Потоп

      Над головой созвездия… не мигают. Их смыло слезами Закона, слово которого он проигнорировал уже в который раз.       И нет, ему нисколечко не стыдно. Ни за разбитые стёкла, ни за украденные купюры. Ни за в одиночестве съеденные кем-то любимые круассаны. Ни за то, что с самого утра не смотрел на небо.       Абсолютное бессилие. Вот что он ощущал, когда приговор — «Тюрьма», обернулся очередным циклом безумного выживания, где за любой чих если не перманентное наказание, то презрение. Неприязнь. А со стороны горожан ещё и брезгливость.       Любому терпению есть предел. Его, казалось, наступил ещё в тот раз, когда он, оступившись с шиферной покатой крыши, получил не только пару трещин в рёбрах, но и изъятие с таким трудом честно заработанных на стеклотаре средств. А всё потому, что стоило падать не на крышу старенькой нивы, так неудачно припаркованной аккурат у полу-развалившегося домишки. А сразу таблом на асфальт.       «Может, и боли бы не успел почувствовать. Так Закон бы нашёлся, как и за в кисель размозжённую голову штраф выписать. Мол, нечего улицу кровавыми ошмётками пачкать. Ещё, не приведи чего, приличные граждане об осколки черепа споткнутся!»       Улыбается зло. И пусть весь район затопит. И пусть каждый задыхается, как задыхался он, сползая с треклятого автомобиля. Пусть замирают сердца, пусть пульс становится нитевидным, как в моменты неконтролируемого взлёта выше облаков. Пусть звери разбегаются в страхе, как мчался он, когда жаждущий крови взгляд Всевидящего преследует из подворотни в подворотню.       А звёзды… вот звёзды — жалко. Красавица Кассиопея, его лучшая подруга. Верная молчаливая спутница, никогда не осуждающая. Вестница в тьме, защитница. Исчезла за холодным небосводом.       Да, он всё-таки смотрит. А лучше бы продолжил отворачиваться. Ведь там такая же сломленная фигура, будто копия, его многократно увеличенное зеркальное отражение. Намокшие каштановые кудри, дрожащие пальцы, намертво вцепившиеся в плечи. Дрожащая спина.       Олицетворение никем не замеченной боли.       Нет, это не слёзы от нескончаемого разочарования.       Уныния и одиночества.       Это натуральная истерика, грёбанный тайфун.       Из неуверенности и потерянности.       «Ну, что, чёрт возьми, могло с тобой такого произойти, что ты решил до основания разрушить уже весь город, а не так типично затопляемый старый прибрежный район!?»       Он не кричит. Лишь воет мысленно. Потирает фантомно ноющую грудь. Вздыхает ложно хрипящими лёгкими. Смаргивает давно высохшие слёзы. И двигает в сторону родного старого кафе.       Шаги тяжелые, ни то от кипящих эмоций, ни то воды по колено. В окнах почти нет света; где-то створки уже выдернуло из стен. У станции слышны панические визги: яблоней завалило железнодорожные пути — не сбежать никому.       Ступеней не видно за бурлящим потоком горя, в доме у перехода плавает мебель. Флюгер срывается, унося с собой оставшийся просвет.       Взгляд Всевидящего скрыт. А он продолжает прорываться к пирсу, к его персональному лобному месту. Готовится вопить, впервые честно, о несправедливости. О ложных обвинениях и тотальном безучастии.       Бросает горький взгляд на тонущие книги за давным давно выбитой дверью. На навсегда напившиеся влагой кактусы. Жмурится. Обращает взор выше туч. Выше холодных ветров.       – Ты мне звёзды загораживаешь!       Оглушительная тишина. Абсолютный вакуум.       Птицы — не люди, давно улетели прочь. Листья опали, нечему шуршать. И вдруг выдох, будто облегчение:       – Наконец-то… дома…       «Что?»       Глаза Закона — Бездна. Кофейная горечь залитая молоком облегчения. И смотрят так, из-за острого поднятого локтя, что ноги ватными становятся.       В горле пересохло, и, как назло, ни капли на лицо.       – К-кто?       Ответа нет. Взгляд напротив не меняется, всё также пронзает его чем-то, чего не знал уже очень давно. Не замечал? А разница!?       – Заканчивай это. Просто. Х-хватит.       – Не могу. Теперь это не прекратить. Всё… всё должно закончиться.       «Да что ты говоришь»       – Ну уж н-нет! Я шёл сюда не для того, чтобы слушать софистику неизбежности. Так что, будь добр, очисти небо! Иначе я-       – Иначе ты — что? Думаешь, можешь мне приказывать?       – О, ну, разумеется, нет! Просто тогда я никогда не расскажу тебе о сиянии Шедера! Не покажу, как правильно искать созвездия! На тебя. Больше. Не посмотрю!       Замолчали. А вот грохот бури вернулся. Море вспенилось, ветер зашумел. В сердце урагана всегда тихо. Но ритм стихии Всевидящего больше не бьётся в такт его.       Взор Закона уходит куда-то дальше, выше. Будто прощается, готовится поставить точку. Готовится закрыться.       – Мне холодно. Я просто не хочу, чтобы было так холодно. Пожалуйста. – Ни в голосе, ни в мыслях не капли фальши. – И я правда хотел посмотреть на звёзды. Всё разрушить, раствориться, но потом обязательно вернуться. Как и всегда, сюда.       Задирать голову более сил нет. Стоять на давно окоченевших ногах — тоже.       Он опускается на колени. Вода проникает под свитер. Ледяные иглы пронизывают всё тело. Лишь робкое влажное касание заставляет откинуть голову набок. Под ней остывшая шершавая, — невозможно знакомая, — кожа.       Подъём практически незаметен, и всё же он открывает слипающиеся глаза. Теперь тёмно-каряя радужка гораздо ближе. А в ней — такие тёплые золотые пылинки; словно сокровища, рассыпавшиеся под ярким летним солнцем. Зрелище дороже каждой безделушки, что за время повторяющихся циклов он вынес из домов Старого Города. Ценнее воспоминаний о прошлой жизни, с каждым днём всё сильнее теряющих краски.       Но Всевидящий на этом не останавливается. Как и он, никогда ничего не делает наполовину. Опускает ладонь чуть ниже, на уровень обветренных губ. И обдаёт горячим дыханием: раз, два. Глубокий вдох, жаркий выдох. Слово самым мощным феном. Словно всё тем же летним зноем, что он не ощущал гораздо дольше, чем кто-либо другой.       И в миг кажется, что больше никогда не будет холодно.       Больно. Страшно. Одиноко.       Не будет пусто настолько, что потянет за адреналином и наживой в чужие квартиры. И плевать, что будут говорить люди. О чём шептаться за спиной.       Фантазии, конечно. И всё-таки он улыбается. Ему улыбаются в ответ. Немного криво.       Закон знает, что всё временно. Что пройдёт не более пары-тройки дней, и он возобновит ни то попытки выбраться, ни то продолжит проверять реальность на прочность. Но надолго пропадать более не станет. И одним славным вечером всё-таки расскажет и про далёкие галактики, и про самые красивые туманности. Сейчас же…       – Спасибо. Да, я дома.