Мотив

***

— О, Стю, Стю, Стю… — голос Сидни дрогнул, но за телефонными помехами этого нельзя было услышать. — Какой у тебя мотив? Полиция уже выехала. Что ты им скажешь? — Что я слишком восприимчив, — Стю хныкал, выплёвывая слова вместе с собственной кровью. Ему не верилось, что их с Билли история закончилась вот так. Не верилось, что Билли ошибся в расчётах. Сюжетный поворот явно был не для их фильма. — Ты правда позвонила в полицию? — Не сомневайся.       На миг его глаза расширились — страх пробился сквозь пелену адреналина и безумия. Пришло осознание: это реальная жизнь. — Мама с папой убьют меня… — пробормотал он, но паниковать сил уже не осталось. Слишком много ножевых ранений — слишком глубоких, от тяжёлой руки Билли. Он умирал.       Мотив? Кому вообще, нахрен, нужен мотив?       Идея убивать не возникла внезапно, как озарение свыше. На самом деле мотива не было ни у кого из них. Их фильм — не тот, где герои восстанавливают справедливость.       Живот пронзила новая боль. Стю скривился, чувствуя, как тепло уходит из тела быстрее, чем мысли. Но память упорно вытаскивала картинку за картинкой, словно напоминая: смерть — всего лишь финальный монтаж их фильма.       Не было в воспоминаниях сцены, где дождь хлестал по окнам, а ветер срывал крыши с домов и рассудок с самообладания. Билли не заваливался, насквозь промокший, на порог Стю — разбитый и потерянный, словно брошенный в супермаркете ребёнок. Не говорил клишированных фраз по типу: — Я убью эту суку, я просто выпотрошу её.       И Стю не соглашался помогать прятать ему труп женщины, которая соблазнила отца Билли. Которая разрушила его семью. Нет. Мотив — это всегда просто отмазка собственному безумию. Мог бы Стю придумать себе такую отговорку? Да. Но прелесть их с Билли отношений была как раз в том, что никаких мотивов придумывать не нужно. Ни для чего.       Их история началась задолго до первого совместного, спланированного убийства. Как это часто бывает, признаки психических патологий у детей можно распознать ещё в раннем возрасте. До того, как они начнут считать чужую жизнь своей игрушкой. До того, как научатся придумывать мотивы.       В семь лет Билли прибил гвоздями к скворечнику свою первую птицу. Крылья ещё подрагивали, словно пытались взлететь, а тёплое перо липло к дереву. Стю смотрел, как друг вбивает последний гвоздь, и думал: «Это выглядит чертовски взрослым». Тогда ему показалось, что он видит перед собой не ребёнка, а кого-то постарше — хищника в теле мальчика. Такая простая детская жестокость, знакомая почти каждому. Когда отец Билли приложил его головой об этот же скворечник, впечатывая ребёнка виском в ещё сырое кровавое пятно на дереве, — тот не сказал ни слова о том, что вскрыл и распотрошил животное не он. Тогда Стю понял, что на друга можно положиться.       В десять лет они уже знали: гулять значит идти в лесополосу с рогаткой и ржавыми болтами. Шорох листвы, запах сырости, шипение полумёртвых кошек в кустах — всё это стало их детскими играми. Часто животные оказывались без конечностей или с инородными предметами в хрупких тельцах. В этих играх не было ничего детского — только охота и азарт, когда чужая боль становилась доказательством их силы. Легко скрывать от родителей то, до чего им нет дела. Как это часто бывает — два ребёнка из «полноценных» семей были абсолютно одиноки. Так они стали друг для друга больше, чем друзьями: их связывала тайна, от которой не уйти и не потеряться во времени.       Подростками они пытались отдалиться друг от друга. А тёмное прошлое само собой похоронилось в лесополосе. Ни один, ни второй никогда не поднимал эту тему, словно их руки уже не были пропитаны чужой кровью. Первые влюблённости каждый переживал лично, но вот драмы и расставания — всегда вместе.       Поначалу Стю скрывал своё увлечение парнями, прикрывался интрижками с девушками и порножурналами. Первая близость убедила его: девушки красивы, хрупки, притягательны, словно фарфоровые статуэтки. Ими приятно обладать — осторожно брать в руки, любоваться. Но втайне Стю чувствовал другое: как же заманчиво разбить эту хрупкость, услышать, как фарфор треснет. В его голове желание и насилие сливались в один и тот же образ. Со временем он потерял способность думать о женском теле иначе, чем о тушах свиней, мечтающих встретить его нож. Но это были только мысли. Интрузивные, жестокие, навязчивые мысли — постоянные спутники его неправильного мозга.       Новый сюжетный поворот, новый акт. На экране «Восставшие из ада» разрывали плоть цепями, и комната заполнилась дрожащим светом от телевизора. Стю, жуя жвачку и щурясь от дыма сигареты, вдруг спросил: — Если бы ты мог безнаказанно убить любого человека… — он не отрывал взгляда от экрана, свет телевизора отражался в его глазах. — Кто бы это был? — Тебя, — Билли отшутился, подмигнув. — К чему такие вопросы?       Стю рассмеялся, но смех был резким, как трещина в стекле. Вроде как Билли улыбнулся ему в ответ, зачесав свои светлые волосы. Вроде как — потому что всё, что помнил об этом диалоге Стю, — это то, как глаза друга вмиг потемнели после шумного выдоха. Волчий взгляд, а после тихое: — Морин Прескотт.       Стю вновь рассмеялся, но смех глухо отразился от стен. Он заметил, как Билли отвёл взгляд, и сердце у него сжалось. Это была игра, но в ней уже не было шуток. А потом в их жизни появилась Сидни Прескотт. У Билли были девушки и до неё, но именно с её приходом нить повествования окончательно запуталась. Однажды Стю, как бы в шутку, поинтересовался: — Ты встречаешься с ней, чтобы убить Морин? Билли, тоже полушутя, ответил: — Да.       Стю, смеясь, стал придумывать варианты, как можно было бы над ней поиздеваться перед смертью — так родился первый план. Ещё без чёрных балахонов, масок и звонков жертвам ночью. Самый классический сценарий: выследить, напугать, заставить бежать в ужасе, думая, что незнакомец на трассе поможет — а на деле он окажется вторым убийцей. План был хорошим, кинематографичным. А потом они, как бы в шутку, точно по сценарию, её убили.       Той же ночью, в ванной, когда они смывали с себя запёкшуюся кровь под душем, Билли ударил его кулаком в лицо. Стю показалось, что совместное убийство сблизило их сильнее, чем на самом деле. Атмосфера и адреналин располагали к близости, которой не суждено было случиться. И впервые, показав своё влечение к парням, Стю совершил роковую ошибку — показал свою слабость психопату, имевшему над ним слишком много власти.       Ванная горела жёлтым светом, и пар стоял в полумраке, обволакивая их как дымная ткань. Кровь с кожи стекала в сток, оставляя следы на кафеле. Стю вытер ладони о полотенце, но запах железа остался в ноздрях. — Кто будет следующим? — Билли обратился к нему, не оборачиваясь, его взгляд скользнул по зеркалу. — Твой выбор.       Снова эти глаза в отражении. Стю коснулся губ дрожащими пальцами и наткнулся на что-то липкое — след крови, холодной и прилипшей. Его сердце бешено стучало, а разум пытался притушить панический прилив адреналина. Он облизал свежую ранку, стараясь стереть последствия поспешного действия. Его способом сбегать от боли всегда был смех, и он нацепил самое радостное выражение лица, которое только смог, и подошёл к парню сзади, устремляя взгляд в зеркало.       В зеркале снова встретились два взгляда: один — тёмный и исподлобья, сверлящий себя самого; второй — безумный и дерзкий, нависший прямо над плечом, как тень, готовая проглотить всё живое. — Кейси Бейкер, — выдохнул он.       Билли повернулся медленно, улыбка появилась на губах. — Та, что кинула тебя ради футболиста? Стю кивнул, не отводя глаз от зеркала. — Та, которую я не успел трахнуть, но ещё могу использовать по-другому, — тихо сказал Стю.       Тяжёлая рука Билли лёгла на короткие волосы и озорно трепнула его по затылку. Стю улыбнулся, скривив губы. Сердце бешено колотилось. Он знал: для Билли это просто игра. Для него — пытка и соблазн одновременно. Каждый жест, каждая улыбка и прикосновение — поводок, на который он сам цепляется. Власть и подчинение, страх и возбуждение. И всё это — в мире, где смерть была всего лишь сценой на экране, а они — режиссёры собственной тёмной сказки. — Ты станешь первым подозреваемым, — с нажимом прошептал Билли, целуя его ещё влажную после душа макушку. — В этот раз придумаем сношибательный сценарий.       Психопатам не свойственна сдержанность. Они импульсивны, нетерпеливы и вспыльчивы. Но Стю умело прятал свои желания за иронией, сарказмом и клоунадой. Целый год они расписывали планы, подкрепляя идеи фильмами ужасов и статьями о реальных серийных убийцах. Воспоминания о первом совместном преступлении постепенно теряли цвет, а что-то внутри жадно требовало нового насыщения.       Для Стю всё становилось невыносимее: находиться рядом с Билли, ощущать прикосновения и тактильную близость — обыденность для одного и агония для другого. Каждый раз, когда Билли был доволен им — трепал за волосы, хлопал по плечу, обхватывал лицо двумя влажными ладонями, грубо впечатывая губы в губы — давал ровно столько, чтобы хватило для поводка, но никогда больше. До второго убийства.       Жизнь набирала стремительный оборот. Они воплотили в реальность свой идеальный спектакль, к которому готовились почти год. И той же ночью, в ванной, то ли от прилива адреналина, то ли в награду за идеально исполненную роль, Билли поцеловал Стю. Не так, как обычно, а иначе — впервые по-настоящему, без привычных игр и проверок.       Вода ещё не текла, дверь была открыта, а их тяжелое дыхание сплелось в нечто жаркое и безумное, напоминало чувство, когда нож входит в ещё живое тело — нечто интимное, личное, принадлежащее только им. Окровавленные пальцы Стю вплелись в вьющиеся волосы Билли, сжимая и притягивая его к себе.       Стю ощущал, как сердце бешено колотится, а разум отчаянно ищет выход. Каждый взгляд Билли — и вызов, и притяжение одновременно. Слишком неожиданно и слишком желанно. Он хотел оттолкнуть его, но не мог. Их губы соприкоснулись — и это было похоже на танец с опасностью: остро, болезненно, но невозможно оторваться. Билли взял его лицо в ладони и целовал слишком глубоко для парня «в отношениях», сжимая и притягивая. Каждое прикосновение напрягало тело до предела, и смесь боли с адреналином делала ощущения острыми, как лезвие ножа.       Голова кружилась — то ли от полученных в погоне травм, то ли от самого поцелуя. Вкус крови жертвы смешивался со слюной на их языках. Билли в тот вечер никого не убивал, лишь помогал в «постановке» — докидывал идеи на ходу. Но именно он избивал и привязывал к стулу Стивена, чтобы заставить Кейси подчиниться. Им было так весело разбирать её на части, словно они снова оказались детьми.       Билли всегда улыбается, надевая призрачную маску. Улыбается, когда погружает руки в чьи-то внутренности. А Стю смеётся — от нервного восторга — когда Билли с юношеским интересом делает что-то совершенно омерзительное, как, например, запихивание печени в почтовый ящик. Для него это — блестящая шутка.       Жестокость никуда не исчезала, даже когда переплеталась с возбуждением. Возможно, Сидни повезло, что они так и не переспали: в истории немало маньяков со своеобразными наклонностями, но в кино об этом редко говорят. Режиссёры упускают одну из главных истин — убийство всегда про власть, про обладание.       Но чтобы обозначить власть над Стю, Билли не нужна была жестокость. Если он скажет: «Подай нож», — Стю подаст. Даже зная, что этот нож может войти в него самого. Они оба это понимали. Так же как знали, что Билли скорее отсидит срок, чем сдаст его. Их искажённое, покалеченное доверие распаляло сильнее любого порно.       Мир вокруг казался стеклянным и хрупким, готовым рассыпаться от малейшего неверного шага. И тогда Стю, охваченный краской возбуждения, подумал о слишком высокой ставке.       В ту секунду он впервые осознал: всё, что между ними происходило, всегда было больше, чем дружба или игра. Удары, насмешки, планы, ночи с ужастиками, кровь на руках — всё это были формы близости. Их собственный язык.       И если Билли и вправду чувствовал что-то в этот момент, то у Стю не оставалось сомнений: он готов поставить на кон всё. Вместе они были непобедимы. Врозь — пустота. Мысль кольнула его так остро, что он сам не заметил, как с губ сорвалось: — Давай убьём наших девушек.       Билли отстранился, прикусив нижнюю губу, словно смакуя сказанные слова. Он точно понимал, что стоит за этим предложением. Это было не просто безумной шуткой или прихотью — это было признание. Признание, которое только что сорвалось с языка Стю.       Сидни после смерти матери стоило бы уйти в монастырь, а не терзать Билли обещаниями о близости, к которой он так стремился, чтобы поставить точку в грандиозном финале их истории. Но можно было выжать максимум из экспозиции — и убить её сразу после. Покончить с её «семейкой шлюх» навсегда и остаться только вдвоём. Писать историю, пока красные чернила не иссякнут, пока не устанут руки. А смерть Татум стала бы символом отказа Стю от прикрытия своей ориентации. Актом освобождения. — Это просто безумная идея, — Билли усмехнулся, и в его голосе не было ни удивления, ни страха. — Вот почему ты мой лучший друг, Стю. — Или давай просто посмотрим кино, — сбивчиво бросает Стю, стараясь скрыть дрожь за привычной насмешкой.       Тишину разрезает короткий смешок. Билли хмыкает, будто серьёзно взвешивает варианты, хотя ясно: для него очевидно, что они сделают и то, и другое. Осознание этого почему-то веселит их обоих. Смех рождается лёгкий, нервный, но становится всё громче, будто сам по себе заполняет пустоту комнаты.       Стю тянется за ещё одним поцелуем — быстрым, почти украденным, и ему даже позволяют. Он жмурится, ожидая привычного удара в ответ, но тот не следует. — Хотя знаешь… кино скучнее, — Билли смотрит прямо в его глаза, и от этой фразы у Стю будто перехватывает дыхание.       Сидни спросила его про мотив. Но теперь он знал: достаточно было быть рядом.       Любой мотив — лишь картонная вывеска. Под ней всегда скрывалось то, что они не решались назвать своими именами.

***