Горький шоколад

Небо стало уродливо-красным и медленно падало вниз. Солнце пропало вчера — кто-то вынул его, как забрал и время, и надежду, и магию. Облака, напоминающие человеческие внутренности, нависли так низко, что Гарри потянулся к ним — и только стальная хватка остановила его и не позволила оторвать алый сгусток. — Не смей ни к чему прикасаться, — велел ему Снейп. Человек, которого он утопил бы в своей ненависти, если бы имел на это силы. Гарри выдернул запястье не от боли — ублюдок рад был её причинить, — а потому что отвращение перекрыло кислород. Та же самая рука, которой Снейп только что его держал, когда-то бездушно вскинула палочку и убила Альбуса Дамблдора без тени сомнения, сожаления, совести. Тот же самый голос когда-то выдал Волдеморту подслушанное пророчество. Иногда Гарри казалось, что с его презрением к Снейпу ничто не сравнится: оно было каким-то больным и доставало глубже, чем желание Риддлу мучительной смерти. Потому что Снейп мог выбрать иначе, но с ясным рассудком предавал, пытал и убивал. Не имело значения, хотел он стать новым Тёмным Лордом или мстил целому миру за то, что родился и вырос в нём последней сволочью. Гарри снова полез к облакам просто Снейпу назло. Когда те всосали его пальцы и ошпарили до такой степени, что кожа исчезла, когда он заорал, кое-как вытащил их и обернулся к фигуре, с ног до головы закутанной в чёрные тряпки, та каркающе рассмеялась. Не стоило и сомневаться: над ним. Почему-то минуту, две, три Снейп не мог перестать; потом этот мерзкий хохот перешёл в жуткий кашель, какой бывает у безнадёжно больных. Он держался за грудь, зажимал рот рукой и весь трясся, а Гарри совсем не было жаль, пусть тот даже подох бы прямо на этих ступеньках. Он скучающе — чувств уже не осталось — оглядел свою почерневшую правую ладонь и направился в дом, подальше от этого красного месива над головой. Снейп зашаркал следом, сгорбленный, жалкий, заслуживший каждую секунду своего страдания. — Ешь, Поттер, — прохрипел он, когда оклемался, и сунул Гарри разломанную плитку чёрного шоколада. Так было вчера и, скорее всего, будет завтра. Когда солнце погасло, это осталось единственным якорем, думал Гарри — и высмеивал себя за столь дикую мысль. Снейп кормил его шоколадом, когда он чуть не разнёс этот дом неуправляемой магией, осознав, что они заперты здесь только вдвоём. Когда понял, что больше не может колдовать. Когда мир стал меняться. Когда они дрались, когда он выл от отчаяния, стучась туда, где не было дверей. Когда все краски, кроме последней, выцвели. Когда Гарри впервые сказал себе, что, может быть, Снейп настолько же беспомощен в этой ловушке, а потом решил, что такому, как он, ничего не стоит притвориться. Этому человеку нельзя было верить. Но шоколад таял во рту. Настоящий. Питательный. Одновременно горький и сладкий. Даже если Снейп хотел подольше помучить его и лишь поэтому давал восполнить силы, Гарри не собирался отказываться от последней крупицы нормальности. Оцепенение спадало, и в эти моменты он представлял, что вот-вот увидит за окном что-то синее. Небо душило. Их бросили в голое, безлюдное пространство, которое бесконечно сужалось, и если вчера Гарри доставал до раскалённых облаков, только если к ним тянулся, то сегодня уже приходилось огибать их. Прежде чем он вышел наружу, Снейп взял его руку, к которой так и не вернулась чувствительность, и долго изучал её — чтобы выговорить издевательское: — Это необратимо. — Так отрежь её, — Гарри вспылил, отшвырнул от себя стул, непослушными пальцами схватил его за воротник, — отрежь и сделай так, чтобы выросла заново! Ты же можешь колдовать, только всё никак не вытащишь палочку из задницы! Это было самым длинным, что прозвучало здесь за долгие дни. Несказанное «трус» рассекло воздух и впечаталось в скривившееся бледное лицо хлёсткой пощёчиной. Снейп отбросил его к ближайшей стене, сам кинулся к ней чёрным вихрем и зашипел не хуже ядовитой змеи, так близко, что каждое чёртово слово, срываясь с его губ, оседало на губах Гарри: — Всё, что здесь творится, — это ты, только ты, Поттер. Я не могу на тебя повлиять. Не могу исцелить твою руку или дать твоему небу опору. И если это так продолжится, мы умрём вместе. — Так кто тебя держит? Проваливай! — Гарри толкнул его, и тот повалился на пол, как если бы этот несильный удар оказался смертельным. Задыхаясь от злости, вытеснившей всё остальное, разлившейся в голове чёрным мазутом, он ударил скорчившегося Снейпа ногой. Что-то хрустнуло. Не гадая, какова природа этих снейповых приступов слабости и полной неспособности к борьбе, он принялся выплёскивать всё тёмное и гадкое, что скопилось в душе, на единственного человека поблизости. Удары помогали хотя бы за что-то держаться. Он прервал их, уже когда Снейп отключился, и в последний раз изо всех сил его пнул, а потом со стоном осел у стены: мир накренился. Ему нужно было что-то знакомое, сладкое с горечью, что-то, что Снейп доставал всякий раз, когда… Мысль померкла, сознание — тоже.

***

— Ешь, Поттер. На Снейпа, какой бы бесчувственной мразью тот ни был, нельзя было взглянуть без жалости, тошнотой подступающей к горлу. Его нос, похоже, был сломан, и тот морщился при каждом вдохе. Оттуда текло, и Гарри не имел никакого желания вглядываться, оправдывает Снейп своё школьное прозвище или на его наколдованном наспех платке остаются кровавые пятна. Одно из запястий распухло, разбитая губа добавляла уродливости, грудь вздымалась и опускалась через силу. Казалось, Снейп держит глаза открытыми только потому, что он и Гарри, они оба, не могут здесь спать — это выяснилось ещё в первую ночь. Он глотал шоколад, не жуя, расцарапывая им горло и повторяя это снова и снова. Почему-то Снейп никогда с ним не ел, а Гарри не собирался ему предлагать. Когда тот опять сунул свой покалеченный нос в давно испорченный платок, издав особенно отвратительный звук, Гарри не вытерпел такого соседства и ушёл доедать подтаявшие кусочки на маленькой кухне. На ум пришёл закон Гэмпа, и он задался вопросом, откуда Снейп вообще берёт эти плитки, но вскоре ему стало всё равно. Тот, конечно, мгновенно солгал бы об этом. Уже взявшись за дверную ручку, Гарри не услышал — почувствовал шаги за спиной и, не дав себя догнать, поскорее шагнул на воздух. Облака-убийцы плыли бы на уровне груди, спустись он по ступенькам. Одно уставилось на него, как если бы имело глаза, и вдруг сменило свою траекторию. Мир охотился за ним, что не имело никакого смысла, если верить Снейпу; тот лжец, Гарри не сомневался. Не мог ведь он убивать себя сам? Захлопнул дверь, спасаясь от облака, и только краем глаза заметил, что «потолок» за пределами дома стал гораздо ниже, чем раньше. Тощие пальцы впились ему в плечо с такой силой, словно Снейп вообще не был ранен. Обернувшись, Гарри мгновение всматривался в его изломанные, измождённые черты, ради забавы пытаясь понять, от чего теперь больше воротит: от Снейпа или от неба. Ответа не было. — Ну? — бросил, слабо надеясь на что-нибудь адекватное. Так, для разнообразия. Загаданное не сбылось: — Ты сожрёшь себя и сделаешь это быстрее, чем небо коснётся земли. — А, не можешь дождаться? — хохотнул он, сжимая и разжимая пальцы единственной годной на что-то руки. На бесполезную правую лучше было не смотреть, и он всякий раз укладывал её в карман. Шмыгнув носом, Снейп навис над ним коршуном: — Я давно готов к смерти. Но что же такого Тёмный Лорд сделал с тобой, что ты уничтожаешь себя изнутри? Гарри ничего ему не ответил. Даже затевать новую драку уже не хотелось: и без семи пядей во лбу он догадался, что в этом умирающем мире легко расправится со Снейпом при любом столкновении. Но это было небольшое утешение. Капля в море, откуда не выплыть.

***

— Ешь, Поттер. По окнам бил дождь. Хотя он и скрасил череду одинаковых дней, вода была красной — какой же ещё? Словно кровь. Словно это сам Гарри сейчас истекал ею. Он жевал шоколадку, не чувствуя вкуса, а Снейп сидел рядом и хмурился, отчего-то опять водя пальцами по его омертвевшей руке. — Что, противно? — фыркнул он, только чтобы что-то сказать. — Знакомо, — туманно ответил Снейп, тряхнув сальными волосами и будто бы отгородившись ими. — А-а, Дамблдор, ну конечно, — понимающе протянул Гарри, вкладывая в эти слова столько ненависти, сколько мог; но её поглощала какая-то пробоина в груди, и он с болью осознал, что уже не способен даже на это. — Ты же видел его руку, видел, что он болен, а потом хладнокровно добил. Был бы я ещё жив, если бы этот дом не диктовал нам расклад сил в мою пользу, Снейп? Тот выдохнул и мгновенно отпрянул от ладони Гарри, от самого Гарри. Казалось, ему стало лучше, но, когда он вот так замирал, лицо напоминало посмертную маску. — Я говорил о душе, Поттер. Впрочем, тебе не понять. Не произноси его имени, если не хочешь разбить то немногое светлое, что в тебе ещё осталось. — Да ты прямо-таки знаток, — без причины, просто захотев, Гарри подцепил пальцами чужой подбородок, вынуждая смотреть в глаза. А может, то, что Снейп не способен был сопротивляться, даже развлекло бы его, если бы он воспользовался этим как следует. Мысль была… интересной. — Ну давай, расскажи, я послушаю. Что ты вообще о нём… — То, что покойный директор на башне, и ты это видел, молил меня о своей смерти, — сказал Снейп, прищурившись, самую гнусную ложь. — Приготовил тебе незавидную участь и велел мне принести эту весть. Если в нём и остались крохи сострадания, то для тех, кто выживет в этой войне. Не для нас. Продолж… Всё это время Гарри позволял ему говорить только потому, что копил в себе огненный комок гнева; и когда тот наконец разорвался внутри — схватил Снейпа за шею и ткнул лицом в столешницу. Хорошо, если нос опять переломается. Есть предел, который уже нельзя переступать, есть вещи, слишком грязные и жестокие даже для такого человека, как этот. Гарри навалился на него всем своим весом и пробрался вниз левой рукой. Двигался механически, выверенно и откуда-то зная, как надо: расстегнуть, задрать, сдёрнуть, ещё, зафиксировать, вгрызться, раздвинуть, войти… — Не ты, Поттер… — сдавленный шёпот прорвался сквозь стену уверенности и какого-то мерзкого крика внутри. Этот крик нарастал, призывал продолжать, но как будто… не принадлежал ему. — Что ещё? — резким, отчаянным, дрогнувшим голосом. — Это не ты. За окном загремело. Багровая молния даже пробила стекло, и они оба замерли в безотчётном страхе, как были: Гарри — с двумя пальцами в тугой заднице Снейпа, а тот — покорный лишь по воле этой ловушки, этой ненормальной магии, этой чужой красной темноты перед глазами. В глазах. Неестественно, нечеловечески красной. «Что же такого Тёмный Лорд сделал с тобой, что ты уничтожаешь себя изнутри?» Гарри вытащил пальцы так быстро, как смог, и, как смог, натянул на Снейпа трусы и штаны, а потом его вырвало. Снейп крепко держал его за плечи, пока он блевал прямо на пол, и никак не комментировал то, что случилось. И то, что едва не случилось. И то, что случалось уже не раз, день ото дня в этом доме. Дождь стихал: падающее небо зачем-то дало им передышку. Окна были как в кровавых разводах, но теперь через них удавалось хоть что-то увидеть. «Это не ты». «Если это так продолжится…» — Что со мной? — спросил Гарри не у него, у себя, и в голове впервые за долгое время стало звеняще тихо. Он понял, почему эта ненависть казалась острее, больнее любой другой: что-то в ней было не так. Что-то отравляло его разум, заставляя унижать, а с тем и уничтожать Снейпа снова и снова. Но если бы Гарри по-настоящему не выносил его и хотел ему худшего, не замер бы у площадки Астрономической башни, послушавшись его молчаливой просьбы, ещё тогда. И не вспоминал бы Принца-полукровку как навсегда потерянного друга, отчего-то ощущая себя преданным. Он никогда не доверял Снейпу — но готов был поверить, когда его поступкам находились объяснения, когда им приходилось работать бок о бок. И даже после смерти Дамблдора Гарри не мечтал отомстить Снейпу, а лишь стёр того из собственных мыслей: черта была пройдена. Всё стало ясно. Вернее, тогда он так думал… — Ешь, Поттер, — сказал ему Снейп и пододвинул тарелку с шоколадом поближе. Его всегда окаменевшие плечи немного расслабились, а Гарри стало и тяжелее, и легче. Может, он предпочёл бы вовсе не иметь ясного разума, потому что… «Не произноси его имени». — Дамблдор… — Он умирал. Ты и сам это видел. Альбус просил меня убить его в нужный момент, чтобы заслужить полное доверие Тёмного Лорда, — поморщившись, тот отвернулся и теперь невидяще глядел в окно, ещё красное, пусть дождь и кончился. Следов было не смыть, даже если между ними что-то прояснялось. — Могу принести Непреложный Обет, что ни в чём не солгу, если хочешь. Я был и остаюсь на стороне Ордена ещё с конца первой войны. Однако сейчас моя роль такова, что об этом не должна знать ни одна живая душа. Подавив в себе сотню вопросов, на которые Снейп здесь, в этом месте, непременно ответил бы, подчинившись, Гарри сказал только: — Ладно. Я верю. И что теперь… Что происходит? Снейп смерил его взглядом, в котором на мгновение сверкнуло что-то несчастное, совсем ему не характерное, и ответил спокойно и просто: — Боюсь, мы в смертельной ловушке. Не знаю, каким образом Тёмному Лорду удалось получить доступ к твоей душе, Поттер, но, как видишь, она нездорова. Её… вытесняют. И совсем недавно практически в этом преуспели. Говоря твоими аллегориями — когда небо упадёт, твоя душа, то есть вся твоя личность, сотрётся. Не стоит большого труда догадаться, что окажется на её месте. — А ты? — выговорил Гарри едва шевелящимся языком, пытаясь справиться с нарастающей мигренью и не сводя глаз со своих чёрных пальцев. — Что ты здесь забыл? В моей личности. Или душе. — Имел неосторожность помочь тебе, — помедлив, Снейп дождался удивлённого взгляда. Продолжил, перетряхивая, выворачивая этими словами то немногое, что ещё оставалось от прежнего мира Гарри: — Это я прислал лань. Предвосхищая вопросы о совпадении с патронусом твоей матери — она была… самым дорогим для меня человеком. Это я принёс тебе меч Гриффиндора, который ты должен был отважно достать, чтобы он тебя слушался, и нырнул за тобой, когда ты так и не вернулся. Тебя почему-то нельзя было вытащить магией. Выплыл с тобой и попал под заклятие. Нас ожидали. После чего обнаружил себя здесь, в странном доме с одержимым тобой. Очевидно, меня рассекретили. И эта ловушка твоего сознания — попытка убить двух зайцев разом. — А может, мы просто лежим на дне озера мёртвые, — пошутил было Гарри, но смех вышел натянутым и тут же прервался. Снейп скрестил руки и снова уставился вдаль, всем своим видом показывая, что не желает рассматривать эту теорию. Давно съеденный шоколад горчил на языке.

***

Казалось, установленное между ними перемирие запустило обратный отсчёт. Через разбитое окно, которое Снейп так и не смог починить, внутрь то и дело ползло что-то липкое. Дом, всё это время защищавший их от внешних угроз, теперь стал «размыкаться», разваливаться: постепенно, не слишком заметно, но это нельзя было остановить. Стены шли красноватыми трещинами, с потолка стало капать, небо просачивалось даже в дверную щель и раскаляло воздух. Гарри физически чувствовал, как крыша скрипит под сильным давлением, как облака уже плавают на чердаке, как рука отнимается до локтя, а сердце в груди замедляется. Как Снейп мучится от жара и всё чаще забывает приносить шоколад, а ведь Гарри так и не спросил, откуда тот его берёт. Сегодня было до странности спокойно — не иначе затишье перед бурей. Гарри больше не рисковал выходить за порог, понимая, что там не осталось пригодных для жизни условий. Он сжимал виски и медленно раскачивался на стуле. Перед глазами стояли исчерченные болью и ужасом лица Гермионы и Рона. Осталась ли в этой войне хоть какая-то надежда, если Снейп был прав: они, вместе с мечом и крестражем, попали в руки Пожирателей? — Ешь, Поттер, — лёгок на помине, тот показался в гостиной и протянул знакомую тарелку. Шоколада становилось меньше, хотя это совсем не удивительно, думал Гарри. Всё хорошее, всё, что давало им сил, утекало сквозь пальцы. Их жизнь здесь всё больше напоминала болезнь магглов, от которой те умирали, потому что опухоль разрасталась и поражала целый организм. Гарри торопливо съел предложенные кусочки, облизал пальцы, пытаясь восполнить истощение хоть так, и поднял глаза, наконец спросив: — А ты? — Мне не нужно, — фыркнул тот свысока, будто ему предложили какую-то чушь, в самом деле! Но на бледных прежде щеках пятнами горел алый румянец, он держал глаза полуприкрытыми и мелко дрожал. Что-то было не так: на себя-то Снейп легко мог — и должен был — бросить согревающие, или трансфигурировать что-нибудь тёплое, или сварить Перечное, чтобы… Гарри и под Сывороткой правды не сказал бы, что заставило его накрыть лежащую на столе ладонь Снейпа своей. Та была безвольной, словно из неё вынули кости, странно шершавой и ненормально горячей. — А мне нужны ответы, пока ты тут ещё не умер, — Гарри ожидал реакции и получил её: два чёрных провала оскорблённо сверкнули. Снейпа не хватило на большее, и он продолжил, стискивая чужую обмякшую руку до хруста: — Что ты знаешь об этом месте и не говоришь мне? Почему всё работает именно так? Где твоя магия, ты же, чёрт возьми, можешь применить её к себе самому! Почему ты не… — Всё такой же самонадеянный, — оборвал тот как-то нечётко, сквозь зубы, будто слабость мешала ему говорить, отделяя слова друг от друга. Как в Хогвартсе. Не иначе в прошлой жизни: настолько то время казалось далёким, размытым, уже нереальным. — Вечно рвёшься задавать вопросы, когда совершенно не готов к ответам. Никак не усвоишь, что есть вещи вне твоей компетенции, заботы и понимания. — Вот только сейчас мы не в школе, Снейп, мы в полной заднице! — хлопнул Гарри по столу, вскочил и в несколько шагов пересёк комнату, чтобы наткнуться на липкую алую лужицу. Рядом образовалась ещё одна, которой он раньше не замечал. Его душа — или как там Снейп называл этот дом — кровоточила, а он даже не мог увидеть полной картины. — Мы скоро умрём, верно? Это я знаю. Какой смысл хранить секреты, если небо обвалится через несколько дней? Если выхода нет? Договорив задрожавшим голосом, он отвернулся в порыве необъяснимой обиды. Ещё совсем недавно ненавидел Снейпа всем своим существом и не ждал от него ничего человеческого. А сейчас вдруг вообразил себе, что одно то, кому тот верен в этой войне, делает его хоть немного сносным. Наивный болван. — Изволь, — в конце концов отозвался тот, и когда Гарри взглянул на него исподлобья, увидел только широко распахнутые больные глаза. Снейп смотрел на него не моргая. — Ты сам пожелал это услышать. Я знаю лишь то, что тебя что-то разрушает, Поттер. Не физически. Дамблдор сказал мне, что Тёмный Лорд должен убить тебя, потому что только тогда и сам станет смертен. Потому что между вами существует некая особая связь… но мне неизвестны детали. — А. Только тогда, значит, — и вот разрозненные фрагменты складывались вместе, рисуя тёмный, испорченный, безнадёжный узор. Выходит, он живой крестраж — и его судьба предопределена с самого начала. Что ж, раз уж они всё равно здесь застряли… Его смерть хотя бы послужит на благо другим. — Так и будет. Жаль, что ты погибнешь со мной, но ты сам говорил, что уже это принял. — Не смей делать вид, что относишься к собственной смерти безропотно и философски, — выплюнул Снейп ненавидяще. — Тебе только семнадцать. Гарри уже не день и не два чувствовал себя вдвое старше, но не стал признаваться в чём-то столь личном. — Неважно. Что насчёт тебя, Снейп? Почему ты сейчас… Тот прервал — злобно, язвительно, так, как умел, в чём ему просто не было равных, и у Гарри нехорошо засосало под ложечкой: — А ты так и не понял, куда утекает вся моя магия? Думаешь, это, — кивнул Снейп в сторону окна, откуда только что сорвался и с мерзким звуком шлёпнулся на пол очередной мокрый ошмёток, — само по себе ещё кое-как живо? Что это твоё небо держится на добром слове, потому что ты его держишь? — Ты… Снейп продолжал, с каждым словом возвращая себе привычный землистый цвет лица и поселяя в груди, в животе, во всех конечностях Гарри ледяную пустоту, забирая тепло и едва не лишая сознания: — Сейчас ты как тёмная тварь, Поттер. Можешь быть сильным и выживать в самых ужасных условиях, но для этого тебя нужно кормить. А когда ты становишься голоден — ешь себя сам. И если я перестану… — И как же ты… кормишь меня? — слабым голосом спросил Гарри, как только тот остановил свою демонстрацию и вернул всё как было. Вот Гарри снова почувствовал себя лучше, а Снейп снова весь вздрогнул от холода и посмотрел на него расфокусированным взглядом. Повёл плечом: — Так, как могу. Иногда тебе нужно ощутить абсолютное надо мной превосходство. Последнее воспоминание — сдёрнуть, раздвинуть, войти… — опять поднялось к губам желчью. Гарри впился ногтями в здоровую ладонь и зажмурился. — Так ты можешь мне сопротивляться? — Немного. Но это бессмысленно и отнимает у тебя последние силы. — Тогда почему… — слёзы тоже стояли там, в горле. — Почему ты не позволил мне… Ты смог меня остановить! Чем оно отличалось от того, когда я избил тебя… или… Это — для тебя слишком? Снейп раздражённо качнул головой: — Для тебя. Я очень хорошо знаю, что такое непростительные вещи и как с ними жить. Даже если… недолго. Но, видимо, то, что я воззвал к твоей настоящей личности и раскрыл свою настоящую роль, только ускорило твоё саморазрушение. Ты больше не упиваешься ненавистью ко мне, не берёшь от неё столько, сколько раньше. Тебе недостаточно одного… шоколада. И этот мирок скоро схлопнется. — Без разницы, если он всё равно обречён был… Нет, стой, — в конце концов Гарри всё же поймал эту мысль, не дающую покоя, но всегда ускользающую. Как он там думал — единственный якорь? А чем оно на самом деле было? Что за секрет он, наверное, вот-вот услышит — и хочет ли знать? — Шоколад? Это что, Снейп? Тот раскрыл и молча протянул обе ладони — то, что Гарри и не подумал бы внимательно разглядывать, никогда. В их центре, по краям, а также спускаясь к запястьям и, может, теряясь под рукавами рубашки и сюртука, белели затянувшиеся, но всё-таки свежие шрамы. Их было так много, что они перекрывали друг друга, ложились параллельно и крестообразно, вычерчивали собой причудливые фигуры, но не сходили с кожи — то ли Снейпу недоставало для этого магии, то ли такое колдовство было тёмным и не без последствий. Гарри ещё отстранённо подумал, знакомую нотку сладости или горечи кровь придаёт шоколаду, а потом его накрыла истерика.

***

Поразительно, Северус, просвистела посыпавшаяся с дрожащего потолка красная пыль, как твой выдающийся ум не поможет тебе выжить, а станет помехой, и ты умрёшь, зная, за что. Как и Гарри Поттер, которого ты так трогательно и упрямо спасаешь. Так жаль бесполезных стараний. Секунду спустя потолок всё же рухнул на них, стены обвалились, и Гарри даже не услышал своего крика. Он не почувствовал, как кости черепа все раздробились внутри головы, как изо рта фонтаном хлынула кровь, как тело оцепенело, потому что в нём больше не осталось ничего целого. Гарри не чувствовал и того, как Снейп полз к нему, что-то хрипя, как хватал его за правую руку, от которой уже отвалилось несколько пальцев, и пытался «оживить» её собственной кровью. Не чувствовал, как последним усилием опустил веки с единственным желанием не просыпаться — ни здесь, ни… Его укусили. Насилу раздвинули губы. Во рту стало горько и сладко. Распахнув глаза от яркой вспышки боли, он наткнулся на обезображенное гримасой лицо Снейпа на таком расстоянии от своего, что не оставалось сомнений, чем они занимаются, то есть чем Снейп сейчас с ним занимается, то есть… Гарри смертельно устал. Только мстительно вгрызся зубами в ответ, но мгновенно отпрянул, едва слизав с кровоточащих ранок знакомый вкус, концентрированный, потому что ничем не разбавленный. Кровь была приторно-сладкой. Она смешалась с растаявшей под нёбом долькой шоколада и стекла прямо в желудок. Потолок висел над ними, как прежде, будто Снейп ухитрился использовать припрятанный в складках чёрной мантии маховик времени. Гарри бы не удивился. Нащупал свою мёртвую руку — ничего, ничего до плеча, только им он пока ещё мог шевельнуть. Снейп усадил его на пол, легко, как игрушку: несчастную, сломанную, с одним глазом, с дырой в животе. Такая — недолго — была у него после Дадли, но вскоре тот на весь дом завопил, что её лучше выбросить, чем отдать «этому». Выбросили. Гарри плакал. Вернее, он даже не знал, пока тонкие пальцы не стали тереть его щёки, глаза, губы, нос. Снейп сосредоточенно избавлял его от слёз, и не хотелось гадать, в чём причина, как не хотелось смотреть на этого человека. Гарри не помнил, как должен к нему относиться, после очередной вскрывшейся тайны и разделённой с ним, пусть и лишь в мороке, смерти. — Я… — Не реагировал, Поттер. Совсем. Мне пришлось… — Ты не слышал? Снейп хмуро глядел на него и зачем-то держал его руку, угольно-чёрную до рукава, и под ним, и под кожей, до самых костей. А Гарри не хватало воздуха попросить, чтобы тот выпустил её и вот так же коснулся живой. Снейп покачал головой: — Боюсь, нет, я не мог. — М-гм. Неважно. Они ведь умрут. Тогда что вообще беспокоиться. Важно, что технически Снейп его поцеловал, и чем больше Гарри вспоминал этот длившийся долю секунды момент, тем его отвращение глубже терялось в тумане. И… было ли? Или, так же как тот их кошмарный конец, — померещилось? Гарри проморгался, чтобы видеть яснее. Чужие пальцы тронули его висок, чтобы…

***

— Ешь, Поттер, — привычно послышалось. Гарри давно не считал дни, как не смотрел ни за дверь, ни в окно. Не пытался узнать, что там с небом и сколько им отведено. Шоколад, профиль Снейпа напротив, их руки, недолгие взгляды, скупые беседы, бессонница — всё повторялось по кругу. Или петлёй, иногда думал Гарри. Случайные алые пятна на мирной картине бессмысленной жизни в нигде. Чья-то боль, чья-то помощь. Неправильное равновесие. Немое затишье. Не смерть и не свет. Он в конце концов это прервал, а иначе сошёл бы с ума: — Не сейчас. Брови Снейпа взлетели, почти как вечность назад на уроке зельеварения, но теперь в его голосе недоставало эмоций: — Это был не вопрос. Тебе нужно… — Не нужно, — безотрывно глядя в черноту и ясно различая упадок сил на её дне, Гарри нарочно опрокинул блюдце левой рукой, и кусочки шоколада разлетелись в разные стороны; шестое чувство подсказывало, что их особые питательные свойства тоже развеялись, а значит, Снейп вот-вот начнёт всё заново. На его ладони появится ещё один след; незаметный среди множества других, он даже не отпечатается в памяти. Безболезненный, потому что уже неживой. Если Гарри никак это не остановит. Снейп замер; лицо побледнело. Похоже, он не ожидал перемен и почти потерял самого себя в этой рутине из шрамов и трещин. Надрез, капля крови, и машинальное теперь прикосновение к чужой обугленной плоти, и несколько слов, чтобы не забыть собственный голос, и путь назад — чтобы всё повторилось. Этот странный мир сменил тактику, и Гарри первый её распознал, а Снейп — Снейп оставался спокоен в коконе заветной безопасности. Или в том, что ею казалось. Но отчего бы стены вдруг выровнялись, за окном посерело, а следы от ран высохли, словно на солнце, и стало так тихо, как никогда не было? Даже поразившее руку Гарри проклятие остановилось и больше не двигалось. Если бы где-нибудь в этом доме нашлись часы, и те бы не шли. Может, их со Снейпом оставили в покое и бросили здесь насовсем. Гарри знал только, что надо как можно скорее вернуть всё как было. Поэтому в два шага догнал и поймал Снейпа за локоть: тот уже собирался спускаться в свою подвальную лабораторию за новой порцией безвкусного теперь шоколада. И это не единственное, что беспокоило. Он не удостоил далёкое от нормального поведение Гарри хотя бы какой-то реакцией! Просто кивнул и пошёл исправлять обнаруженный сбой, будто робот. И вот — только вздрогнул и высвободил руку с негромким и ненастоящим: — Пусти, Поттер. Дай мне вернуться и… Гарри отчётливо вспомнил последний раз, когда Снейп точно не был этой невнятной версией себя. Когда кормил его шоколадом, как мог, а потом вытирал его слёзы. И если нельзя было воспроизвести тот пережитый ужас, то ничто не останавливало Гарри от другого отчаянного шага. Вовсе не мерзкого, как бы он раньше решил, потрясённый. Естественного. Он привстал на носках и прижался к чужим губам своими. Без укусов и крови — почти невесомо. Хотел только дозваться Снейпа, которого знал, и одному Мерлину известно, как это сработало: спустя мгновение, только слегка затянувшееся, тот отстранил Гарри от себя и долго смотрел на него тяжёлым взглядом. В черноте глаз можно было разглядеть и тревогу, которую Гарри так устал испытывать один, и какую-то сложную, необъяснимую хмурость, и прежнюю бездну. Обрадовавшись «возвращению» Снейпа и поддавшись бездумному порыву, Гарри снова к нему потянулся. Казалось, они прожили здесь вместе целый год, отчего нахлынувшее на него помутнение выглядело чуть менее безумным. Гарри помнил свою ненависть столь же ясно, какой далёкой, чужой и неверной она теперь ощущалась. С тех пор Снейп не стал ни приятнее, ни симпатичнее, как не исправил своих непростительных ошибок, но всё-таки Гарри хотел… может, это было последнее в жизни, чего он хотел так ярко и не сомневаясь. Однако тот сжал его шею, опять удержав от себя в паре дюймов. — Не будь мы здесь только вдвоём, я подумал бы, что тебя прокляли. Или твой идиотизм прогрессировал. Вот этот Снейп был знакомым и невыносимым. «Родным». Гарри разочарованно фыркнул: — А твой? Я один это делаю? — Я — помогаю тебе оставаться живым, если, конечно, это всё ещё жизнь, и в сознании. Ничего больше, — отрезал тот. — Что такого ужасного в том, чтобы… больше? Пока мы не… Недосказав — к горлу подступил ком, — Гарри удивлённо поймал какой-то бессильный, затравленный взгляд. В глубинах чёрных провалов мерцало неподдельное небезразличие, значившее так много и ничего одновременно. Он отчасти предугадал то, что через секунду услышал, но вздрогнул от сорвавшегося с губ Снейпа собственного имени: — Тебе семнадцать, Гарри. Не имеет значения, сколько ты пережил… и сколько ещё проживёшь. Что ты делал здесь под тёмным влиянием, разрушающим личность, и о чём теперь думаешь от безысходности. — Если мы выживем, — вдруг зашептал он с неясной надеждой, хотя уже давно смирился с реальным положением вещей: никакого «если», а тем более «их», просто не было. Но что-то, чему ещё не нашлось имени, затуманивало рассудок и застилало глаза. — Если… когда… мне не будет семнадцать? Снейп первым отвёл глаза и открыл было рот, чтобы ответить, но словно не сумел. Просто взял его правую руку в свои, задержал, притянул к себе — и отпустил. Исчез из поля зрения настолько стремительно, что Гарри даже не успел задать вертящийся на языке вопрос, какого чёрта Снейп не позволяет ему чувствовать эти прикосновения, когда сам не в силах от них отказаться. И это ведь было не только о них. Вообще. Вздохнув, он поплёлся обратно, зацепился за жёлтый блик на окне рассеянным взглядом, но в спутанных чувствах не насторожился. Не понял, что возвращение в этот мир солнца как бы говорило: они тоже вернутся. Что их давно ждут. Всё готово.

***

— Всё готово, мой Повелитель, — прошелестел вкрадчивый женский голос над ухом. — Они уже с нами. Первым, что Гарри почувствовал, была невесомость, но не такая, когда твоего лица мягко касаются, отводя боль. Стоило приоткрыть один глаз, как, проломив череп, в голову хлынул вихрь красок, звуков и запахов. Темноту неизвестности прорезали редкие всполохи заклинаний. Где-то вдали не то хрипели от пыток, не то хохотали. Он висел прикованным к узкой доске и бессилен был пошевелиться. Скосил глаза на свою поражённую и в реальности руку: цепочка медальона обвилась вокруг пальцев, а сам он чернел в помертвевшей ладони. До меча было близко, но сил не осталось. Гарри сделал рывок, и ещё, и ещё один, погружаясь на самое дно. Почему было так тяжело? Он уже потянулся к сверкающему клинку, но его отбросило в сторону, а в мутном сознании зашипели змеи. Крестраж! Вот что мешало вдохнуть. Гарри сдёрнул медальон с шеи и крепко сжал в ладони, а другой наконец-то нашёл, что искал. Меч лёг в руку легко и свободно. Хотя заклинание головного пузыря не позволяло утонуть, его прошибал ледяной холод. Пора было выбираться. Но вот он не смог оттолкнуться от дна: тело налилось свинцом, ноги не двигались. Ударить мечом по крестражу в воде никак не удавалось. Что-то подсказывало, что бросить медальон здесь — всё равно что навсегда потерять. Голоса в голове стали громче, обещая конец войны и долгожданный покой. Гарри даже поверил бы, не говори они на парселтанге. Внезапно его спины что-то — нет, кто-то коснулся. Перевернул и подхватил, словно он ничего не весил. Гарри не видел лица своего спасителя, но на мгновение разрешил себе остаться там, в чьих-то руках, и сознание ускользнуло совсем. А потом очутился в нигде, в беспросветном кошмаре со Снейпом. — Ну что же ты не смотришь в глаза, милый? Круцио! — заорала свихнувшаяся Беллатрикс; Гарри подбросило вверх и ударило о деревянную балку, голова закружилась, а тёмная магия сломала несколько рёбер. Верёвки и цепи, удерживавшие его на весу, раздирали и стирали кожу. Он стиснул зубы, но протяжный крик прорвался и сквозь них: это нельзя было вытерпеть. Невдалеке послышался тихий стон. Гарри не узнал бы по такому звуку даже Гермиону или Рона, но провёл рядом с этим человеком слишком много времени и видел его в моменты сильнейшей слабости. Пусть это и не было по-настоящему реально — никто не мог отнять у него воспоминаний. Не требовалось оборачиваться и искать взглядом Снейпа: он был где-то здесь, очень близко. — А вот он наш Се-еверус: так жалок и беспомощен, что превзошёл в этом даже мальчишку, — всё не унималась Белла, резвясь в своих сумасшествии и жестокости, которым не было края. Уже не обращалась к Гарри, оставив его, как надоевшую неисправную куклу. — Я ведь никогда не ошибалась, не доверяя тебе. Наконец это вскрылось. АВАДА КЕ… — Уймись, Белла, — по-змеиному прошипел, осадив её, самый ненавистный на свете голос. Конечно, он тоже был здесь. Спустя долю мгновения кончик палочки больно ткнулся Гарри в щёку, а ледяные пальцы подцепили подбородок, вынуждая поднять взгляд. Гарри вспомнил, как точно так же вёл себя со Снейпом, и ему стало дурно. Глаза Волдеморта налились красным, тем самым нездоровым, уродливым красным, каким было небо в оставленном мире. Это был оттенок бьющегося в конвульсиях тела, с которого снимали кожу, и всепоглощающей боли. И смерти. Ведь та совсем не была чёрной, успел ещё Гарри подумать и снова вспомнить Снейпа. А потом Волдеморт как-то издеваясь и предвкушающе бросил Белле приказ: — Не спеши. Я хочу показать им. Гарри был так смел, что заслужил узнать, кто его предал. Пригласи-ка сюда дорогого гостя, оказавшего нам неоценимую услугу. Не в силах больше смотреть спектакль одного дерьмового актёра — тот только и делал, что нёс этот пафосный бред и небрежно вертел палочку, — Гарри зажмурился, всей душой желая вернуться обратно. И случилось последнее чудо: его левую руку едва ощутимо погладили, сжали, немного согрели. Так вот где был Снейп — позади. Он наверняка точно так же висел, терпел ту же самую пытку, и было что-то символичное в том, что они встречали один на двоих конец спина к спине. Снейп всё правильно понял, давно разгадал суть капкана, в который попал, и помог Гарри не потерять себя в нём. Не позволить крестражу взять верх над душой. Напоследок ощутить что-то по-настоящему светлое. Так и не выпустил. Гарри запоминал это прикосновение, впитывал его всем своим существом до тех пор, пока вновь не открыл глаза — и не окаменел в животном ужасе. Вся физическая боль тут же схлынула, не в силах сравниться с этой чудовищной картиной. Снейп ещё не видел того, что видел он, но, несомненно, считал язык его тела и приблизился к догадке. Посреди мрачного, пронизанного ощущением смерти гнезда Пожирателей перед ним стоял Рон. Его солнечно-рыжие волосы, слишком рано повзрослевшее лицо, даже походку можно было подделать Оборотным, и трюк был вполне в духе Тома. Солгать, убедить в чём-то жутком и заставить усомниться в прежних идеалах и принципах, причинить сильнейшие душевные страдания, чтобы получить желаемое, или просто поразвлечься с жертвой в её последние мгновения. Вот только никто, даже Фред или Джордж, даже Гарри, не смог бы повторить взгляд Рона — сейчас тот был загнанным и совершенно несчастным. Поэтому Гарри уже знал, что человек, переминающийся с ноги на ногу, в грязной одежде, с больными глазами, в самом деле был Роном Уизли. Одно то, как затравленно он смотрел куда-то сквозь Гарри, без слов говорило: на него не наложили Империо, он был в своём уме и знал, что происходит. И если Волдеморт, поравнявшись с Роном, мерзко похлопал того по плечу, безо всякой магии убивая всё живое, что ещё оставалось у Гарри в душе… Значит, Рон был причастен. Он… предал их всех? И Гарри с Гермионой, и семью, и Орден, и Хогвартс? Нет, нет, нельзя было в это поверить. От отчаяния он стиснул пальцы Снейпа до хруста. — Так ты… — оказалось, что мог говорить. Голос слушался. Риддл лениво наблюдал за ними двумя, словно на его глазах разворачивалось занимательное шоу. — Гарри… мама, она… вместе с Джинни. Они были… — Рон задыхался. — Джинни похитили эти уб… Вскинув брови, Волдеморт немедленно ударил Рона режущим. Указал ему место. По его лицу белее мела потекла кровь, много крови. Нет, Рон был ещё одной жертвой. Как… Джинни и миссис Уизли. — Мама никого не послушала и бросилась за ней. Там их взяли в заложники. Я… меня тоже поймали, когда я ушёл от вас, помнишь? Защитные чары больше не действовали. Я кретин. Они дали мне выбор, что или я… — выбор был бесчеловечным, его необязательно было озвучивать. Где-то там, сзади, Снейп мучительно выдохнул, и Гарри догадался, о чём тот сейчас ясно вспомнил. О Петтигрю, предавшем лучших друзей. О судьбе Джеймса и Лили. — Джинни пытали, она… ты бы видел её, Гарри. Она больше не может ходить. Мама наполовину седая. У меня не было времени… я же только один раз увидел их и должен был решить за минуту. И… — Их отпустили? — единственное, что тревожило Гарри. Эти люди были для него родными — и пострадали из-за него. Как Сириус. Рон кивнул и упал перед ним на колени. — Мне… дали гарантию. Как и… другую, что если я не соглашусь… — Я прощаю, Рон, — прошептал он, сморгнув слёзы. Кто позволил бы матери и сестре умереть? А к тому же тот поступил правильно: Гарри всё равно был обречён. Сам бы пришёл к Волдеморту и сдался, узнав, что несёт в себе его бессмертие. Гарри не мог сказать этого вслух и избавить Рона от душевных мук, способных довести до безумия, как не мог и открыто спросить у него, что с Гермионой. Не следовало привлекать к ней внимание, если вдруг она сбежала. Уцелела. Насколько была велика вероятность?.. По щекам Рона текли крупные слёзы, и никому, никому вокруг не было до него дела. — Так значит, ты привёл их?.. — уточнил Гарри, чтобы до конца понять, как была устроена ловушка, несмотря на все опасности казавшаяся теперь тихой гаванью. Он ужасно скучал по ней. По шоколаду и этим чёртовым облакам из огня, по предчувствию конца. И по Снейпу, который, кажется, думал о том же. Гарри очень хотел в это верить. — Они шли за мной. Я же даже не знал, где вы… Но мне помогла эта вещица, которую передал Дамблдор. Меня вёл шарик света. Он как бы подплыл ко мне и проник внутрь. И мы аппарировали… Я надеялся, что ничего не получится. Мне порядком досталось, когда они решили, что я вожу их за нос, — Рон поднял руку, на которой отсутствовали ногти, как будто те вырвали. Окровавленное лицо пересекали и более старые шрамы, заметил Гарри только теперь. — Но, просидев на холме целый день, мы опять переместились, оказались в лесу и стали выжидать. И тогда увидели серебряную лань, за которой шёл ты. В этот момент я и понял: всё кончено. М-мы следили, как ты прыгнул в озеро, как из-за деревьев появился чёрный силуэт и нырнул за тобой. «Глядите-ка, Снейп!» — завизжала тогда эта тв… э-э… Беллатрикс. Он тебя вытащил, — сказал Рон так, словно не до конца верил в то, что видел своими глазами. — Похоже, всё-таки работал на наших. Или против своих, я не… И его тоже схватили, вместе с тобой и мечом, так быстро, что он даже не успел поднять палочку. — Знаю, — Гарри даже нашёл в себе улыбку, услышав, как за плечом сдавленно, бессильно рассмеялись. — Я знаю, что это был он. Не смея поднять глаз, ещё больше ссутулившись от непомерной тяжести и вины, Рон прошептал так тихо, что Гарри с трудом разобрал: — Ты и правда меня… — он не смог это договорить. Может, Гарри и должен был оттолкнуть его, но всё, что теперь чувствовал, — тот самый шарик света в груди. Он всё рос; Гарри только хотел, чтобы Снейп тоже уловил его, пока их ещё не убили. Кивнул. Спустя секунду Рона отбросило назад мощной волной: то ли Риддлу надоело выслушивать чужие откровения, то ли тот решил, что Гарри уже в полной мере осознал предательство лучшего друга. Он опять двинулся к пленникам нарочито медленным шагом, а Нагайна заскользила следом, подчинившись безмолвной команде. — Вот и всё, Гарри Поттер, — сказал Волдеморт почти ласково и наконец забрал медальон, всё это время находившийся у всех на виду, из его правой руки. Очевидно, та не ожила: после того, что случилось с Роном и его семьёй, в этом мире вообще не осталось чудес. Каково будет в нём жить, когда Гарри, живой символ надежды, умрёт, а Тёмный Лорд обретёт безграничную власть? Найдётся ли кто-то, кто уничтожит оставшиеся крестражи и убьёт его спустя долгие годы, или из такой пропасти уже не выбраться? Снейп — нет, наверное, стоило хоть единственный раз в своих мыслях назвать его просто по имени, — Северус пообещал ему: — Скоро, — и Гарри кивнул, хотя тот не мог этого видеть. Пожиратели собирались вокруг них, обездвиженных, ожидающих смерти, почуявшими падаль гиенами. Конечно, у Гарри и Северуса больше не было ни палочек, ни веры в невозможное, ни самой магии: истощение проникло даже в кости, Волдеморт хорошо позаботился о том, чтобы заклятый враг и его союзник оказались слабее ребёнка. Будто заглянув в голову и считав мысли, хотя, по-видимому, так и было, тот заговорил, нестерпимо нуждаясь в абсолютном признании собственного величия: — Было так увлекательно с вами играть. Ты всегда защищал своё сознание столь мастерски, Северус, что даже в чужом очень быстро всё понял. Скажи, ты ведь хочешь его? — Пожиратели загоготали, Гарри стиснул зубы так, что стало больно, и только надеялся, что это не затянется надолго. — Придумал, как ему помочь, и наделил это смыслом. Жаль, что Гарри так и не довёл до конца то, что начал. Легко было услышать в этом намёк на самый отвратительный момент. Так значит, по-хозяйски проникая в голову Гарри, Риддл мог видеть всё: каждый день, каждое слово и чувство. И насылал, что хотел. Забавлялся. Иногда великодушно позволял ощутить себя в безопасности и вздохнуть с облегчением. Только на миг. — Жаль, — в тон ему парировал Гарри, — что тебе никогда не понять ни желания защитить близкого человека, ни… другого желания. Может, ты думал, что, заперев нас вместе, доставишь нам лишних страданий… — Дамблдор всегда верил в силу великой любви, — продолжал тот, обходя их с Северусом по кругу. Белла глядела на него с нездоровым поклонением, и Гарри слабо усмехнулся, подумав, что какая-то извращённая форма этой самой любви, которую Волдеморт так высмеивал, чужда не всем его слугам. — И я уже достаточно наблюдал её, чтобы понять, что она ведёт к смерти. Твои родители умерли из-за любви, Гарри. Как и твоя дорогая подруга, — сердце заледенело, совсем перестало биться. Гермиона не сбежала. Да разве могла бы?.. — Как умрёт и Северус, привязавшийся к тебе, потому что когда-то любил твою мать, грязнокровку Лили. Это сильнейший человеческий изъян. Любовь может кого-то спасти, но губительна для тебя самого. А я всегда хотел жить вечно и давно нашёл другой способ стать неуязвимым. Дамблдор велел тебе обвести меня вокруг пальца и лишить бессмертия, но ты же не думаешь, что я всё это время был слеп? Гарри молчал, не зная, честен ли Том с ним хоть в чём-то или просто увидел в его сознании всё, что хотел, и теперь так легко говорил, что всегда был на шаг впереди. Как бы то ни было, теперь тот имел полное представление, сколько крестражей уже найдено и уничтожено. Ничто не мешало ему создать новый, поэтому всё было кончено. — Любовь — это смерть, Гарри. Питер Петтигрю не был врагом твоего отца, как и Рональд Уизли — твоим. Если бы вы не доверились им… — Рон не мог поступить по-другому! — в сердцах воскликнул он, защищая того, кого продолжал считать другом. Тот больше никогда не улыбнётся, даже если выживет, и, наверное, смерть куда проще, чем подобное существование. — Может, лет через сто ты останешься тут совершенно один и поймёшь, что любовь стоит всего. Я и сам не узнал её, как хотел бы, мне же… только семнадцать, — он сказал так намеренно, дословно вспоминая свой последний разговор с Северусом. Загадал, чтобы тот тоже мысленно вернулся туда — и ответил иначе. Позволил, ему и себе. — Но всё, что со мной уже было, и есть жизнь. Вот почему ты так похож на восставший из могилы труп: ты же никогда никого не любил, — съязвил Гарри сорванным голосом и тронул ладонь Северуса подушечками пальцев, как бы говоря: оцените, профессор, м? Как я его? Вокруг стало неестественно тихо. Не потому что хоть кто-нибудь из этих людей в отвратительных масках и плащах проникся его речью — Гарри всё-таки не был настолько наивен; нет, они все затаили дыхание, предчувствуя, что обе жизни уже на исходе. Волдеморт вскинул палочку, как напротив, сгорая от нетерпения, её подняла Беллатрикс, и предпоследним, что Гарри услышал, стало его снисходительно-пафосное: — Вот что случится с любым, кто бросит мне вызов и встанет на пути. И с любым, кто посмеет предать. Отойди от него, Белла! Круцио! — отчего-то ему сильно не понравилось, что та пожелала вмешаться. Она забилась в конвульсиях, выронив палочку. Волдеморт огладил уродливыми пальцами свою, затем направил её на Снейпа за спиной Гарри и безучастно, как если бы это было пустым звуком, выговорил: — Авада Кедавра. Весь зал озарила зелёная вспышка. А секунду спустя и сердце Гарри навсегда остановилось.

***

Он очнулся лежащим ничком в тишине. Странно: если он где-то лежал, ощущал себя в этом пространстве, то смерть или не наступила, или совсем не означала конец. Но ведь он яснее всего помнил, как Волдеморт убил его следом за Северусом. Гарри не успел утонуть в нахлынувшей горечи: за спиной раздались чьи-то шаги. Он торопливо поднялся, сам не свой от болезненно-сильной надежды на встречу. Конечно, он ждал не только Северуса, но и Гермиону, о которой пока не мог думать спокойно, без слёз, и родителей, и Сириуса. Если после смерти и правда что-то есть — он ведь сможет увидеть их всех! Но к нему пришёл Дамблдор. Покойный директор в своей синей мантии и очках-половинках выглядел точно так же, как раньше, при жизни, будто они столкнулись в коридорах Хогвартса, а не в посмертном туманном нигде. Гарри нахмурился, не зная, как относиться к его появлению и говорить с ним. Он бесконечно уважал этого человека, даже если их отношения не всегда оставались безоблачными, но это было до того, как Северус раскрыл ему несколько важных вещей. — Гарри! — воскликнул тот так, будто ждал этого момента. Ну конечно: ведь Гарри был крестражем, а крестраж и должен был погибнуть. — Боюсь, я не смогу подобрать правильных слов, чтобы сказать тебе, как восхищён твоей храбростью. Вижу, ты многое хочешь узнать. Пойдём. — Вряд ли, — ответил Гарри измученно и тряхнул головой: этот бесцветный и бесформенный мир перед глазами расплылся. Ему показалось, что он вот-вот лишится чувств, исчезнет и отсюда — и больше нигде не себя не обнаружит. — Я не хочу ничего узнавать и куда-то идти. Я же умер. — Конечно, — не стал тот отрицать. — Но кто сказал тебе, что смерть — всего лишь конечная станция, а не очередное приключение для нашего разума, а иногда даже сердца? От новых загадок директора, которыми тот всегда любил сыпать, голова закружилась сильнее, и Гарри отвернулся, оглядываясь. Здесь не было ничего осязаемого, кроме поверхности, по которой они с Дамблдором шли; это место отчасти напоминало вокзал Кингс-Кросс, с едва видимыми путями, но без поездов. Гарри рад был тишине и свету, но многое бы отдал, чтобы вернуться в другую нереальность и поговорить с другим человеком. — Простите, я не понимаю, — признался он. Дамблдор лишь поманил его в сторону, и вскоре они натолкнулись на жуткое зрелище: уродливо-красного сморщенного младенца без кожи. Тот корчился и скулил, покинутый и никому не нужный, и Гарри с трудом подавил в себе страх, хотя теперь это ужасное существо едва ли могло ему навредить. Он боялся самого осознания, что нечто подобное все эти годы жило у него внутри, потому что уже догадался, кто это был. — Вот что осталось от расколотой на множество частей души Тома. Она, несомненно, ещё жива, как и он. Но обречена быть слепой, заброшенной и умирающей. Ты был прав, прав во всём, Гарри, когда говорил о любви. — Так вы слышали? Или… или порождены моим сознанием и поэтому знаете всё, что знаю я? Дамблдор весело сверкнул глазами: — Не сомневайся, что это правда, Гарри, даже если она и кажется тебе удивительной и невозможной. — Но что вы здесь делаете? — он всё вглядывался вдаль, откуда бы мог прийти поезд, но ничего не менялось. Только младенец ревел, становясь от этого ещё безобразнее. — Нет, не то. Что здесь делаю я? Мерцающие искорки в чужом взгляде погасли, и теперь, уловив состояние Гарри, тот заговорил с ним серьёзнее: — Ты ведь и сам понимаешь, мой мальчик, почему оказался именно там, откуда можно уйти — равно как и вернуться, конечно, — в любом направлении. Ты стал его седьмым невольно созданным крестражем, и всё это время в тебе жил осколок его души. Это настолько тёмное колдовство, что сосуд никак нельзя избавить от подселённой сущности и сохранить целым. Поэтому ты умер вместе с крестражем, Гарри, хотя умер гораздо раньше, чем я предполагал. — Мы так и не успели найти их все. Рон, он… — Я знаю трагедию его выбора, — кивнул Дамблдор, — и счастлив, что ты не держишь на него зла. Поразительно, что за столько времени крестраж Тома так и не смог повлиять на твою душу. Это значит, что в ней очень много света. Гарри не нашёл на это ответа и переспросил о том, что нехорошо царапнуло слух мгновением раньше: — Вернуться? — Да, именно так, Гарри. Видишь ли, Волдеморт использовал твою кровь для воскрешения и до сих пор хранит чары самопожертвования твоей матери там, в мире живых, в самом себе. Это последняя нить, которая соединяет вас и позволит тебе снова выжить. Твоя душа уцелела, потому что Убивающее заклятие поразило гораздо более слабое существо, а благодаря кровной магии и магии жертвы твоё сердце опять сможет биться. — Но разве я не обречён, даже если вернусь? — содрогнулся Гарри, вспомнив, при каких обстоятельствах умер. — Разве не обречён весь магический мир? Прищурившись, Дамблдор вгляделся куда-то сквозь это пространство, точно мог найти ответы в другом измерении. Впрочем, конечно, он мог. Даже после смерти, казалось, знал больше, чем любой другой волшебник на земле. — Ну что ж. Сейчас они празднуют победу и готовят вас к ритуальному сожжению. Палочка Беллатрикс прикатилась к тебе под ноги и удивительным образом оказалась забыта, но лишь на несколько минут, пока её владелица не оправится от Круциатуса и не бросится на поиски. Сейчас из Малфой-мэнора нельзя аппарировать, но иногда помощь приходит к нам с совершенно неожиданной стороны. Ты можешь оттуда сбежать, Гарри, а при должном везении даже выкрасть медальон. На мгновение он тоже всеми оставлен. Подумав об этом крестраже, Гарри пошевелил правой рукой, наконец-то живой и нормальной. Прижал её к мёртвому теперь сердцу. Наверное, стоило броситься на амбразуру и выжить, очнуться, сбежать, положившись на слова Дамблдора и собственную удачу. Постараться уничтожить оставшиеся крестражи и не умереть снова. Получится ли? Шансы были исчезающе малы, но что-то многозначительно мерцавшее из-под очков-половинок подсказывало: нужно только решиться. Поверить. Спасти мир ещё раз. Он Избранный, верно? К тому же завещание Дамблдора так и осталось неразгаданной тайной. Делюминатор, «Сказки барда Бидля» и снитч точно не были тем, чем казались, и только насчёт первого хоть что-то прояснилось. Гарри даже прикинул примерный план действий, всеми силами стараясь подавить в себе разъедающую внутренности тоску. И всё-таки… — Если я… если бы я окончательно умер, что стало бы с Орденом, с Хогвартсом? — прошептал он потерянно. — Новые жертвы? Сколько ещё будет таких, как Гермиона, как С… Северус? — запнувшись на имени, всё же не сумел выговорить его как-то по-другому, не вкладывая ничего личного. Неважно. Дамблдор так или иначе знал всё. Уловив эти волны горя и смятения, тот подошёл к Гарри ближе, чем когда-либо, и опустил на плечо свою морщинистую руку. Посмотрев на него с такого расстояния, можно было разглядеть его истинный возраст, давно переваливший за сотню лет, хотя издали Дамблдор всегда казался моложе. Живее. — Я ведь подвёл весь волшебный мир, когда надел кольцо, поддавшись искушению. Ты ещё не знаешь, какой древнейший магический артефакт был в нём заключён и для чего служил. Вынужден признать: Том оказался прав в том, что любовь тесно связана со смертью, так же как и ты, возразивший ему, что любовь — это жизнь. Она и одно, и другое, понимаешь, Гарри? И те, кто жертвуют ей ради высшего блага, отрекаются от своего счастья ради счастья других, люди огромной силы духа. Но это не выбор между лёгким и правильным: нет, обе ноши слишком тяжелы. Рон Уизли спас свою семью, сведя к нулю шансы на победу света в этой войне. Много лет назад, оказавшись по разные стороны с близким мне человеком, я выбрал иначе. Ты не станешь счастлив, день ото дня вспоминая, кого потерял или что мог бы сделать. Не бойся ошибиться, Гарри, и постарайся простить старика за взваленный тебе на плечи груз ещё одного непростого решения. Но теперь ты знаешь, что тебя ждёт, как только шагнёшь отсюда вниз, обратно в мир живых. Или, — помедлил Дамблдор и вдруг стал растворяться в светлом тумане, словно всё это время был только призраком, — если останешься и сядешь на поезд.

***

Каждый шаг был настолько тяжёлым, что ноги прирастали к земле. Туманное место, напоминавшее вокзал Кингс-Кросс, исчезло, и Гарри несколько раз оглянулся назад, порываясь выбрать иначе, но теперь было поздно. Он больше не мог ничего изменить. Открывающийся заново мир казался неживым и размытым: по щекам текли слёзы, он не пытался их остановить. Что-то внутри безвозвратно сломалось, шарик света, который был его душой, погас. Он застыл на ступеньках, не в силах толкнуть дверь. Снова заозирался. Если бы Дамблдор дал ему ещё немного времени! Он ведь всегда ненавидел в других трусость — и вот сам проявил её, и теперь она будет бесконечно отравлять его жизнь. То есть… Дверь распахнулась. На пороге стоял Северус, совсем не выглядевший мертвецом: на его бледном лице добавилось морщин, а волосы слегка присыпало серебром, будто он прожил с десяток лет там, в доме Малфоев. Гарри, как мог, улыбнулся ему, зелёные глаза встретились с чёрными, а потом Северус потянул его за руку, в дом, ничего не сказал — но, похоже, не в силах был отвести взгляд. Его совсем не раздирала чудовищная тоска, понял Гарри, он был только рад, что всё кончилось. И теперь, с этой встречей за гранью, обрёл всё, чего желал. Больше всего не хотелось разрушать его тихую радость, но дышать становилось всё труднее, и Северус сам догадался: прикосновение оборвалось, между бровей пролегла глубокая складка. Спросил: — Что случилось? Гарри не мог перед ним притворяться. С губ слетел то ли всхлип, то ли стон, он вжался Северусу в плечо, прячась от собственной памяти, и признался: — У меня был выбор. Я мог… то есть должен был — выжить. Кто ещё знает о крестражах?! Я бросил их всех. Джинни стала инвалидом и больше никогда меня не увидит, и Ремус и Тонкс… их ребёнок… МакГонагалл, Хагрид, весь Хогвартс! Представь, что их ждёт, когда Волдеморт одержит победу, а он это только что сделал. Страшно думать об этом. Я должен был… должен быть там, но не… Северус гладил его по спине, волосам, обнимал и касался губами висков, глаз, щёк… В каждом его движении сквозила какая-то беспримесная нежность. Гарри не дышал, ощущая слишком много всего: и вину, и покой, и несчастье, и любовь одновременно. — Ради Мерлина, позволь себе остаться там, где ты по-настоящему хочешь. Ты больше не Избранный, они убили тебя, Гарри. — Дамблдор тоже сказал, что правильного выбора нет, — прошептал он, отчего-то опасаясь заговорить громче, и пробрался под чёрную мантию обеими руками, пытаясь согреться. Северус, казалось, так же боялся выпустить его хотя бы на секунду. Даже не спрашивал, откуда в этом несвязном рассказе взялся директор: просто принимал услышанное на веру и каким-то образом действительно находил слова, окутывающие Гарри теплом. — Но правда, как они все вообще будут жить, если… — Идём за мной, — негромко, но твёрдо сказал тот, медленно, будто нехотя размыкая объятие. — Сам всё увидишь. Путь по знакомому месту был столь же болезненным, сколь и желанным. Ненадолго, от пробуждения до смерти, вернувшись в реальность, Гарри вспоминал об этом доме — и вот снова смотрел на те же комнаты, те же окна и стены. Небо снаружи теперь было пламенно-розовым: вечный закат. Солнце то выглядывало, то терялось среди облаков: настоящих, пушистых, далёких. Не осталось никакого кошмара, навлечённого разъедающим душу крестражем. Видел ли Северус этот дом точно таким же? «Построил» ли его сам, ещё до появления Гарри? — Смотри, — подозвал тот и встал за плечом. Гарри распахнул оконные створки пошире и изумлённо наблюдал, как пейзаж их посмертия размывается и превращается в вихрь, так похожий на воспоминания в Омуте памяти… Их со Снейпом и правда сжигают, огонь целиком пожирает доску, к которой они оба привязаны, роняет её на пол с жутким треском, и, безумно хохоча, Белла развеивает повсюду серый пепел. Волдеморт насмешливо смотрит на то, что осталось от двух сильных когда-то волшебников, своими красными глазами; его бескровные губы возвещают о сбывшемся пророчестве. Совершенно разбитого Рона уже ведут обратно в подвал, где всё это время держали, но тут из ниоткуда появляется Добби. Со словами, что счастлив помогать друзьям Гарри Поттера, тот ухитряется стащить медальон, неведомым образом угадав его ценность, берёт пленника за руку и уносится прочь из этого тёмного места. Рон хоронит домовика, убитого брошенным вдогонку кинжалом Беллы, на краю сада «Ракушки» и всерьёз думает, не броситься ли и ему — в море. Если повезёт, можно разбить голову о камни и мгновенно перестать существовать. Но ведь он единственный, кто ещё жив и знает тайну бессмертия Волдеморта: что тот наплодил крестражей и наверняка создаст новые. Он стоит один, ветер раскидывает его отросшие рыжие волосы в разные стороны, как языки Адского пламени, которое оставляет после себя мёртвую выжженную землю. Подняв палочку, зачем-то вызывает патронуса, но показавшаяся было голова выдры тает, а другие попытки не приносят даже искорки серебряного света. …Гарри не вспомнил бы, как всё закончилось. Северус по-прежнему стоял у него за спиной, давая опору, а потом развернул его за плечи, всмотрелся в, наверное, остекленевший взгляд — и ушёл, ничего не сказав. Гадать, почему и куда, пришлось только мгновение. Послышались шаги, и Северус вернулся к нему. Ну конечно, вернулся. Протянул ломтик чёрного шоколада. — Ты?.. — Нет, Гарри, — с полуслова понял невольное опасение и поспешил разуверить в нём: — Теперь это только то, чем кажется. Гарри кивнул, но не забрал шоколад с его ладони, больше не исчерченной шрамами. Может, они и остались там в глазах Северуса, но Гарри ужасно не хотелось смотреть на них ни тогда, ни сейчас. Никто не должен был страдать из-за него хотя бы здесь. — Гермиона, — высказал он наконец свою вечную боль на сердце, которую нельзя было ни забыть, ни загладить. Выживи она там, он заставил бы себя вернуться. — Мы можем… найти её? — Постараемся, — пообещал ему Северус твёрдым кивком и отчего-то рассеянным взглядом. Хотел ли и сам кого-то увидеть? Гарри решил: если это возможно, они обязательно встретятся с мамой — совсем молодой, всего на четыре года старше него Лили Поттер — вместе. Между ними целая жизнь, но шанс хотя бы раз поговорить с ней бесценен. Да и отец с крёстным наверняка где-то рядом. Сумел ведь он отыскать Северуса, пожелав этого всей душой, больше долга и жизни. И дом, когда-то казавшийся кошмарной ловушкой, и небо, грозившее на них рухнуть. Глотнув воздуха, Гарри повторил одну просьбу, когда-то оставшуюся здесь отвергнутой: — Можно я?.. Мы. Как тогда. По-другому? Его снова поняли в то же мгновение, хотя это было той ещё задачкой. Секунду спустя он почувствовал на языке знакомую тёплую горечь, которую взял с чужих губ. Северус держал его лицо в ладонях, на короткий миг позволяя забыть о сделанном выборе, жизни и смерти. Шоколад таял, и с ним, пусть и временно, уходили тяжёлые мысли. Гарри делил горький вкус с самым близким теперь человеком и не мог надеяться на большее.