрыло так, словно вот-вот сорвет запоры чего-то спрятанного за семью замками, и все превратится в истерику, то и вовсе растерялся.              — Нет! — жестко отрезал в ответ Ким, успокоившись так же внезапно. — Думаю, Вы точно не могли слышать как и что именно я играл. Считаю, разговор на этом закончен, господин Чон Хосок.              Он резко развернулся на пятках и быстрым шагом удалился прочь, оставляя мужчину в недоумении гадать, что же это было.              После встречи с Чонгуком он чувствовал смятение и не мог перестать думать о нем. Хосок вернулся домой и увидел стоящего на пороге Джихана с большой корзиной.              — Господин Чон, вот моя жена Марта передала для Вас, — он протянул свою ношу, приподнимая уголок полотенца. — Здесь мясной и тыквенный пирог, сладкие булочки просто потрясающие.              — Спасибо, но не стоило, — смутившись, все же принял угощение мужчина. — Я как раз хочу кое-что уточнить у Вас. Может чаю? — Хосок открыл дверь и отошел в сторону, пропуская его вперед.              Хозяин дома уселся за кухонным столом и ждал, пока его постоялец заварит ароматную смесь трав в чайнике и нарежет принесенный пирог.              Чон решил, что однозначно должен узнать о скрипаче больше. Его сбила с толку реакция парня на замечание о мелодии. Он вроде и попытался уйти от ответа, но в этом чужеродном, как кажется Хосоку, смехе сквозило что-то на грани: сделай неверный шаг и разорвет, а в глазах на миг промелькнула такая боль, что ее можно было ощутить физически. Ему нужно разобраться во всем, а Джихан отличный источник информации. Он ведь местный и должен всех знать.              — Скажите, а в городе есть парень-скрипач? Ким Чонгук, кажется, — начал он, пододвигая старику ближе тарелку с угощением и ставя перед ним чашку.              — А почему это Вас интересует? Что-то случилось? — отпивая ароматный напиток, задал резонный вопрос старик. При этом его нечитаемый взгляд не выражал абсолютно никаких эмоций.              — Вчера я снял одного музыканта на берегу. А сегодня встретился снова. Но когда я спросил о мелодии, то Чонгук сказал, что не играл. Не понимаю, как так? — Чон опустил взгляд, вспоминая лицо парня, родинки на медовой коже, колечко в губе. Волшебный.              — Кхм… Чонгук не соврал, — нахмурился Джихан и оставил полупустую чашку. — Он не мог.              От сказанных слов Хосока прошибло. Как так? Ему же не почудился тот момент на снимке. Он поднялся на ноги и пошел в гостиную, где на столе все еще лежал его ноутбук.              — Вот же, есть фото, — сказал он Джихану, поворачивая к нему экран с кадром, тем самым. — Он же?              — Ну, да. Только с чего же Вы решили, что парень играет на скрипке? — старик недоумевая смотрел то на экран, то на Хосока. — Просто стоит на берегу, но он часто туда приходит и даже берет с собой свой старый инструмент, но, увы, это все.              Хосок совершенно ничего не понимал, путался в собственных мыслях, тянулся к фото и снова видел и слышал то же, что и вчера. Музыку, которая поднимала бурю в душе, чистые звуки, сливающиеся с окружающим скрипача миром в единое целое.              — Чонгук мой племянник, и я точно уверен в том, что говорю, — добавил Джихан, поднимаясь из-за стола. — Спасибо за чай, господин Хосок, я пожалуй пойду.              — Племянник? — переспросил Чон, вставая следом за ним. — Почему Вы так уверенно утверждаете, что такого не может быть?              — Потому что, будучи восходящей звездой и поистине гениальным музыкантом, Гук бросил любимое дело, и на сцену никогда уже не выйдет, как бы прискорбно это не звучало, — с грустью и сожалением ответил ему Джихан, уже переступив порог. — Он стал достаточно замкнутым и малообщительным после того, как они с сестрой приехали, но возможно, если спросите у него сами, то Чонгук расскажет.              Хосок остался один и в еще большем замешательстве, чем был до разговора с Джиханом. Одно он понял: Чонгук бывший скрипач, бросил карьеру и, судя по реакции на пляже, совсем недавно, и рана еще свежа. Когда мысли вернулись к парню, в голове тут же всплыл его взгляд, голос, который поразил до глубины души и невероятная красота. С парнем хотелось говорить, на него хотелось смотреть, а еще с ним просто необходимо было быть рядом. Чон лишь надеялся, что его не оттолкнут сразу.              Весь остаток дня он, чтобы занять голову и руки, занимался разбором вещей, которые так и не удосужился даже достать из чемоданов.       

***

             Хосок плохо спал, ворочался на постели и никак не находил удобного положения. В результате утром выглядел хуже некуда, а головная боль усугубляло все. Не обнаружив в аптечке нужных лекарств, он оделся и, прихватив портмоне, сел в машину, решив отправиться в Форкс.              Аптека в Ла Пуш, конечно же, есть, но мужчине просто необходимо было развеяться. Тем более, что сегодня должна прийти племянница хозяина дома, чтобы убраться, и он не хотел ей мешать. На пляж из-за моросящего с самого раннего утра дождя он уйти не может, а так заодно зайдет в книжный магазин, чтобы купить книгу. Конечно, можно читать и электронные, но Хосок с детства любил запах новых книг, и держать их в руках гораздо приятнее и атмосфернее.              До города он добрался за двадцать минут и первым делом купил лекарства, сразу же выпил две таблетки. Легче стало сразу, пропало ощущение, что голову зажимали в тисках, а пульсация в висках прекратилась.              Хосок вышел из аптеки и нашел в телефоне адрес ближайшего книжного магазина. Такой оказался недалеко, всего через две улицы, и он решил пройтись пешком, а по пути зайти в какое-то кафе и позавтракать.              В закусочной, которую он выбрал, почти все столы оказались свободны. Из посетителей только о чем-то мило болтающая парочка в углу. Хосок выбрал место у окна и попросил у подошедшей официантки тосты, яичницу с беконом и кофе.              Убранство заведения типично для американских кафе: мягкие диванчики, разделенные столами, стойка, возле которой стояли высокие барные стулья, под потолком лениво крутились вентиляторы. Стены увешаны старыми пластинками и плакатами, а возле большого фикуса в горшке оказался музыкальный аппарат.              Дверной колокольчик оповестил о новом посетителе, и Хосок повернулся на звук, отвлекаясь от разглядывания обстановки. В дверях он увидел Чонгука в его неизменном черном худи больше на несколько размеров, отчего казалось, что одежда с чужого плеча. Дыхание вмиг сперло, и мужчина уже был не в состоянии оторвать взгляд от парня, который на него даже не посмотрел. Он сел через два стола от Хосока, спиной к нему, а тот поднялся со своего места, приняв для себя единственное очевидное решение: пойти на поводу у желания видеть и говорить с ним.              — Привет, — он стал перед парнем и улыбнулся искренне. — Какое совпадение, что мы встретились здесь.              Чонгук поднял на него голову и сильнее натянул рукава, которые и так скрывали ладони почти полностью. Под глазами у него залегли тени: похоже, бессонницей страдал не только Хосок.              — Здравствуй…те, — выдавил из себя парень, — Вы…              — Давай договоримся, что будем на «ты», — перебил его Хосок. — Я присяду?              Чонгук кивнул, откидываясь на спинку диванчика и пряча руки под стол, а Чон сел напротив, внимательно его разглядывая. Спросить хотелось о многом, узнать лучше, например, почему он не играет и как оказался здесь, но мужчина закономерно решил, что пока напирать не стоит, а потому поинтересовался совершенно другим:              — Ты приехал в Форкс по делам?              — Что-то вроде того, — ушел от прямого ответа Чонгук. — Нужно было решить некоторые личные вопросы. А Вы… ты?              — Захотелось развеяться. Погода не способствует съемке, да и бродить под моросящим дождем не самое приятное, — пожал плечами Хосок и продолжил его гипнотизировать взглядом.              — Ты фотограф? — удивленно спросил парень. — Хотя сюда же часто приезжают ради красивых кадров.              — Я режисер, снимаю фильмы, но и фотографией увлекаюсь, — поделился Хосок, желая взамен на свою откровенность получить от Чонгука то же самое. — А у тебя есть любимое хобби? Чем занимаешься?              — Я… — парень опустил глаза, — сейчас толком ничем, работаю удаленно. Раньше играл на скрипке, но это уже в прошлом.              Как поменялся тон голоса, когда он говорил об этом, Хосок уловил сразу. Теперь парня хотелось утешить, заверить, что не все еще потеряно и возможно ставить на себе крест рановато.              — А… Почему бросил? — не нашел ничего лучше, чем спросить напрямую, Хосок.              Официантка поставила перед ними абсолютно одинаковые заказы и налила еще кофе в чашки. Чонгук потянулся за карамелью в бутылочке, стоящей рядом со специями и салфетками, и, несмотря на длину рукавов, от этого жеста оголилась ладонь до запястья. А Хосоку стало нечем дышать. Он открывал и закрывал рот, словно рыба в аквариуме, не мог поверить, что то, что он видит, реально.              Чонгук, словно опомнившись, одернул руку назад, снова спрятал ее под столом и уткнулся взглядом в чашку с напитком.              У Чона снова перед глазами рябь, в ушах тот самый монотонный фоновый звук, как во сне, и гулкие шаги. Он заозирался по сторонам, но в помещении кроме них и официантки больше никого не было, даже парочка ушла, только голос Синатры лился из небольших колонок над стойкой.              — Что с тобой случилось? — задал он вопрос, и Чонгук не услышал в нем ни отвращения, ни жалости. Ничего из того, что обычно есть у других. — Это из-за этого ты перестал играть?              Почему голос этого мужчины так успокаивал, словно его укрывали пледом? Они абсолютно чужие, видели друг друга второй раз в жизни, а словно рядом с ним парень в полной безопасности и хотелось довериться, рассказать все без утайки.              — Не только, — прятаться больше не было смысла, и он обхватил кружку обеими руками, а темно-бордовые рубцы на изящных ладонях и предплечьях музыканта открылись мужчине во всей своей уродливости. — В мире искусства очень распространено устранять конкурентов. Не мне тебе об этом рассказывать. Моделям и балеринам подсыпают в обувь битое стекло, подпиливают каблук, да много чего. Пианистам между клавиш вставляют бритвенные лезвия, а скрипачам повреждают или подменяют струны, подставку, всякое делают. Особенно если выступление очень важное. Такое, например, как отбор в Нью-Йоркскую филармонию на должность солиста.              — Это, — Хосок кивнул на покрытые шрамами, которым на вид чуть больше года, руки парня, — не выглядит, как порванные струны. Расскажи мне.              Чонгук помялся, отвел взгляд в сторону, посмотрел в окно и проморгался, потому, что было больно до сих пор при одном упоминании о тех кошмарных месяцах, проведенных на больничной койке, в операционных и кабинете психолога. Он сглотнул вязкий ком в горле, мешающий не только говорить, но и дышать, а Хосок не торопил, ждал, даже был готов, что ничего сегодня не услышит. Но, судя по всему, парню нужно было с кем-то поделиться, потому что услышал разбитое:              — Мой конкурент пошел дальше, — голос дрожал и слова комкались, он глотал окончания в попытке не заплакать от обиды не только за испорченную карьеру, но и из-за того, что вспоминать это было очень тяжело. — Он нанял людей, которые покалечили меня, — Чонгук сделал паузу, ведь все так ярко, словно было вчера: острое лезвие, рассекающее плоть без сожаления, и чужие руки на теле. Глаза становились влажными от едва сдерживаемых слез, но он только шмыгал носом и чесал его кончик, потому, что щипало нещадно.              — Их же наказали? — Хосок подался вперед, сначала порывался взять парня за руки, но вовремя одернул сам себя и просто ждал ответа.              — Нет. Закрыли дело из-за отсутствия доказательств. Но он сам признался мне, когда пришел на порог моего дома после выписки, — парень горько ухмыльнулся и качнул головой, сделал паузу и продолжил, — шипел в лицо, что я не достоин, а он нашел способ справедливости восторжествовать.              Судорожный вдох из-за переполняющих эмоций и тишина. В них столько не выплеснутой наружу боли, что она буквально чувствовалась кожей, впитывалась в поры и проникала в самую центральную точку — душу. Теперь она поделена на двоих.              Хосок внимательно слушал, не мог поверить, что так бывает, что человека ломают из зависти, просто потому, что могут. Мир жесток и нет в нем страшнее твари чем человек, потому что у его поступков самая ужасная мотивация — злоба.              — Не знаю, зачем я сейчас это все рассказываю. Просто говорить об этом только с психологом не помогает, а сестра лишь повторяет, что нужно время. Так или иначе, но играть из-за поврежденных связок и сухожилий я уже не смогу, — Чонгук отпил кофе и, так и не притронувшись к еде, оставил на столике пару купюр. — И да, тогда на берегу ты спросил, что я играл. Если бы и правда мог, то это была бы «Тоска».              Хосок смотрел в чужую удаляющуюся спину и решал, пойти ли за парнем или не бередить вскрытые так внезапно раны. То, что он пережил, настолько страшно, что Чон испытывает острое желание укрыть его от всего мира, дать защиту и показать — жизнь не закончилась. А еще он четко для себя понял — услышать, как играет Чонгук, теперь его цель номер два. Первой стала увидеть улыбку на прекрасном лице.              Он вскочил и пошел следом, догоняя уже возле старенького пикапа.              — Стой, — Хосок окликнул его, а тот замер, но не повернулся, так и стоял с рукой на ручке двери. — Давай пойдем завтра на пляж. Просто прогуляться.              — Зачем? Если это от жалости, то не стоит. Я добровольно оградил себя от людей, мне никто рядом не нужен. Тогда не будет больно, ведь никто не ударит в спину, — слова парня хлесткие, резкие, били прямо в цель. Мужчина тоже знал, что такое предательство, сам пережил его когда-то, но, в отличие от Чонгука, не поставил на себе крест, а окунулся в работу и вылечил свои раны.              — Это не жалость, поверь. Ты ее не заслужил, но того, кто выслушает — определенно да.              — Я подумаю, — парень все же открыл дверь машины, уселся на водительское место и завел мотор.              — Я буду ждать тебя там, — выкрикнул Хосок, когда автомобиль отъехал.              Он был уверен, что все сделал правильно. Природа его действий пока даже ему самому не понятна: отчего Хосок решил, что может вот так бесцеремонно вторгаться в чью-то жизнь? Почему думал, что способен излечить чужую душу, вытащить из раковины на свет? Хватит ли сил?              Хосок вернулся к своей машине, так и не дойдя до книжного. Он не заметил, как оказался у дверей собственного дома, глубоко погруженный в свои мысли. Навстречу ему вышла милая девушка с тряпкой и метелкой для уборки пыли. Она невысокого роста и внешне чертовски похожа на Чонгука. Настолько, что мужчина даже застыл на мгновение и пристально посмотрел на нее.              — Здравствуйте, меня зовут Мия, — сказала она высоким, звонким голосом, а Хосок услышал совершенно другой, глубокий, насыщенный, вызывающий мурашки. — Я закончила, так что не буду Вам мешать, господин Чон.              Хосок на это только кивнул, а Мия забрала свои принадлежности для уборки, то и дело поглядывая на него украдкой. Отвести взгляд от великолепно сложенного высокого мужчины с острыми скулами, ровным носом и ослепительной улыбкой она не могла.              Чон на нее больше даже не поворачивал головы, он чувствовал, что на него смотрели, но перед глазами был только парень с невероятными глазами, в которых, кажется, была собрана тоска всего мира, искусанными в кровь губами и едва зажившими шрамами на изящных ладонях. Хосок не видел, но знал — на его сердце шрамы такие же, только еще кровоточили. Там, где должен был расцветать сад, пока голая пустошь, но что, если появится умелый садовник?       

***

             Прохладный ветер трепал волосы и забирался под одежду. Форкс и Ла Пуш в это время года все еще оставались пасмурными и мало солнечными. Сюда не приезжали ценители пляжного отдыха, выбирающие более теплые края, ведь купаться в холодных водах сомнительное удовольствие. За это Чонгук и любил его: здесь тихо и народу мало. Можно вдоволь заниматься самокопанием и никто тебе не помешает. Почти никто.              — Привет, — позади послышался голос, и парень вздрогнул. Он так глубоко ушел в свои мысли, что не услышал, как оказался уже не один. — Ты все же пришел.              Хосок улыбнулся солнечно и ярко, так, словно получил самый лучший подарок на Рождество. Чонгук этой улыбкой заразился и тоже потянул губы в ответном жесте. Едва заметном, но все же над пустынным пляжем уже не висели свинцовые тяжелые тучи, и океан вмиг успокоился, сменяя гнев на милость.              — Я подумал, что можно и прогуляться, — пожал плечами парень. — Все равно заняться особо нечем.              Они шли вдоль пляжа, иногда огибая поваленные стволы, почти касаясь друг друга плечами. Хосоку от этой близости дух перехватывало, что-то непонятное с ним постоянно происходило, когда Чонгук оказывался поблизости. Где-то в районе груди покалывало, и мужчина пока не мог найти причину этого, но то, что рядом с парнем он ощущал миллион эмоций одновременно — это точно.              — Можешь рассказать о себе? — осторожно спросил он, когда, решив передохнуть, они остановились у огромного валуна, и Чонгук залез на него и подвинулся немного, освобождая место и для Хосока. — Чем увлекаешься? Что любишь? Ну, кроме скрипки.              — Вот прямо так сразу? — искоса смотрел на него в ответ парень. — А что рассказывать? Я с самого детства увлекался только музыкой. Говорили, что у меня талант, прочили великое будущее. К двадцати пяти годам я едва не вошел в десятку лучших скрипачей, но все закончилось в один момент, и я теперь не понимаю, как жить дальше. Сейчас пишу на заказ, плюс, работая с двенадцати лет, можно успеть достаточно заработать себе на жизнь, так что пока обитаю здесь. Родители умерли несколько лет назад. Осталась только сестра и дядя Джихан с тетей.              — Не верю, что все так плохо, — покачал головой Хосок. — Тебе просто нужно найти новый смысл в жизни.              — А где его искать? Вот уже чуть больше полугода как я приехал сюда, потому что было невыносимо даже ходить по улицам города, в котором дорогой тебе человек совершил такое. Моя сестра Мия поехала со мной, и я ей благодарен за то, что упорно вытаскивала меня из того состояния, которое могло стоить мне жизни, но и в ее глазах я вижу жалость, — Чонгук теребил израненными пальцами нитку на подоле неизменного черного худи, больше не скрывая рук от постороннего взгляда. — Я ее уговаривал вернуться в Нью-Йорк, но она наотрез отказывалась. Мия тоже скрипачка, и если немного постарается, то сможет блистать на сцене.              — Хочешь, я научу тебя фотографии? — Хосок поддался неясному желанию, перехватил чужие ладони, беря в свои, гладил тыльную сторону большими пальцами, чувствуя, что кожа холодная, почти ледяная, и попытался таким образом согреть.              Чонгук от этого жеста застыл и поднял на мужчину взгляд, но руки из теплых и больших Хосоковых не забирал. Он так давно не ощущал прикосновений к ним от постороннего человека, что терялся на миг, вглядывался в глаза напротив и видел в них себя, свое отражение, и от этого тепло разливалось внутри, пробираясь все глубже, подбираясь к, казалось бы, давно замерзшему сердцу. Чон Хосок определенно странно на него влиял, и объяснения этому пока не было.              — Хочу, — решился спустя несколько минут молчания. А что он собственно говоря терял? — Это твоя страсть? Снимать?              — Да. Я стал режиссером в двадцать, а до этого даже не понимал чем хочу заниматься. Поверь, я знаю, как мир искусства жесток. Мне не приходилось лечить физические раны, но душевные не раз. Я знаю, каково это, когда близкий человек причиняет боль своим предательством, — Хосок отвечал откровенностью на откровенность, делился тем, что давно пережил и отпустил. И теперь хотел помочь это сделать парню. — Ты говорил, что это сделал кто-то очень родной. Кто это был?              Чонгук снова молчал. Он почему-то доверял так мало знакомому человеку, что от этого даже страшно становилось. Но Хосок вызывал в нем только приятные эмоции, заставлял хотеть открыть душу, поделиться своей болью, и может тогда она перестала бы так сильно давить по ночам.              — Я любил его. Очень сильно, так, что казалось, если он исчезнет, то и мир перестанет существовать. С Даниэлем мы познакомились на одном из благотворительных вечеров. Поначалу просто общались, а затем, когда оказались вместе в филармонии, то сблизились. Только вот все испортил кастинг на солиста. Мы оба были претендентами, но все шептались о том, что пусть он и прекрасный скрипач, но до меня не дотягивает. Я в корне был с этим не согласен. Дани безумно талантлив, — парень опустил взгляд на их руки, но тут же отвел его. — Отношения между нами портились, а жажда получить должность перевесила любовь. А может, ее и вовсе не было с его стороны, и все, что между нами было — ложь, — Чонгук говорил, а в голосе дрожь и глаза щипало от накрывающих эмоций, он увел взгляд в сторону и сделал паузу, чтобы совладать с собой. — В конце концов, если бы он попросил, я бы уступил ему место, но он выбрал другой путь.              Хосок почувствовал злость на этого неизвестного ему Даниэля, хотелось разорвать его голыми руками, заставить испытать все то, что сейчас плескалось на дне чужих зрачков, потому что эмоции передавались и ему, топили, накрыв с головой, и Чон отчаянно хотел не только выбраться сам, но и вытащить Чонгука. Дать ему возможность снова дышать полной грудью, почувствовать, что жизнь прекрасна.              — Послушай, твоей вины во всем этом нет. Люди алчны, жестоки, коварны, но есть и другие. Те, кто лечит нас одним только присутствием, словом, те, кто не дают скатиться в пропасть. Твоя Мия, например, — Хосок все еще держал его ладони в своих, тянул немного на себя, заставляя снова посмотреть в глаза. — Если позволишь, я тоже хотел бы стать для тебя таким человеком. Просто впусти меня.              Чонгук слышал, как гулко билось собственное сердце, не мог для себя решить, стоит ли доверять Хосоку, ведь потом будет больно. Но слова достигли цели, вложили в израненную почву души зернышко, которое должно прорасти, если его хорошо поливать, и парень позволил себе рискнуть.              Они сидели так еще некоторое время, говорили обо всем и ни о чем одновременно, слушали волны, птиц, и мир вокруг постепенно обретал цвета. Расстались только к вечеру, договорившись о месте и времени встречи для того, чтобы отправиться в какое-нибудь живописное место, пофотографировать. Оба, едва отвернувшись друг от друга, тут же одновременно улыбнулись, чувствуя, что между ними зарождалась связь, пока неясная, не до конца сформировавшаяся, но точно неразрывная.              — Где ты был? — Мия задала вопрос сразу же, как только Чонгук переступил порог. — Я волновалась.              — Не стоит, я был на пляже, — ответил парень и хотел уйти в комнату, но сестра его не пустила, преграждая путь и смотря с интересом. — Я был с Хосоком, тем мужчиной, который снял у дяди дом.              — С тем красавцем? — удивилась девушка и сразу же нахмурилась, из-за чего на лице между бровей появилась складка. — Только не говори, что запал на него. Тебе не хватило в прошлый раз?              — Нет, — сразу же отрезал Чонгук. — Мы просто общаемся, он обещал научить меня фотографии.              — Вот и хорошо. Не повторяй собственных ошибок, хватит с тебя любви. Никто, кроме меня, о тебе не позаботится, — удовлетворенно кивнула Мия на его слова.              Чонгук на это промолчал, не желая снова спорить с ней, доказывая, что девушке давно пора вернуться в Нью-Йорк и заняться своей жизнью, а не возиться с ним. Все его старые доводы она отмела сразу, а новых парень пока не придумал.              Эту ночь он впервые спал крепко, без изматывающих кошмаров, в которых на него нападали снова и снова. И пусть это странно, но один разговор на берегу сделал больше, чем почти годовая терапия у психолога и забота сестры.              Определенно, Чон Хосок влиял на него лучше рецептурных лекарств, стоящих на тумбочке.       

***

             Хосок постучал в деревянную дверь дома с синими ставнями и ждал, пока ему откроют. Мия появилась в дверном проеме и улыбнулась ему самой яркой из улыбок, на которую только была способна. Вот уже почти месяц как он приехал в Ла Пуш, и эта девушка не упускала шанса строить ему глазки и словно невзначай встречаться чаще. Теперь вместо своего дяди Мия приходила иногда, принося всякие угощения, частенько напрашивалась с ним и Чонгуком, когда они шли на пляж или ехали в Форкс.              Он понимал, что нравится Мие, но его сердце не замирало рядом с ней, смотрел в красивое лицо, но видел совершенно другое, с родинкой под нижней губой и двумя серебристыми колечками в проколах. Чонгук занимал все его мысли.              За время их общения они очень сблизились, много говорили о жизни, искусстве, планах на будущее. Чонгук солнечный и яркий, словно лучик, к которому Хосока тянуло магнитом. Случайные касания и взгляды: один смущенный, а другой нежный и трепетный; совместные прогулки под звездами и выезды в самые живописные места в округе только больше разжигали в нем желание обладать невероятным парнем, эгоистично присвоить, холить и лелеять всю жизнь.              — Привет, — кивнула ему девушка, отступая в сторону и пропуская внутрь. — Вы сегодня разве собирались куда-то?              — Нет, но мне нужно с ним поговорить, — пожал плечами мужчина и улыбнулся, видя позади нее спускающегося вниз со второго этажа парня. — Гук, мы можем пройтись?              Чонгук прихватил с вешалки ветровку и последовал за Хосоком. Они отправляются в давно полюбившееся обоим место — на скалу, нависшую над океаном, откуда открывался потрясающий вид: внизу волны, разбивающиеся о камни, а за спиной высокие сосны и кедры, перед глазами только лишь бесконечный океан.              — О чем ты хотел поговорить? — задал вопрос Чонгук, останавливаясь у самого края. — Что-то случилось?              — Да. То есть нет, — тщательно пытаясь подобрать слова, ответил он. Хосок нервничал, не зная, как тот отреагирует на то, что он собирался озвучить. — Я думаю, тебе стоит знать, что я… Я, кажется, не могу быть для тебя просто другом.              — Ты… — парень запнулся на полуслове, шумно сглотнул, кусая нижнюю губу, но все же продолжил, — ты имеешь в виду, что не хочешь со мной больше общаться? — взгляд темных, как ночь, глаз вмиг потускнел, из него, как по щелчку пальцев, исчезло то, что Хосок так тщательно взращивал все это время: вера, надежда, жажда вновь жить полной жизнью.              — Нет, нет, нет! — он тут же оказался рядом, становясь близко, почти вплотную, смотря на такие манящие искусанные губы, на каждую родинку и мелкую морщинку в уголках глаз, протянул руку и коснулся ладонью его щеки, поглаживая большим пальцем бархатную кожу. — Я говорю, что не могу быть тебе хорошим другом. Друзей не хотят целовать до распухших губ, задыхаться с ними в крепких объятиях и уж точно делить одну ночь на двоих, лаская каждый сантиметр тела, друга тоже не желают больше всего на свете. Я хочу тебя любить, Гук. Любить так, как ты того заслуживаешь — всего и без остатка.              Чонгук пораженно вглядывался в карие глаза напротив, которые смотрели в самую душу, до краев наполненные чувствами, и все они были только про него и для него. Он будто и дышать даже перестал, а сердце пропустило несколько ударов. В голове становилось пусто совершенно, осталось только «Хочу любить». Хосок его хотел. Его.              Он коснулся чужой ладони на своей щеке осторожно, одними лишь подушечками пальцев, так, словно боялся навредить, а затем сам, сделав шаг ближе, оставляя жалкие миллиметры между их телами, прижался своими губами к таким желанным уже не один день, Хосоковым, убеждаясь, что они и правда нежные и мягкие.              У Хосока больше не было ни грамма сомнений, он притянул его к себе за талию одной рукой, а пальцами второй зарылся в мягкие кудри на затылке парня, провел кончиком языка, дразнил, заставлял поддаться и приоткрыть рот, углубляя поцелуй. Теперь это не просто легкое едва ощутимое касание, а танец, сплетение языков, искра страсти, которая тлела в них, но теперь разжигала пожар. Ни один из них тушить этот огонь не был намерен. Обнимая любимого, Чон поражался тому, как мог так долго выдержать, и корил себя, что сомневался, а стоило признаться уже давно. Он ведь чувствовал это с самого начала, так почему медлил?                     — Значит, это взаимно? — на всякий случай уточнил Хосок, когда они разорвали поцелуй, чтобы глотнуть воздуха. — Ты тоже чувствуешь что-то ко мне?              Чонгук часто-часто кивнул, глядя на него сияющими от счастья глазами, облизал губы, задевая сережки, и сжал чужую талию крепко-крепко, чтобы, как и хотел Хосок, задохнуться в объятиях.              Они стояли так долго, наслаждаясь теплом друг друга, а над их головами кружили гордые орлы, стремительно пикируя, а затем вновь поднимаясь в высь. Несколько парами взмыли в небо и, сцепившись когтями, кубарем полетели вниз, сложив крылья. Парень затаил дыхание, когда до воды им оставалось несколько метров, но облегченно выдохнул, как только те вновь устремились в ясное сегодня небо.              — Это их брачный танец, — пояснил так же зачарованный зрелищем Хосок. — Они выбирают пару раз и навсегда, а так показывают доверие друг другу. Это осознанный выбор, Гук. Я хочу, чтобы ты стал моим белоголовым орлом.              — Это похоже на предложение руки и сердца, — усмехнулся парень, склоняя голову. — Но звучит в разы круче.              — Я люблю быть оригинальным, — тоже засмеялся Хосок и поцеловал темную макушку.              Домой Чонгук вернулся только с закатом. Мия тут же налетела на него с допросом, видя, как сиял брат.              — О чем вы говорили? — не унималась она, несмотря на то, что Чонгук пытался отмахнуться от нее. — Ты весь как лампочка светишься.              — Он мне признался, — поднимаясь по ступенькам на второй этаж, наконец сказал парень, — и мы теперь вместе.              У Мии от его слов пол ушел из-под ног и похолодели руки. Нет! Только не это, только не снова. Почему жизнь обходилась с ней так не справедливо? Чем она это заслужила? Уже второй раз выбирают не ее. Слезы градом скатились из глаз, а Чонгук не понимал такой реакции, сделал шаг к ней в попытке обнять, но она оттолкнула протянутые руки и сорвалась:              — Ты… Почему всегда ты? Почему постоянно тебе достается все то, что должно быть моим? Сначала талант, ведь мы же близнецы, так почему он не разделен на двоих, как и это лицо? — она сорвалась на крик, тыкала пальцем в него, не могла больше сдержаться. — Потом ты забрал себе Даниэля, которого я так любила. Да, он оказался подонком, но именно он сделал то, о чем всегда мечтала я — ты больше не играешь. Знаешь, как тяжело было мне сдерживаться и не рассмеяться прямо там, в палате, когда врач объявил, что две разрезанные связки на пальцах никогда больше не смогут функционировать нормально и ты не сможешь полностью восстановиться. Да, этот день стал лучшим в моей жизни! А теперь ты снова забираешь того, с кем меня ждала бы счастливая жизнь! Хосок должен был стать моим! — она уже буквально визжала, топая ногами и рыдая взахлеб.              Чонгук стоял пораженный. Боль от осознания, что его самый родной человек всю жизнь завидовал ему и окружал фальшивой заботой. Мия, его любимая сестра, которая младше на две минуты, единственная, кого он подпускал к себе, сейчас своими словами резала его больнее, чем те ублюдки в темном переулке. У него в голове взорвался миллион бомб одновременно, они его разрывали на куски и заставляли осесть на пол безвольной тряпичной куклой. Все, что он сейчас чувствовал — горькое разочарование и опустошение. Холод пробирался под одежду, замораживая и заставляя обхватить себя руками в попытке согреться.              — Знай, мой любимый братик, — она продолжала плеваться ядом, добивая, — что я всю жизнь тебя ненавидела настолько сильно, что готова была сама резать твои руки каждый раз, когда ты играл. Я специально сделала так, что кроме меня у тебя никого не осталось. Все для того, чтобы потом, когда придет время, сломать окончательно, чтобы больше подняться у тебя не получилось. А теперь живи с этим. Я же уеду туда, где взойду на пьедестал, до которого тебе даже через сотню лет не доползти.              Чонгук ее больше не слышал, не хотел. Он выключил звук, чтобы от осознания не сойти с ума. Парень так и сидел, прибитый к полу тяжелым грузом вываленной на него правды. Как теперь вообще себя собирать, если даже вторая половина его души так поступает? Он целым теперь уже никогда не будет.              Сколько так продолжалось, он не знает. Кажется, Мия сновала туда-сюда, собирая вещи, что-то еще говорила и говорила, бросая в открытый чемодан платья и баночки с кремами. Но вот все затихло, и Чонгук, словно очнувшись, заозирался по сторонам. Пусто.              Не только в доме, а внутри. Ему срочно был нужен тот, кто знал, как это вылечить, заполнить дыру, зияющую прямо с левой стороны груди, отогнать этот невыносимый ледяной холод. Чонгуку был необходим Хосок.              Он соскреб себя с пола, силой заставил подняться на едва держащие ноги и пойти к выходу. Дорога заняла минут десять, но парню казалось, что вечность.              Чон сидел на подоконнике и глупо улыбался. Он сказал, а его не оттолкнули, даже наоборот. Сейчас он счастлив так, словно получил Оскар. Хотя нет, намного больше, ведь знать, что чувства взаимны — это словно получить крылья в тот момент, когда казалось, что разобьешься о землю.              Решил, что завтра же заберет парня на их первое свидание, а затем сделает все, чтобы тот снова захотел взять в руки скрипку. Пусть и не сразу, но он подведет Чонгука к этой мысли, ведь больше всего на свете, после своей сестры, он любил играть.              Из мыслей его вырвал тихий стук в дверь. Хосок не ждал никого, но все же пошел открывать. Когда дверь распахнулась, то Чонгук буквально свалился ему в руки, утыкаясь носом в изгиб шеи и всхлипывая.              — Гук, — он окликнул едва стоящего на ногах парня и увлек за собой к дивану, усаживая и сам садясь рядом. — Что случилось? Что с тобой?              — Она… Она ненавидит меня больше жизни, — шептал Чонгук в ответ, поднимая полные слез глаза на любимого, видел в чужих легкое недоумение и продолжил, — Мия ненавидит меня. Она заботилась обо мне, переживала все вместе со мной, успокаивала истерики и вытаскивала, когда я был на самом краю и уже едва не сделал шаг. Говорила, что кроме нее никто не будет заботиться, что только она у меня есть. А по факту, все это время злорадствовала и ненавидела.              — Почему? — Хосок не понимал ничего, но видеть таким парня было невыносимо, это разбивало сердце, и он пообещал себе, что будет рядом.              Чонгук вкратце рассказал, что произошло после того, как они расстались, и с благодарностью принял стакан с водой, принесенный мужчиной, и таблетку успокоительного.              — То есть, ты хочешь сказать, что Мия все это время вела себя как двуличная тварь? — не сдерживаясь, выплюнул Хосок, в котором закипала злость на девушку, так жестоко растоптавшую чувства его мальчика. — Ты понимаешь, что это не твоя вина?              — Моя…              — Нет! Даже слышать ничего не хочу. Ты не в ответе за чужие чувства, не должен брать всю вину на себя за чужие ожидания и несбывшиеся представления о мире. Мы часто решаем, что причина в нас, но на самом деле она в том, как другие делают выбор. Кто-то работает над собой, растет и становится лучше. Другие же топят сами себя, выбирают обвинять всех и вся в своих провалах и неудачах. Пытаются запачкать того, кто рядом, грязью, а по итогу лишь сами утопают в ней. Им никогда не будет достаточно, ведь всегда будет кто-то талантливее, любимее, счастливее. Так что даже думать не смей о том, что в чем-то виноват!              Чонгук слушал его, затаив дыхание, ловил каждое слово, и в нем вновь оживало то самое зернышко веры, бережно поддерживаемое мужчиной все это время заботой, пониманием и нежностью. Парень только сейчас понимал, что Хосок единственный, кто не врал ему ни разу, кто просто рядом, все это время упорно продолжал твердить, что жизнь не закончилась, гладил руки, на которые другие боялись даже смотреть, и не пожалел.              Он потянулся к своему любимому, хотел согреться, потому что мир вокруг холоден, а в руках Хосока тепло, и все беды отступили рядом с ним. В них была опора.              И Чон его обнимал, позволяя свернуться калачиком под боком, гладил по спине, перебирал кудри, тихо шептал, что тот сильный и справится. Это именно то, чего не хватало Чонгуку последний год. Он так и заснул под его бормотание о море, птицах, фильмах и музыке, обо всем на свете, лишь бы отвлечь любимого от самобичевания.              Когда дыхание парня стало ровным, Хосок заменил свои колени подушкой и накрыл пледом, а сам ушел в душ.              Горячая вода расслабила мышцы и сняла напряжение, скатываясь по спине вместе с пеной, тонкими струйками прокладывая себе дорожки вниз. Он прикрыл глаза, упираясь одной рукой в плитку на стене душевой кабины, краем уха услышал, как с тихим скрипом открылась дверь и сзади его талию обхватили чужие руки.              Чонгук прижался к его спине, покрыл поцелуями плечи, огладил торс и пальцами пересчитал ребра, пуская по телу Хосока волну возбуждения, сам терся уже весьма ощутимым сквозь ткань брюк бугорком о бедра мужчины и ни на секунду не переставал целовать сильное тело, покусывать, тут же зализывая место укуса горячим языком.              Хосок развернулся и схватил его за плечи, впиваясь в сладкие губы, зубами оттягивал колечки в нижней, слышал полустон одновременно с шумным выдохом, приглушенным плеском воды, и спустился к шее, посасывая кожу, прикусывая легонько. Они оба были наполнены желанием, касания становились жадными и не сдержанными, поцелуи глубокими и торопливыми. Чонгук стянул с себя одежду, лихорадочно цепляя влажную ткань, чтобы наконец уже почувствовать жар чужого тела.              — Я хочу тебя, — шепнул он, откидывая голову, давая Хосоку больше доступа к шее, млея от ласк и задыхаясь от того, как руки шарили по его телу, касаясь везде, находя нужные точки, как сжимали поочередно соски и губы, не пропуская ни сантиметра. — Хочу тебя в себе.              — Я тоже мечтаю об этом, Гук. Но ты уверен, что готов это сделать сейчас? У тебя только что была истерика, — мужчина отстранился на мгновение, пристально глядя в чужие глаза, затянутые пеленой желания. Красивее картины не будет: губы распухли, на шее и ключицах в местах поцелуев остались его метки, а дыхание сбитое.              — Я давно готов. Если бы ты знал, как часто я представлял, что это ты, а не мои собственные пальцы растягивают меня, как кончал с твоим именем на губах, заглушая стон подушкой. Это решение не импульсивное, и я точно не пожалею после, — Чонгук сейчас в своих желаниях был откровенен, не собирался их скрывать, ему было нужно тепло человеческого тела рядом, необходимо было почувствовать себя любимым и нужным. Иначе его разорвет от сваленных в кучу эмоций. Им нужно либо найти выход, либо трансформировать.              Хосок выключил воду, потянулся за полотенцем, тщательно вытирая парня, не забывая попутно сцеловывать капли, падающие с кончиков волос на плечи и грудь, стекающие на кубики пресса, захватывал губами поочередно чувствительные соски, проводя по ним языком. Он слышал удовлетворенное мычание и продолжал ласку, спускаясь ниже, к пупку, от которого к паху шла темная дорожка волос, и наконец подразнил языком головку чужого члена, выбивая воздух из Чонгуковых легких, и заглатывая возбужденный орган на половину, сразу же выпуская изо рта и повторяя манипуляцию.              Чонгук не мог ни о чем думать, кроме как о своем Хо, отсасывающем ему сейчас. Он едва стоял на ногах, упираясь в чужие плечи для хотя бы минимальной опоры, чувствовал спиной холод плитки и контраст горячего рта Хосока и едва дышал от скручивающего желания большего. Этого мужчину хотелось невыносимо, так сильно, что от этого и плохо, и хорошо одновременно.              Чон отстранился, выпуская член изо рта с характерным звуком, и поднялся на ноги, вновь целуя глубоко и страстно, делился с Чонгуком его же вкусом, сплетал их языки, вылизывая чужой рот и шаря руками по идеальному телу. Прекрасен настолько, что мужчина не мог себе представить кого-то идеальнее. Он просто обязан будет запечатлеть эту красоту на пленку.              Хосок потянул его за талию, на ощупь выходя из кабинки и не разрывая поцелуя, и увлек в спальню, повел к кровати, разворачивая к ней спиной и опуская на белоснежную простынь. Отстранился, упираясь в матрас по обе стороны от головы парня ладонями, навис над ним, секунду полюбовавшись, и снова вернулся к самому желанному сейчас для обоих занятию. Поцелуями-укусами прокладывал влажные дорожки от лица к шее, ключицам, рисуя одному ему известные узоры.              Чонгук, не в силах сдержать стон, выгнул спину, шире разводя стройные ноги, когда его перевернули на живот, и он почувствовал, как вокруг ануса сначала закружился язык, а затем проник внутрь, вылизывая.       Парню хорошо до невозможности, он цеплялся за простыню, не в силах контролировать себя, кусал губы, пытаясь не быть громким, но проваливался сразу, как только к языку добавились длинные пальцы, растягивая еще больше, подготавливая тщательно, чтобы не было дискомфорта.       — Хосок, мне кажется, что хочешь моей смерти. Почему так мучаешь? — слова вместе со стоном сорвались с Чонгуковых губ, когда пальцы задели простату и по его телу прокатилась волна дрожи. — Пожалуйста, я хочу уже твой член.       — Ты куда-то торопишься? — усмехнулся довольный мужчина, отвлекаясь от своего занятия и поднимая взгляд на любимого, изнывающего от желания. — У нас впереди целая ночь.       Но все же решил, что Чонгук готов, и, потянувшись за смазкой, коротко поцеловал искусанные губы. Потянул его за талию, укладывая снова лицом к себе, и завороженно любовался тем, как тот разнежен и открыт перед ним. Он пристроился, широко разводя согнутые в коленях ноги и выдавив еще смазки, распределил ее по своему члену и плавным движением вошел в растянутый анус. Все равно узко, но до чего же хорошо и до звезд перед глазами приятно. Парень зажимался, так как член у Хосока все-таки больше, чем пальцы и язык, чем добавлял и стимуляции, и легкого дискомфорта одновременно, но почти сразу расслабился, давая знак, что можно двигаться. Хосок делал все плавно, аккуратно, боялся навредить или причинить боль, не сдержавшись. Чонгук дышал загнанно, полностью отдаваясь процессу, сам просил ускориться и при каждом новом толчке уже выгибался в спине, двигаясь навстречу.       Хосок ему в желании не уступал, наращивал темп, вбиваясь в податливое тело, и заставлял стонать все громче, почти срывая голос, поднял его бедра, насаживая на свой член. Менял угол проникновения и попадал по простате, размашистыми толчками доводя до грани.       Парень метался по кровати от разрываемого его изнутри неконтролируемого наслаждения, волнами накатывающего на него, тянулся к своему члену, но руки его поймали, не давая прикоснуться. Хосок вышел из него, сел на постели, а затем потянул на себя за запястья, заставляя оседлать его бедра, снова резко вошел до упора и прижал крепко к себе, одной рукой удерживая его, а второй обхватывая ноющий и истекающий предэякулятом член парня, начал надрачивать ему, подстраиваясь под свой ритм, а у того перед глазами все плыло, и, кажется, он сам уже распался на атомы.       Чонгук не мог больше терпеть, сдерживаться не было никаких сил, потому что до звезд перед глазами хорошо, дрожал от нахлынувшего удовольствия и с хрипом из-за сорванного голоса кончил ему в ладонь, наблюдая под веками взрывы фейерверков. Он не мог прийти в себя и сильнее сжал член внутри, даря Хосоку наслаждение на грани с болью, от чего мужчина, толкнувшись несколько раз особенно глубоко, вышел из разомлевшего тела, кончая следом.       Он снял с себя вымотанного парня, бережно уложил на постель, убирая со лба взмокшие кудри и нежно целуя, а затем поднялся, отправляясь в ванную за влажным полотенцем, чтобы стереть с него свою и его собственную сперму.       — Мне кажется, что ты из меня всю душу вытрахал, — пробормотал сонный парень, когда Хосок улегся рядом, и подобрался ближе, перекидывая ногу на него, прижался щекой к широкой груди.       — Рад, что тебе понравилось, потому, что я от тебя в восторге, — засмеялся тот и поцеловал кудрявую макушку, поглаживая стройное бедро, но услышал в ответ только сопение моментально провалившегося в сон Чонгука.

***

      — Вот, опять, — Хосок делал снимки белоголовых орлов, парящих в ясном сегодня вечернем небе, закат необыкновенного алого с золотом цвета дарил последние лучи солнца гуляющим по берегу парочкам. — Ты видел?       — Хо, я же говорил тебе, что нет никакой ряби. Я ни разу не слышал странных шагов и гудения, которые ты описываешь, — устало выдыхал усевшийся прямо на песок Чонгук. — Тебе просто кажется.       — Если бы это было раз или два, то может и да. Но это повторяется с завидной регулярностью, — возразил мужчина, поворачиваясь в сторону своего парня.       Они вместе уже почти два месяца. С Мией Чонгук разорвал все связи, но по настоянию Хосока номер из телефона пока не удалил и в черный список не отправил, давая ей шанс все исправить. Как видно, за прошедшее время она не спешила идти на контакт, видимо, совсем не ощущая вины.       Парень теперь занимался с реабилитологом из Нью-Йорка онлайн и потихоньку начинал снова играть. Виртуозом стать снова шансов никаких не было, травма серьезная, и былой скорости пальцев никогда не вернуть, но Хосок и такому результату радовался словно ребенок. Он видел, как горели глаза любимого, когда получалось сыграть что-то действительно стоящее и как улыбка озаряла красивое лицо.       В один из вечеров, когда после ужина они лениво разлеглись на диване, чередуя неторопливые поцелуи с разговорами, Хосок предложил им уехать обратно в Нью-Йорк вместе. Чонгук удивился, смешно округляя глаза, а затем закивал быстро-быстро, усаживаясь на чужие бедра и пробираясь ладонями под домашнюю футболку мужчины.       Джихан, который в тот злополучный вечер вместе с женой уехал к родственникам в другой город, по возвращению был мягко говоря шокирован поведением Мии, а когда узнал про то, что Чонгук и Хосок вместе, не разговаривал с ними неделю, а по истечению этого срока позвал обоих на серьезный разговор. На правах единственного старшего родственника парня он заявил, что пусть и не одобряет подобного рода связей, но мешать и противиться не будет. Еще через время, когда племянник начал снова играть, и вовсе умилялся тому, как благоприятно влиял на парня Чон.       До отъезда оставалось чуть больше недели, и практически все свободное время они проводили на пляже или дома в постели, отдаваясь друг другу с все больше разгорающейся в них страстью.       — У меня для тебя сюрприз, — поднялся на ноги Чонгук и лукаво улыбнулся. — Ты не пожалеешь, — он обнял Хосока за шею, касаясь губ в почти что целомудренном поцелуе и собираясь отстраниться, но ему не позволили, углубляя ласку и проникая языком в рот. Целоваться они любили даже больше чем секс.       — Хм, любопытно, что ты там задумал, — поигрывая бровями, поинтересовался Хосок, когда наконец вволю насладившись сладкими губами отпустил парня, дав возможность вдохнуть кислорода.       — Увидишь, — загадочно пообещал тот, не собираясь раскрывать все карты.       На часах семь, а они ехали в сторону Форкса под тихую музыку, звучащую из динамиков. За рулем сам Чонгук, и Чон с удовольствием наблюдал, как тот сосредоточен на дороге. Их путь пролегал через лес, они отклонились немного в сторону от городка, не заезжая в него и не делая никаких остановок.       — Надеюсь, ты не собираешься меня закопать где-то неподалеку, — смеялся мужчина, но смех резко оборвался, когда он увидел, что Чонгук повернулся с таким взглядом, что у Хосока получилось только шумно сглотнуть.       — Надейся, — тоном, от которого мурашки побежали по коже, отрезал парень, и дальше они ехали в тишине.       Не то чтобы Хосоку было страшно, но зловещая атмосфера нагоняла ассоциации с разными фильмами, в которых герои попадали в неприятности именно во время таких поездок. Его фантазия работала во всю, и вот уже в ночной темноте, разрезаемой светом фар, он видел то там, то тут какие-то тени.       Но вот они въехали на ярко освещенную территорию обустроенного комплекса, и Хосок понял, насколько глупые предположения выстроил его мозг. Вокруг много света, вдоль длинных аллей стояли деревянные домики, а центральный большой коттедж сиял гирляндами.       — Это горячие источники, — объяснил Чонгук, останавливаясь рядом с ним и обнимая за талию. — Раз в океане купаться нельзя, будем наслаждаться этой возможностью здесь.       У стойки ресепшена их встретила милая девушка-администратор и, проверив бронь, передала ключи от номера. Сумки с вещами тут же забрал портье и попросил следовать за ним.       Домик стоял обособленно, ближе к лесу, который окружал территорию. Внутри две комнаты: гостиная и спальня, с панорамными окнами-выходом на задний двор, где расположен небольшой бассейн. Именно из-за него Чонгук и выбрал этот номер, чтобы иметь возможность уединиться и порадовать любимого сюрпризом.       — Ты располагайся и закажи вино, а я пока подготовлюсь, — чмокнул он довольного Хосока в губы и скрылся в ванной, оставляя того гадать, что же парень задумал.       Мужчина осматривал номер, а когда в дверь постучали, забрал у официанта вино и фрукты, сервируя столик у бассейна с горячей водой, и уселся рядом на траву, поджидая задержавшегося уже Чонгука. Лужайка освещалась только гирляндами и светом, горящим в комнате, создавая романтичную атмосферу.

Hooverphonic — Mad About You

      Внезапно позади раздалась медленная мелодия, томная, тягучая. Голос из динамиков пел о соблазнении и обещал небывалое удовольствие. Хосок обернулся на звук и замер, потому что перед ним стоял его любимый в белоснежной рубашке и узких черных брюках с завышенной талией, плотно обтягивающих стройные ноги, такого же цвета галстук плотно затянут под воротником. А в довершение образа поверх наряда грудь была перетянута кожаными ремнями портупеи.       — Чон Хосок, — Чонгук крался, словно кошка на охоте, плавно двигал бедрами в такт музыке, подходил ближе, немного наклоняясь и проводя указательным пальцем правой руки по скуле мужчины и слегка схватив за подбородок, заставляя поднять на себя глаза и смотреть зачаровано и неотрывно в свои темные, как ночь, зрачки, в которых огни гирлянд отражались, словно звезды. — Устраивайтесь поудобнее, мой господин, это представление только для Вас.       Хосок на автомате поднялся на ноги и устроился в плетеном кресле, так и не найдя в себе силы увести взгляд от такого сексуального парня перед ним. А от этого «господин», сказанного хрипловатым грудным голосом, член в штанах моментально налился кровью и неприятно терся о ткань одежды.       Чонгук тем временем стал перед ним, повел бедрами из стороны в сторону, повернулся спиной, немного прогибаясь в пояснице и оттопырив аппетитную попку, сделал ею полукруг, поднимая руки вверх и проводя одной от кисти в тонких кружевных перчатках до плеча второй; знал, что на него смотрели неотрывно, но, словно чтобы убедиться, повернул голову, призывно маня взглядом, и потянул зубами тонкую ткань, скрывающую ладони. За это время он совсем перестал стесняться шрамов на них и больше не пытался прятать в рукавах одежды.       Стащил сначала одну, а затем и вторую перчатку, стал снова лицом к лицу со своим мужчиной и потянулся к галстуку, распуская узел и стягивая с шеи, отбрасывая в сторону и его.       Он обнажался слой за слоем, а в потемневших шоколадных зрачках напротив полыхал огонь. Хосок бы им мог спалить весь мир, но он только для единственного человека на земле. И Чонгук сгореть не боялся, сам подливал масла, расстегивая рубашку и стягивая ее с плеч, оставляя на голом торсе только тонкую кожу портупеи.       Выдержка обоих почти трещала по швам, когда парень подошел ближе, и в танце кружился вокруг кресла, а затем опустился на колени перед ним и руками повел по крепким бедрам Хосока выше, к пряжке ремня, но, не расстегивая ее, перешел к футболке, вытаскивая ее из брюк и стаскивая с любимого тела, изученного до миллиметра руками и губами.       Он видел, как его хотели, но не только физически. Хосок всегда смотрел с такой нежной любовью и страстью одновременно, что Чонгук захлебывался в волне чужих чувств.       — Ты точно решил меня довести до инфаркта, — Хосок протянул к нему руки, ласкал плечи, грудь и шею, хотел получить поцелуй, и ему его тут же дали: страстный, глубокий и пошло мокрый. — Иди ко мне.              — Как же конец представления? — Чонгук и сам возбужден до предела, но старался играть до конца. — Не хотите досмотреть, господин Чон?              — О, я не только досмотрю, но и поучаствую, — мужчина потянул его на себя, заставил едва не упасть в свои объятия и впился в губы, жестко их сминая, потянул зубами так полюбившиеся колечки, слыша в ответ шипение и полустон, и удовлетворенно хмыкнул. — Пора нам искупаться, Гук.       Он легонько оттолкнул Чонгука, и тот поднялся на ноги, а Хосок ловким движением расстегнул пуговицы на талии и одним точным движением стянул брюки вниз вместе с бельем, а затем проделал то же самое со своими, и за руку повел его к бассейну, увлекая в горячую воду.              Контраст температур усиливал желание и пускал табун мурашек по телу. Чон сел на специальное сиденье и, усаживая Чонгука к себе на колени, целовал, лизал, покусывал, не мог насытиться. Сейчас они занимались не сексом, а любовью, медленно, томно, полностью растворяясь друг в друге, и падали вместе, как те белоголовые орлы, которые, вцепившись в чужие лапы-руки, летели камнем вниз, чтобы после, за миг до неминуемой гибели, взмыть в небеса и продолжить там свой танец жизни.       Хосок в Чонгуке тонул. Чонгук в Хосоке воскресал.       Они лежали в теплой воде, уставшие и разнеженные после ласк, голова парня покоилась на Хосоковой широкой груди, а тот длинными пальцами перебирал влажные пряди на его голове.              — Я хочу, чтобы наше счастье продлилось вечно, — бормотал Чонгук. — А о том, как мы любим друг друга, даже через века говорили, как о Филемоне и Бавкиде или о Влюбленных бабочках Лян Шаньбо и Чжу Интай. Хочу, чтобы после долгой, счастливой жизни наши души были вместе.       — История о бабочках была не такая долгая, — возразил Чон, пальцем цепляя его подбородок, заставляя посмотреть в свои глаза и губами ловя чужие, целуя. — И не совсем счастливой.              — Но они все равно были вместе. Пусть год, три или сто лет пройдет, но они будут наши с тобой, — уверенно говорил парень и заражал этой уверенностью и Хосока. — А после мы станем бабочками.       Он тянулся к своему мужчине, сплетал их языки, увлекал за собой нежно и мягко, так, как умел только Чонгук, вкладывая в касания всего себя.       Пространство вокруг них взялось рябью, словно в воду бросили камень и круги разошлись теперь в разные стороны, но двое влюбленных этого не замечали, поглощенные друг другом. А мир менялся, он снежил, как старая кинопленка, брался пятнами, словно линза проектора, преломляя свет одинокой лампы в кинобудке, прожигал в ней дыру, уничтожая кадр за кадром.       И вместе с их цветными квадратами исчезли и те, кто должен был жить на них вечно.

***

      Писк резал слух, жужжание тихое и фоновое теперь становилось громче и четче, а рядом кто-то суетился.       Голоса. Не громкие и обеспокоенные.       — Как такое могло произойти? Почему случился сбой? Как он смог сделать это самостоятельно? — полушепот заставлял собраться и разлепить тяжелые веки.       Белый свет ламп на потолке слепил, вынуждал повернуть голову и зажмурить глаза.       — Я не знаю, — нервно говорил второй голос, хрипловатый немного и режущий слух. — Но это произошло, и нам теперь придется решать еще одну проблему. Как скрыть все от Совета. В идеале — спрятать результаты и попытаться спасти объекты.       — О да! Эти уроды прикажут все уничтожить, ибо опасно, — хмыкнул первый и продолжил, — у них такое же узкое мышление, как и сто лет назад.       Голова раскалывалась жутко, и он потянул руку, чтобы помассировать виски, но замер едва открыв глаза. У него больше не было руки. Точнее, она была, но кожа на предплечье разрезана и висела аккуратным ровным пластом, а там, где должны быть мышцы и кости — только каркас из белого металла с кучей проводов и трубочек, в которых текла неоново-фиолетовая жидкость.       — Что… Что это?       Двое мужчин в медицинских белых халатах, до этого смотревшие в бесчисленное количество мониторов, занимавших всю стену, разом повернулись на его голос.       — Нулевой объект совершил самозапуск, — высокий брюнет подошел к креслу, на котором он полулежал, подсоединенный к датчикам проводами. — Или, думаю, лучше называть его Чон Хосок.       Хосок не мог понять, что происходит и где Чонгук. Он с опаской смотрел на докторов, или кто они там, и настороженно озирался по сторонам, а затем осмотрел себя.       Он такой же, это его тело, по крайней мере выглядело оно так же, как и всего мгновение назад там, на горячих источниках. Может, это ему снилось, и скоро они проснутся в объятиях друг друга в спальне дома на краю Ла Пуш.       — Кто вы? — задал он более уместный сейчас вопрос. — Где я? И где Чонгук?       — Меня зовут Кит Баффет, я биоинженер и техник, а это, — он указал на второго мужчину, — наш гений Стефан, программист и специалист по внедрению искусственного интеллекта. Ты находишься в лаборатории бывшего Университета Центральной Флориды. И ты мертв уже сто восемьдесят лет.       Хосок молчал секунду, а затем разразился хохотом, его сгибало пополам, и некоторые кабеля вырвались из разъемов, повисая в воздухе. От смеха у него слезились глаза, он хотел стереть их ладонью, но как только увидел оголенный каркас, то тут же умолк. Больше не смешно.       — Ты созданный нашей командой исследователей первый робот-андроид, в которого вживили человеческое сознание, — между тем Стефан отключил датчики, присоединенные к его рукам, ногам и спине, и подал серые спортивные штаны и футболку. — Весь порядок действий я объяснять не буду, но главная суть такова: ты известный режиссер из Нью-Йорка, твой муж Чон Чонгук, скрипач -виртуоз, продюсер и композитор, и вы жили в две тысячи двадцать пятом году. Умерли не в один день, но в глубокой старости, окруженные родными людьми.       Хосок все еще отказывался верить во все происходящее. Как вообще это можно принять? Тебе говорили, что ты это не ты, что любимый человек мертв, что все, что ты помнишь — это не настоящее. А как же тогда чувство, то самое, которое он испытывал по отношению к красивому парню с побережья Тихого океана? Чонгук. От одной мысли о нем в груди разливалось тепло, и мужчина положил руку на свою грудь точно слыша, как под кожей билось сердце. Тук! Тук! Тук!       — Если ты думаешь, что оно настоящее, — увидел его жест Баффет и сразу понял, что тот подумал, — то разочарую тебя. Это имитация. Видишь ли, за эти годы инженерия шагнула далеко вперед, и мы научились создавать роботов, похожих на людей настолько, что они даже боль чувствуют. Единственное, что пока никому не удавалось, так это переносить сознание умерших в новое тело. До этого момента. Совет, который управлял бывшими Соединенными Штатами, а теперь новой страной под названием Новаортос, поручил нам эту работу. Но теперь с ними будут проблемы. Они точно заставят вас утилизировать как опасные объекты. Но с этим мы что-нибудь придумаем.       — Но почему я? — у Хосока раскалывалась голова, он прикрыл глаза, потер лицо ладонями и шумно выдохнул. — Зачем?       — Мы нашли дневники. Твои и Чон Чонгука. А еще сотни видеозаписей, фото и самое главное, что тот Чон снял фильм подробно, до мельчайших деталей рассказывающий об их жизни, чувствах, отношениях. Он говорил, что о их истории любви должны помнить веками, потому что прекрасней ее нет. Такой информации очень мало, а если и переносить сознание, то до самых мелких деталей. Но в какой-то момент все пошло не по плану, — Стефан отошел к столу у дальней стены и налил себе в кружку кофе.       — Пойдем, покажу тебе кое-что, — позвал его за собой Баффет, и Хосок, мгновение помедлив, последовал за ним по длинным гулким коридорам лаборатории. — Мы успели загрузить в тебя только часть информации, примерно месяца три, судя по датам в дневниках, а после запустили программу развития интеллекта, чтобы адаптировать программное обеспечение под чувства и эмоции. Но ты сам, в обход центральной системы, подключился ко второму объекту, который даже не был запущен, только подготовлен к процессу, и «оживил» его, — он остановился перед огромным во всю стену панорамным окном, за которым точно такая же комната с компьютерами, мониторами и креслом. — Вы синхронизировались. И это одновременно и пугает, и восхищает.       Чонгук.       Там за стеклом, опутанный датчиками и проводами, лежала любовь всей его жизни. Он бледный сейчас, когда-то бархатная кожа цвета меда теперь была белее снега. Глаза, которые светили Хосоку ярче всех солнц, закрыты, а губы едва розовые сжаты в тонкую полоску. Но самое главное это руки: гладкая, идеально ровная кожа без единого шрама, даже того, что когда-то давно, еще в детстве оставила порванная струна.       Хосок прилип к стеклу, всматриваясь в точеные черты лица, которое могли создать только боги, ведь оно не может быть творением рук человеческих, нет в мире такого мастера. А Баффет ухмыльнулся глядя на это. Заметил, как глаза робота вспыхнули не искусственным светом, а звездным небом. В них не команда, прописанная техником, а внутреннее «я» Чон Хосока. Человек и машина стали пугающе неразличимы, больше не было граней, а значит, теперь это единое целое.       — Мы пропустили тот момент, когда все произошло, я имею ввиду ваш контакт, — говорил он, пряча руки в карманах халата. — Как только обнаружили, то отключили его от всей системы. В тот самый момент ты тоже ушел в режим перезагрузки.       — Так вот почему я видел помехи: искажение изображения, слышал жужжание и шаги? Чонгук говорил, что мне кажется, что это обман зрения, слуха, — Хосок переводил взгляд на него с осознанием того, что все, что с ним происходило — это жизнь другого человека. — А это были всего лишь записи. Но я так остро и явно чувствовал его эмоции…       — Я же говорил, что мы создаем андроидов идеально похожими на живых людей. Твое сознание переплелось с сознанием того Хосока, ты и он теперь неразделимы, — пояснял Баффет и потянулся к ручке двери, ведущей в комнату за стеклом. — Можем проверить, что с ним сейчас.       Они вошли внутрь, и Хосок не сдержал порыва, приблизился к телу, безвольно лежащему в кресле, и каснулся руки — ледяная. Послышалось клацанье кнопок, жужжание кулера и после раздался писк, оповещающий о запуске системы.       На мгновение в комнате повисла тишина. Чонгук не двигался, не реагировал, так и остался безжизненной куклой.       Но вот под кожей внутри корпуса появилось и тут же затухло слабое свечение, похожее на сердцебиение. Глаза медленно открылись, а в комнате замерло двое наблюдателей, боясь нарушить момент. Секунду зрачки пусты и безжизненны, но затем в них появилось непонимание, и на секунду проскальзнул страх, и именно это дало понять, что перед ними больше не просто робот, а Чон Чонгук, заключенный в механическое тело. И он сделал свой первый вдох.       — Хо…сок, — слетело с его вмиг порозовевших губ вместе с выдохом. — Где мы, Хо? Что произошло?       — Все хорошо, Гук. Мы вместе, как и хотели, а это главное.       

***

      Они снова на берегу Тихого океана, под шум волн и крики чаек держались за руки, крепко переплетаясь пальцами, словно белоголовые орлы, готовые рухнуть вниз. Хосок не мог насмотреться, все еще не до конца верил, пересчитывал родинки, заглядывал в глаза, которые светились ярче сотни солнц, касался ладонью щеки, проводил пальцами по губам, и затем, склонившись, поцеловал, нежно и мягко.       Чонгук обнимал его, прижимался ближе, теснее и отвечал, углублял поцелуй, наполняя его страстью, которую между ними не уничтожили ни годы, ни процессоры в груди, что стучали точно так же, как и настоящие сердца. На его руках больше не было шрамов — их излечили ученые, но те, что когда-то были в душе, заживил его Хосок, тот, кто упорно пробивался сквозь броню и достиг цели.       — Сыграешь для меня?              — Паганини? Тоску?              — Нет. Сыграй что-нибудь о нас.       И Чонгук взял в руки инструмент, огладил гладкое лакированное дерево, словно тело любимого, упирался декой в плечо, становясь в годами отточенную позу, и, зажав струны на грифе пальцами левой руки, правой сделал смычком взмах, описывая им круг, а затем легким движением коснулся инструмента, извлекая первую ноту.       Все в мире будто наполнилось нежностью и светом. Мелодия сначала легкая, будто шифоновая ткань, взмыла ввысь, подхваченная ветром, тянулась к яркому солнцу, а после сменилась на стремительную, быструю и наполненную страстью, словно два тела сплетались в полумраке спальни, отдаваясь друг другу без остатка, а затем становилась плавной, тягучей, венчающей единение душ.       Рассказывала историю их любви, той, которая родилась на этом самом пустынном берегу Ла Пуш и жила вот уже почти два века. Они мечтали, что о ней будут слагать легенды и помнить сквозь года, но оказалось, что все получилось еще лучше.       Хосок и Чонгук помнили о прошлом, знали его теперь наизусть, но у них появился шанс прожить еще одну жизнь рядом с любимым. И пусть будущее пока неясно, скрыто пеленой, но пока орлы, все еще сцепляясь лапами, падали вниз, а бабочки взмывали вверх, этот танец любви никогда не прекратится.