На краю доверия

— Гловер?… Гловер?! — резкий, требовательный голос мисс Ченг пробивается сквозь белый шум в голове. Кэм вздрагивает, плечи подскакивают, как у пойманного на месте преступления зверька. Она моргает — один, второй раз — выныривая из собственных мыслей и с трудом фокусируясь на лице учительницы. Той хватает одного взгляда, чтобы понять — девочка снова была где-то не здесь. — Может, ты перестанешь считать ворон и всё-таки ответишь мне на вопрос? — сладко-язвительно уточняет женщина, сложив перед собой руки. По классу, как по натянутой нитке, мгновенно бежит глухой смешок, переходящий в откровенный хохот — громкий, колючий, с характерными выкриками: — Лууузерша! — Толстуха! — Страшила! — Тупица! Кэм невольно съёживается: плечи поднимаются, подбородок почти упирается в воротник вытянутой школьной формы. Её пальцы намертво вцепляются в край стола. От одного только взгляда кого-нибудь из класса по спине словно пробегает холодный пот — сейчас опять начнётся. — Ты ответишь — или нет? — с нажимом задаёт вопрос мисс Ченг, будто уже заранее уверенная в исходе. Кэм мотает головой — нет… она не способна сейчас вымолвить ни слова. Она только глубже прячет подбородок, надеясь стать невидимой. — Два, — разочарованно вздыхает учительница, отводя взгляд. — Идём дальше. Смех волной сходит на нет, кто-то шмыгает носом, кивая соседу — мол, смотри, опять опозорилась. Кэм замирает, опуская глаза на потёртую поверхность парты… и только выдохнув, вновь переводит взгляд в окно. Там — серое небо, голые ветки деревьев, асфальт школьного двора… тишина. Там не смеются. Плакать хочется отчаянно — до свиста в ушах, до тяжести в груди… но она никогда не позволит себе заплакать перед ними. Они как хищники: учуют слабость — и порвут. Когда-то она пыталась… сопротивляться. Кричать. Отвечать. Защищать свои вещи. Но над ней смеялись ещё громче. Толкали сильнее. Кэм пятнадцать. Она — замкнутая, нелюдимая, нескладная девочка без друзей и без поддержки. Спину согнул не только вес её нескладного тела, но и тяжесть, которую она с детства несла на плечах. Родителей она не помнила. Они погибли в авиакатастрофе, когда Кэм едва исполнилось два. В её детской комнате осталась лишь одна чёрно-белая, выцветшая фотокарточка со свадьбы — отец в классическом костюме, мама в сияющем платье… они смеялись. Счастливые. Живые. Теперь — только тень за стеклом рамки. Она живёт с бабушкой. Бабушка старенькая — семьдесят один год, с дрожащими руками, поблёкшим взглядом и едва различимой речью. Пенсии едва хватает, чтобы оплатить убогую, протекающую квартиру и купить минимальный набор еды. Ни новых вещей. Ни телефонов. Ни даже нормальной школьной формы. На фоне одноклассниц, которые выкладывают в соцсети новые айфоны, брендовые кроссовки и глянцевые селфи, Кэм — инородное тело, серая, неприметная, бедная. И это — ещё один повод для травли. Они не просто оскорбляют. Они толкают её в коридорах, шепчут гадости за спиной, пинают рюкзак, рвут тетради, плюют, когда она проходит мимо. — Смотри, земля трясётся, жируха идёт! — крики сзади стали частью её фона. Иногда Кэм, кажется, что если она вдруг исчезнет — никто не заметит. Звонок пробирает её тонкой звенящей вибрацией — тррррриннннн — так громко, что Кэм вздрагивает всем телом и, будто от укуса, быстро втягивает голову в плечи. Она терпеть не может перемены. Урок — хоть какая-никакая защита, хоть иллюзия того, что есть правила, границы, взрослый, который теоретически может остановить одноклассников но на переменах — воля бесконечная, и если им станет скучно, они обязательно найдут развлечение — и почти всегда этим развлечением становилась она. Мисс Ченг захлопывает журнал, бросает короткое «свободны» — и выходит. Как будто это пароль, класс мгновенно оживает: кто-то срывается с места, как только, что разбуженный, кто-то визжит, кто-то швыряется бумажками. Большая часть толпы выбегает в коридор — кто в столовку, кто тайком курить за спортзал, кто в туалет делать сториз с новой помадой. Кэм остаётся сидеть — тихо, сгорбленно, делая вид, что пишет в тетрадь. На самом деле она просто… сидит. Она научилась делать себя маленькой, невидимой, лишней — почти не дышать, чтобы никто не заметил. Она ждёт, пока все уйдут. Но не все. За задними партами раздаётся тихий смех и шелест лака на ногтях. Потому что осталась она. Арианна Хейс. Арианна медленно приподнялась из-за парты, будто не спешила возвращаться в этот мир из своих мыслей. Потянулась, мягко выгибая спину, как изящная кошка после долгого сна. Один ленивый взмах ресниц, тихая полуулыбка — и в классе, кажется, стало ощутимо тише. Несколько оставшихся мальчиков застыли неподалёку, наблюдая за каждым её движением, не в силах отвести глаза. И это мало кого могло удивить. В пятнадцать лет Арианна обладала той редкой красотой, которая выглядела почти завершённой: точно она не подросток, а героиня с обложки, случайно оказавшаяся за школьной партой. Длинные волосы золотистого, насыщенного оттенка переливались под светом ламп — мягкими естественными волнами ложились на плечи, то и дело распадаясь на пряди, как если их только что тронул ветер. Аквамариновые глаза — ясные, холодноватые, уверенные — выделялись особенно резко в сочетании с её золотистой, естественно загорелой кожей. Лицо отличали аристократичные, чистые черты: чёткий изящный профиль, высокие скулы, чувственные розовые губы — сложенные словно в лёгком ожидании. В движениях читались спокойная грация и врождённая женственность. Фигура была стройной, гибкой, с аккуратными плавными линиями — выраженной талией, прямой осанкой и грацией. Арианна не старалась казаться особенно красивой — она была такой. Внутренняя собранность, холодная отстранённость к большинству окружающих, уверенность в каждом шаге и нескрываемая сила характера делали её заметной, даже когда она ничего не говорила. А говорила она всегда спокойно, негромко, но так, что её слушали — в каждом слове слышалась уверенность и внутренняя твёрдость. Улыбку дарила редко; чаще это была лишь едва заметная тень на губах, от которой казалось, что она знает больше, чем говорит. Её холодная отстранённость была как щит, разделяя людей на тех, кого она допускает ближе и всех остальных. Ходила Арианна неспешно, грациозно, с прямой осанкой. Даже в стандартной школьной форме она выглядела безупречно. Её короткие школьные юбки никогда не были вульгарными — ровно настолько, чтобы подчеркнуть бесконечно длинные стройные ноги, от которых теряли дар речи не только ровесники. Белоснежные рубашки всегда были идеально выглажены, тонкие запястья украшали изящные золотые цепочки, как случайные акценты, но они придавали её внешности законченный, совершенный вид. Обладала редкой комбинацией: умной, непоколебимой, дерзкой по-женски натурой и хрупкой, почти воздушной красотой. Именно это сочетание вызывало у одних восторг, а у других – зависть. Когда она переодевалась на физкультуре в обтягивающую форму, надетую как специально на размер меньше, все парни, включая седого мистера Макрегора, смотрели на неё так, точно испытывают муку, но не могут отвести глаз. В ней всё было — настоящим. Ни капли старания. Она не пыталась быть сексуальной, она уже была такой, ее сущность. Все мальчики школы мечтали о ней ночью, днём — сходили по ней с ума. Раболепно пытались угодить. Выставить себя крутыми. Звали на свидания, таскали сумки, скупали подарки. …И Кэм, которая сидела за двумя партами, незаметно поглядывала, как струятся золотые локоны по её спине, как облегает юбка бёдра и едва заметно прикусывается нижняя губа, когда она улыбается… Кэм — тоже мечтала о ней. Иногда так сильно, что это становилось страшно. Страшно было не только от того, что если одноклассники хоть на минуту заподозрят, что ей нравятся девушки, то устроенная сейчас травля покажется лёгкой разминкой. Она так и слышала, как они будут кричать ей: «толстая лесбиянка», «ненормальная», «извращенка». Кэм знала — стоит им только ощутить запах крови, и они будут рвать её с куда большим сладострастием. Но был ещё один, глубинный, иррациональный страх — мечтать об Арианне Хейс само по себе казалось извращённой, ненормальной фантазией. Всё равно что влюбиться в кобру, которая ежедневно впрыскивает в тебя яд, медленно, но верно наблюдая, как ты умираешь. Потому, что Арианна была не просто красивой. Она была королевой этой школы. И как подобает любой королеве — обожала мучить своих подданных, особенно тех, кто находился на дне иерархии. Она была богатой и влиятельной. Её отец мэр города, а мать владелица бутиков одежды. Их фамилия встречалась в журналах, на городских баннерах, в статьях «Успешные семьи округа». Арианна ходила в школу, как на подиум, таща за собой целый шлейф слухов и почитателей. Её боялись. И не зря. За внешней красивой грацией скрывалась ледяная жестокость. Она никогда сама не марала руки — зачем? Достаточно одного взгляда или ленивого взмаха пальцев — и её «друзья», «парни-прихлебатели», сами кидались выполнять приказ: облить, толкнуть, разбить, разорвать — всё ради того, чтобы Арианна улыбнулась или хотя бы не посмотрела с презрением. Самой частой мишенью была, конечно, Кэм. Не потому, что она сделала что-то плохое, нет, скорее наоборот. Она была идеальной жертвой: тихой, неуверенной, беззащитной, негламурной, в одном классе. Рядом. Под рукой. Иногда Кэм ловила себя на абсурдной мысли: не было бы тут её, на её месте был бы кто-то другой. Делают не потому, что ненавидят лично, а потому, что могут. Она десятки раз видела, как Арианна наблюдала, как парни потешаются над ней, как над животным в цирке: приклеивали её штаны к стулу, вытряхивали учебники прямо в мусорное ведро, писали фломастерами на спине «L O S E R», рвали её дешевый рюкзак, на глазах у всех. Арианна стояла чуть поодаль с ухоженными руками, с идеальным маникюром, прищурив голубые глаза, поджав полные губы. Иногда скучающе, иногда с лёгкой усмешкой. Как-то раз Кэм случайно увидела её вне школьных стен, не в компании свиты, а в кафе, с ровесницей из параллельного класса, Сарой. Они смеялись, ели ярко-розовое мороженое, выглядели как юные богини с рекламного плаката. Арианна прошла мимо. Кэм прижалась к стене, боясь что заметят. Но Арианна не узнала её. Не посмотрела. Не нахмурилась. Не скривила рот. Не из-за того, что сыграла равнодушие. Просто, она её не видела. Прозрачное место. Пустой воздух. Ноль. И тогда Кэм осознала, для неё Кэм – ничто. Не-человек. Невидимка. Игрушка, которую можно сломать, просто так, от скуки. *** Кэм уставилась в свои дрожащие ладони, мечтая исчезнуть прямо сейчас, раствориться в воздухе, провалиться под парту, стать хоть чем-нибудь, кроме самой себя. Представить, будто её нет — и тогда никто больше не причинит боль. Но взгляд всё равно сам по себе цеплялся за Арианну помимо воли. За изгиб её талии под тонкой тканью рубашки. За полные чувственные губы, за то, как она откидывает волосы одним резким движением, как вспышка света. Кэм ненавидела это в себе: ненавидела, что тоже, как все, не может отвести от неё взгляда. — Детка! — распахивается дверь, и в класс вваливается Стефан Савано — её парень. Старшеклассник. Футболист. Живая статуэтка из стереотипного подросткового сериала. Высокий шатен с карими глазами, телосложение будто создано исключительно для того, чтобы носить обтягивающие футболки. От плеч и бицепсов до рельефного пресса — один сплошной манифест «я красив и знаю это». Он постоянно делает селфи, репостит мотивационные цитаты про успех и всем рассказывает, как станет суперзвездой футбола «ну буквально через пару лет, детка». Арианна, конечно, «уедет с ним в Голливуд» и станет актрисой. Кэм понимала, насколько это звучит банально и всё равно, вполне могла представить, как всё именно так происходит. А сама она остаётся в этом сером городке, устраивается продавщицей в ближайший супермаркет… заводит кошку… и умирает в одиночестве, на маленькой пенсии, как бабушка. Стефан уверенно закидывает руку Арианне на плечи — собственнически, демонстративно. Чмок в щёку как печать - моя. Рядом её две ближайшие подружки, Китти, невысокая, пухлогрудая блондинка с личиком «сердечком», смотрит на Стефана так, точно это бог спустился в их вонючий класс и Мэнди, шатенка, всегда в ультра-обтягивающем топе на грани приличия, разглядывает Арианну затаённо-завистливым взглядом. Все четверо, идеальная золотая компания: популярные, богатые, красивые, беспредельно уверенные в своей власти. Они возбуждённо обсуждают грядущую вечеринку, кто притащит алкоголь, у кого спишут деньги, приедут ли парни из колледжа, «сделает ли кто-нибудь наконец-то тату». Кэм с облегчением выдыхает, кажется сегодня они заняты собой, может, хотя бы раз обойдётся. И тут: — Эй, жируха! — резкий крик Стефана разрезает воздух, как удар кнутом. — Ты чего уши развесила? Тоже прийти хочешь? Китти тут же захлёбывается смехом: — Если она придёт, сожрёт всё и выхлещет бухло быстрее нас! Ага-га-га! Кэм сжимается, вспыхивая, будто она не человек, а мишень на стрельбище. Арианна в этот момент лениво наклоняется к Стефану, шепчет ему что-то прямо в ухо, её губы едва касаются его мочки. Савано скалится, словно узнал сладкий секрет, встаёт и идёт прямо к Кэм. Он остановился у её парты, глядя на Кэм сверху вниз с тем самым «задумчивым», почти философским выражением лица, которое, казалось, должно означать нечто очень важное. Внутри у неё всё сжалось от плохого предчувствия: будто органы скрутились в тугой узел. В следующий момент он резко сорвался с места хватая её потёртый рюкзак, лежащий у ноги, как охотник хватает дичь, и, даже не взглянув на неё, направился к окну. — Н-нет… Сс-стефан, пожалуйста…! — вырвалось у неё почти шёпотом. Кэм вскочила, рванулась за ним, но в спешке запнулась за ножку стула, полетела вперёд и с глухим стуком распласталась на полу. Из-за спины послышался визгливый, довольный смех Китти, протяжное «о боже!» от Мэнди и мелодичный, короткий смешок Арианны, от которого кровь застыла в венах. Ударившись коленом и ладонью, Кэм с трудом поднялась, не убирая с лица длинную прядь волос хоть какая-то защита от унизительных взглядов. А тем временем Стефан уже стоял у открытого окна. Он вытряхивал её рюкзак так же ритмично и темпераментно, как футбольный мяч перед тренировкой. Сначала оттуда полетели учебники, затем тетради, ручки, карандаши, огрызки ластиков, обложка, украшенная наклейкой с кошкой всё это сыпалось вниз, кружась на ветру, как листья осенью. Вслед за ними, с победным броском — он швырнул сам рюкзак, в открытое окно, как если забивал гол в ворота: — Прогуляешься, жируха! — с широкой ржущей ухмылкой бросил он. — Тебе полезно будет! Новый взрыв истерического смеха. Арианна лишь снисходительно улыбнулась, прикрывая губы изящной рукой, как будто смотрит средне-смешную комедию. Кэм стиснула губы до боли, чтобы не разреветься прямо здесь. Нельзя. Только не перед ними. Она собрала остатки тётрадей с пола, пряча покрасневшее лицо, и буквально бросилась из класса вниз по лестнице, пока не прозвенел звонок на урок — пока толпа не высыпала в коридор. Сердце колотилось в горле. Она бежала на школьный двор со злой, отчаянной надеждой: лишь бы учебники не порвались… лишь бы портфель сейчас не растаскивали — мне не на, что купить новый… И конечно её учебники были разодраны, тетради раскрывались, как раны, страницы мялись, пропитываясь грязью и влажной пылью школьного двора. Сам рюкзак валялся в клочьях, точно его не бросили в окно, а рвали. Кэм трясущимися руками собирала всё, засовывала в объятую пылью ткань, кусочки картона обложек, карандаши с отломанными грифелями… и решила. — С меня на сегодня достаточно. Домой. Хоть бы успеть, пока по щекам не скатятся слёзы. *** Тёплый запах дешёвого варёного томата и перловых макарон встретил её у самых дверей. Она тихо, по привычке, прокралась в спальню, швырнув рюкзак и книги на кровать так, словно это не она, а ветер всё занёс. — Кэм, это ты? — послышался дрожащий голос из кухни. — Да, баб. Это я, — откликнулась она, с усилием делая голос бодрым. Бабушка стояла у плиты, маленькая, с седыми, собранными в пучок волосами, в потрёпанном переднике с рисунком «Подсолнухи». Руками она ловко переливала макароны из кастрюли в миску, кашляя от пара. - Там мисс Баттлер пирог мясной принесла - поешь… - сказала она, не оборачиваясь. Мисс Баттлер, соседка снизу, и мисс Джино с третьего этажа, две заклятые подружки, постоянно тащили им выпечку, «помощь», «поддержку», «хоть чем-то подсобить, милая». Они знали родителей Кэм, дружили с её мамой и теперь, кажется, жалели бабушку с внучкой как тех, кому всегда чего-то не хватает. Кэм знала, что должна отказываться. Что нужно сесть на диету, продержаться хотя бы пару недель, хоть немного похудеть. Но еда была её… спасением. Когда она ела - она не думала. Не трусила. Не вспоминала порванные тетради, разбитый рюкзак и холодный смех. Еда заполняла пустоту в животе, в груди, мысли в голове. Она быстрым шагом подошла к пирогу - рукой, не думая, срезала себе огромный, неприличного размера кусок, точно боялась, что его отнимут или что пирог вдруг исчезнет. Положила на тарелку. Присела. Ела жадно, молча, как если за каждую крошку боролась. И хотя мозг шептал: тебе будет хуже, ты ещё толще станешь, они будут смеяться больше… она не могла остановиться. **** Ночью, под старым прохудившимся одеялом, пришли вновь они, ТЕНИ. Так Кэм называла свои кошмары. Они преследовали её с самого детства - смутные, тёмные силуэты, постоянно шепчущие, пытающиеся что-то сказать, но языка их она не понимала. И каждый раз всё заканчивалось одинаково: они бросались на неё, нависали, она бежала, падала и просыпалась с криком. Но этой ночью что-то изменилось. Она снова убегала, слыша за спиной шорох, хлопанье чёрных крыльев, чувствуя их приближение. Только на этот раз, вместо того чтобы проснуться до того, как коснуться ее… они догнали. Тени не просто окружили, а прорвались внутрь неё. Как если влились жидким пламенем под кожу, прошли по венам, наполняя её тело. Кэм ощутила жгучую, раскалённую боль - казалось кто-то вливал в неё расплавленный металл - резкую, невыносимую, казалось позвоночник сейчас лопнет. Острая боль пробила насквозь правую руку, плечо, шею - жар, пульс, ощущение было, что кто-то стучит по костям молотком изнутри. Она проснулась вся в поту скрючившись, как при судороге и… закричала - громко, пронзительно, словно ее разрывает.