Ландыши к моей душе

Воздух в кабинете Минхо был густым, почти осязаемым, тяжёлая смесь дорогого парфюма, старого дерева и едкого, несмываемого запаха чужих амбиций. Здесь, в этом святилище власти, витал призрачный аромат страха — тот самый, что выделяют в поту альфы и беты, когда их уверенность разбивается о непоколебимую волю директора. Минхо с силой, граничащей с болью, провёл длинными пальцами по вискам, пытаясь разогнать навязчивую, пульсирующую боль, что точила его изнутри, как надоедливая нота в симфонии бесконечного дня. Очередное собеседование. Очередная попытка отыскать в потоке безликих соискателей того единственного, кто не сломается под леденящим душу напором его воли, не рассыплется в прах под пристальным взглядом тех, кто видел, как горят целые империи. История его кадровых назначений напоминала дымящееся пепелище. Многие из тех, кого он с пристрастием отбирал и нанимал, не выдерживали даже короткого, двухмесячного испытательного срока. Они ломались, сдувались, таяли под прессом бесконечного стресса, под оглушительную какофонию спешки, суматохи и дедлайнов, произносимых сквозь зубы: «Это должно было быть на моём столе ещё вчера». Но самым страшным испытанием для них становился он сам. Его гнев был холоден и безжалостен, а в такие моменты его доминантный аромат — терпкий, землистый, первозданный ветивер — из фона изысканного и дорогого превращался в оружие. Он сгущался в воздухе, становился плотным, удушающим, буквально выедая кислород из лёгких и вытравливая последние остатки уверенности из тех, кто имел несчастье подвести его. На словах все они были одинаково безупречны: золотые руки, острый ум, амбиции, способные свернуть горы, и ненасытная жажда успеха, измеряемого в хрустящих банкнотах. Они говорили правильные слова, их глаза горели огнём, который, как им казалось, он жаждет увидеть. Но слова и пламенные взгляды были дешёвой мишурой, которая мгновенно сгорала при первом же столкновении с суровой реальностью его мира. Их блеск тускнел, гордые плечи ссутуливались, а громкие обещания растворялись в тихом шëпоте извинений у дверей кадровика. Они сдувались, как проколотые воздушные шары, оставляя после себя лишь горький осадок разочарования и вечно висящую на корпоративном сайте вакансию, ставшую укором его перфекционизму и вечным памятником его одиночеству на вершине. Но сегодняшнее собеседование висело в его календаре зловещим и притягательным пятном, нарушающим привычный порядок вещей. Оно было особенным, ведь на него должен был прийти омега. Минхо всегда свято верил в устоявшийся порядок вещей: их место было где угодно — в творческих студиях, на сценах, в уютных кафе, — но только не в его цитадели из стали, стекла и амбиций, в компании, где мозги штурмовали жёстче, чем любую неприступную крепость, где интеллектуальный напор мог смешать с грязью даже самого стойкого альфу. В день, когда его взгляд скользнул по резюме и выхватил предательскую галочку в графе «вторичный пол», первым порывом было мгновенно отмахнуться. Тогда палец уже потянулся к кнопке «Отклонить», но замер в миллиметре от мыши. В голове, отягощённой усталостью от однообразных разочарований, мелькнула дерзкая, абсурдная мысль. А что, если?.. Ведь кто не рискует, тот, как гласит глупая поговорка, не пьёт шампанского из хрустальных бокалов на вершине успеха. Возможно, этот абсурд — именно та самая встряска, что нужна закостеневшей системе. И он, вопреки голосу прагматичного разума, назначил встречу. Ровно в назначенный час, без единой секунды опоздания, дверь его кабинета тихо отворилась. Она не была выбита с широкой ноги напористой альфой, не была робко приоткрыта дрожащей рукой испуганной беты. Она отворилась, нарушив давящую тишину власти, и в образовавшийся проём вошли. Новый кандидат вошёл тихой поступью, с невозмутимым, почти неприличным спокойствием, словно переступал порог не кабинета грозного директора, а заходил в гостиную к старому и лучшему другу на вечерний чай. И вместе с ним в спёртое пространство, пропитанное властью и ветивером, вплыл, едва уловимо, новый запах. Это была не приторная, удушающая сладость, которую Минхо с предубеждением ожидал, а свежий, пронзительно-нежный запах ландышей — тех, что пробиваются сквозь прошлогоднюю листву первыми вестниками весны, холодные, чистые и безупречно цельные. И что-то перевернулось внутри Минхо. Его сердце, привыкшее биться в размеренном, деловом ритме, подскочило где-то в районе самого горла, а нос, годами тренированный игнорировать любые посторонние запахи, самовольно, глубоко и жадно вобрал в себя воздух, внезапно ставший совершенно иным — смесью знакомого ветивера и этого ошеломляюще чужого, но до мутации притягательного альдегида ландыша. «Ну что ж, — холодно подумал Минхо, с усилием отрывая взгляд от бесполезных в этот миг бумаг и поднимая глаза, чтобы встретиться с источником внезапной бури в собственной груди. — Посмотрим, что ты из себя представляешь. Покажи мне, на что ты способен». — Здравствуйте, господин Ли! Голос, сорвавшийся с его губ, оказался неожиданно низким, бархатисто-тёплым, словно капля мёда, растворённая в вечернем чае. В нём не было и намёка на ту тоненькую, дрожащую нотку, которую Минхо подсознательно ожидал услышать. Кандидат сопровождал свои слова приветливой улыбкой, склонив голову в почтительном поклоне, который, однако, не смог скрыть главного: в его тёмных, бездонных глазах не читалось ни тени подобострастия или страха. Он был спокоен с той глубокой, незыблемой уверенностью человека, который абсолютно уверен в своём праве находиться здесь и сейчас. Минхо с нарочитой медлительностью отложил в сторону папку с резюме, позволив своему взгляду превратиться в инструмент холодной оценки. Он изучал его: безупречный крой костюма, не скрывавший, а подчёркивавший стройность фигуры, идеальная линия плеч, крошечная родинка на щеке, которая внезапно показалась Минхо невероятно уместной деталью, делающей это лицо удивительно живым и запоминающимся. Их глаза встретились, и Минхо ощутил почти физический толчок. Тёмные, почти бездонные глаза омеги смотрели прямо, открыто, без тени стеснения, но и без наглой вызывающей дерзости. В них читалась тихая сила, которую Минхо не мог сразу классифицировать. — Проходи. Присаживайся, — его собственный голос прозвучал чуть хриплее и приглушённее, чем он того желал, выдав лёгкую скованность, которую Минхо тут же возненавидел в себе. — Благодарю Вас, — отозвался парень. Его движения были плавными, лишёнными суеты. Он устроился в кресле напротив, и показалось, будто в душном, пропахшем властью и стрессом кабинете вдруг стало светлее, как если бы кто-то приоткрыл окно, впуская струю свежего весеннего воздуха. Он не ёрзал, не перебирал пальцами, не отводил взгляд. Он просто сидел, излучая тихую, непоколебимую уверенность, которая начала колоть Минхо крошечными, почти невидимыми иголочками раздражения. Он ожидал робости, заикания, потных ладоней — всего того, что привык видеть у омег в своём присутствии. Но этот был неправильно другим и сбивающим с толку. Альфа вновь мельком пробежался глазами по резюме, намеренно задерживаясь на имени, словно пытаясь его запомнить, вбить в сознание: Хан Джисон. — Твоё резюме было довольно скрупулёзно заполнено, — начал Минхо, перелистывая страницы с нарочито громким шелестом, пытаясь вернуть себе ускользающий контроль над ситуацией. — Но есть вещи, которые на бумаге не отразишь. Например, сущность, характер, выдержку. — Я понимаю. Готов ответить на любые Ваши вопросы, — кивнул Джисон, и в его низком голосе не было ни малейшей дрожи, лишь спокойная, обволакивающая уверенность. Минхо откинулся на спинку своего массивного кожаного кресла, скрестив руки на груди в откровенно защитном жесте, выстраивая невидимый, но ощутимый барьер. — Почему ты хочешь работать именно здесь? — он вонзил в него взгляд, задавая тот самый каверзный, самый заезженный вопрос, на который все кандидаты обычно отвечали заученными, шаблонными фразами. Вопрос повис в тяжёлом воздухе, насыщенном смесью ветивера и ландыша. Джисон не бросился сразу же давать ответ. Он позволил себе задуматься на секунду, и Минхо со странным удовлетворением отметил про себя — значит, не всё было отрепетировано до автоматизма, в этом была искренность. — Ваша компания — это эталон устойчивости и бескомпромиссного качества, — наконец произнёс Хан, и его голос притих, стал глубже и серьёзнее. — Я хочу не просто работать, я хочу расти, развиваться, сталкиваясь с реальными вызовами. И делать это там, где меня будут оценивать по реальному результату, а не по вторичным признакам или предубеждениям. И да, — лёгкая, едва уловимая тень улыбки скользнула по его губам, — достойная зарплата тоже является важным и честным фактором. Я ценю свой труд. — Осведомлённость похвальна, — сухо парировал Минхо, чувствуя, как его собственная маска непроницаемости даёт мелкую трещину. — Но есть один нюанс. Ты — омега. Он намеренно сделал паузу, растягивая её, ожидая увидеть хоть малейшую тень смущения, нервный вздох, попытку отвести взгляд. Но лицо Джисона оставалось спокойным, почти невозмутимым. — А что с этим не так? — он произнёс это так же естественно и просто, будто Минхо спросил его про погоду за окном или цвет его галстука. Уголок губ Минхо дёрнулся в непроизвольной, сдержанной полуулыбке от поразительной, откровенной прямоты. Это было интересно. — Здесь работают альфы и беты. Сильные, амбициозные, часто агрессивные, не привыкшие сдерживаться, — Минхо слегка наклонился вперёд, нависая над столом, пытаясь создать давление. — Ты не боишься, что окажешься под прессом со стороны коллег? Что не выдержишь напора? — Я справлялся с этим раньше, — ответил Джисон мягко, но твёрдо, не отводя глаз. — В университете я был старостой в группе, где было более восьмидесяти процентов альф. Мы находили общий язык. Что касается физиологии… — он чуть отвёл глаза, и впервые за весь разговор Минхо уловил в нём лёгкую, едва заметную неловкость, которая странным образом задела его сильнее, чем вся предыдущая непоколебимая уверенность. Этот мимолётный намёк на уязвимость оказался поразительно острым. — Я принимаю качественные подавители. Моё присутствие будет абсолютно нейтральным. Никаких неудобств или инцидентов я Вам не доставлю. Прямолинейность и откровенность ответа ошеломили, на мгновение выбив Минхо из колеи. Его мозг, вопреки воле, услужливо нарисовал картину — не нейтральный, а настоящий, ничем не сдержанный запах Джисона, каким он мог бы быть: густой, насыщенный, пьянящий аромат ландыша, способный опьянить, сбить с ног и лишить рассудка. Он представил, как этот запах мог бы заполнить кабинет, смешаться с его собственным, создать невыносимо мощную, опасную гремучую смесь… Он резко оборвал себя, чувствуя, как по спине пробежал предательский горячий трепет, а пальцы непроизвольно сжались. Это было уже непрофессионально, неприемлемо и граничило с опасностью. Минхо поднялся со своего места, ощущая, как кожу под воротником рубашки обжигает внезапно выступившая испарина. Он с нервным движением поправил галстук, который сегодня утром, казалось, был затянут с особой, почти удушающей тщательностью, и отошёл к окну, спиной к кандидату. Ему нужно было несколько секунд, чтобы совладать с внезапно взбудораженными инстинктами, заставить отступить нахлынувшую волну непонятного тёплого и опасного чувства, что поднималось из глубин. Внизу раскинулся город — подчинённый, предсказуемый, выстроенный по линиям его власти и расчёта — таким же, каким было абсолютно всё в его жизни. Чётким, контролируемым, лишённым сюрпризов. До сего момента. — Ты понимаешь, — он обернулся, вновь облачившись в броню непроницаемости, голос его звучал ровно и холодно, но внутри всё еще клокотало, — что если мы возьмём тебя, то работать ты будешь в основном лично со мной? Он впился в Хана взглядом, пытаясь пронзить его этой мыслью, обнажить её истинный вес, надавить всей тяжестью своего статуса, заставить, наконец, отвести глаза, дрогнуть, показать хоть тень естественного для омеги опасения. Но Джисон не дрогнул. Он лишь мягко улыбнулся, и в его взгляде читалась искренняя заинтересованность. — Это же прекрасно. Говорят, у вас можно научиться многому. Я ценю прямолинейность и профессионализм. В груди Минхо что-то ёкнуло — мягкое, тёплое и до безумия раздражающее одновременно. Он ожидал увидеть страх, потные ладошки, услышать запинающиеся оправдания, а получил мягкое, обезоруживающе искреннее признание его компетентности. Это было непривычно. — Я порой чрезмерно требователен, — медленно, растягивая слова, произнёс Минхо, возвращаясь к столу и опускаясь в кресло напротив. Он наклонился вперёд, сокращая дистанцию между ними, пытаясь уловить его запах, проверить, не дрогнет ли тот под усилившимся давлением его доминантного присутствия. — Давление будет колоссальным. Ты уверен, что выдержишь? Здесь ломаются и более сильные. — Меня не нужно щадить, господин Ли, — и в тёмных глазах Джисона внезапно вспыхнул живой, настоящий огонь, означающий твёрдую уверенность. — Я пришёл работать, а не искать лёгких путей или покровительства. Я справлюсь. Гордость, вот что это было. Минхо увидел в его взгляде не юношескую дерзость, а непоколебимую гордость человека, знающего себе цену. И это задело его сильнее всего, заставило его внутреннего альфу рваться наружу с новой силой, с желанием то ли сломать эту гордость, чтобы проверить её на прочность, то ли поддержать её, укрыть от других, сделать её своей. — Хорошо, последний вопрос, — голос Минхо стал тише, приглушённее, почти интимным, готовясь пересечь грань, всегда остававшуюся неприкосновенной на собеседованиях. Он намеренно входил на опасную территорию. — Ты сейчас в отношениях? — Да. У меня есть альфа, — запросто, без тени смущения или неловкости ответил Джисон, как если бы речь шла о самом обыденном факте. — И? — Минхо приподнял бровь, чувствуя, как в воздухе повисает невысказанное напряжение. — Он не против того, что ты будешь проводить так много времени наедине с другим альфой? В условиях постоянного стресса? Это не вызовет ревность или недоверие? Джисон на мгновение задумался, и его взгляд стал отстранённым, аналитическим, как будто он оценивал не абстрактный вопрос, а самого Минхо, его мотивы и искренность. — Мы пришли к взаимному согласию, — произнёс он обдуманно, вежливо, но затем в уголках его губ появилась хитрая ухмылка, а во взгляде мелькнула искорка. — Сказать по правде, у него просто не было выбора. — Выбора? — Минхо почувствовал, как в нём нарастает странное любопытство, смешанное с невольным восхищением такой откровенностью. — Я объяснил ему, что моя финансовая независимость и карьера — вопрос не только моих личных амбиций, но и фундамент нашего общего будущего. Или же его полного отсутствия, — голос Джисона оставался ровным, но в нём звенела непреклонная сталь. — Я ненавижу быть обузой, жить на содержании и зависеть от чьего-то настроения. Я требую партнёрства, а не опеки. Разумность, трезвый, холодный, почти беспощадный расчёт, взгляд на жизнь без розовых очков. Это было невероятно притягательно. Минхо с трудом сдержал собственную ухмылку, рвущуюся наружу. Он ожидал хрупкий, нежный цветочек, требующий защиты, а обнаружил стальной, гибкий и невероятно прочный стебель, способный выдержать ураган. И этот контраст ему откровенно нравился. Минхо откинулся на спинку своего кожаного кресла, погрузившись в его мягкую глубину, и задумчиво, медитативно постукивал подушечкой указательного пальца по полированной поверхности стола. Внутри него бушевала настоящая буря, тихая и невидимая, но оттого не менее разрушительная. Его первобытные инстинкты, древние и неистовые, требовали одного — отогнать чужака, потенциально опасного для устоявшейся иерархии его стаи, защитить свою территорию от этого сбивающего с толку, дразнящего запаха ландышей. Но другая часть, более новая, сложная, изощрённая — та, что выстроила империю из стекла и стали, — жаждала ровно противоположного. Она жаждала оставить его рядом, разгадать загадку его спокойствия, подвергнуть испытанию на прочность эту тихую силу и снова ощутить этот пьянящий, свежий аромат, уже навязчиво преследующий его сознание. Перед ним был не просто кандидат. Перед ним был интереснейший живой эксперимент, который он, как одержимый учёный, уже не мог отпустить. — Ты уверен, что справишься? — Минхо задал этот вопрос в последний раз, вложив в него весь вес своих сомнений и предубеждений, сделав его финальным шансом усомниться, последним рубежом, за которым его ждало окончательное решение. И Джисон не стал клясться и божиться. Вместо этого он мягко улыбнулся той улыбкой, в которой читалась спокойная, непоколебимая уверенность человека, который знает себе цену на рынке труда. — Я уверен, что всегда смогу найти другую работу, если не справлюсь здесь, — произнёс он голосом, в котором не было угрозы. — Мне не тридцать и не сорок, господин Ли. Я полон сил, свежих идей и не собираюсь останавливаться в своём развитии. И в этот самый момент, под аккомпанемент ровного, бархатного голоса, Минхо с поразительной, почти мистической ясностью осознал, что проиграл. Он, альфа, вожак, директор, человек, чьё слово было законом для сотен людей, был сломлен и побеждён тихой, незыблемой, неагрессивной силой этого омеги, который, казалось, даже не понимал, что участвует в битве, где ставкой была его собственная судьба. — Хорошо, — сорвалось с его губ почти против его воли, вырвалось из самых глубин, минуя все фильтры разума и осторожности. — Ты принят. Глаза Джисона вспыхнули, как два тёмных угля, в которые подбросили горючих веток. В них заплясали искры самого настоящего, ничем не приглушённого, чистого восторга. Он засиял изнутри таким ярким, ослепительным светом, что на мгновение Минхо показалось, будто в его строгом, выдержанном в тёмных тонах кабинете внезапно включили солнце. Этот свет заставил его забыть о субординации, о стерильной строгости рабочего пространства, обо всём на свете. — Правда? — в его голосе прозвучала неподдельная, почти детская радость, от которой ёкнуло в самой груди Минхо. — Правда, — Минхо почувствовал, как его собственные, почти всегда плотно сжатые губы против воли растягиваются в ответной, непривычной улыбке. Он поймал себя на крамольной мысли, что хотел бы видеть эту искреннюю, сияющую реакцию снова и снова, что готов ради этого на многое. — Но есть одна просьба, — добавил он, заставляя свой голос вновь обрести твёрдость. — Какая? — восторг в глазах Джисона тут же сменился лёгкой, деловой настороженностью, но та самая уверенность, стальная основа его натуры, никуда не делась. Минхо снова наклонился вперёд, его взгляд стал тяжёлым, пронизывающим, полным нешуточной серьёзности. — Ты должен понимать, в какой мир ты сейчас ступаешь. Некоторые альфы здесь… Они не знают границ и не всегда помнят о приличиях. Они могут воспринять твоё присутствие как личный вызов или, что хуже, как приз. — Я уже говорил, что буду использовать пластыри, подавляющие мой запах, — Джисон слегка отмахнулся, но Минхо, к своему удивлению, поймал в его глазах мимолётную, быструю, как вспышка, тень раздражения. Ему, видимо, порядком надоело постоянно доказывать свою состоятельность и оборонять свои права. — Это не всегда помогает против целенаправленной наглости, — голос Минхо стал низким, почти угрожающим, но угроза в нём была направлена не на Джисона, а на невидимых потенциальных обидчиков. Он ощутил внезапный, острый приступ ответственности за этого человека. — Поэтому моё условие таково: если кто-то перейдёт черту, если тебе будет хоть каплю некомфортно, если почувствуешь малейшее давление, то ты должен будешь немедленно, без раздумий, прийти ко мне. Мне необходимо быть уверенным, что на моего личного ассистента не будут оказывать неподобающего влияния. Он ждал сопротивления, лёгкого протеста, уверений, что тот и сам справится. Но Джисон внимательно посмотрел на него, и его взгляд стал неожиданно мягким, тёплым и почти проникновенным. В нём читалось понимание и даже признательность. — Хорошо, господин Ли. Обещаю, — он произнёс это просто и искренне. Это простое, данное без колебаний обещание почему-то показалось Минхо самым важным, самым весомым из всего, что было сказано за всё время их собеседования. Оно значило больше, чем любые дипломы и рекомендации. — Отлично, — Минхо кивнул, пытаясь вернуть себе привычную роль строгого, недоступного начальника, от которого веет ледяным формализмом. — Жду завтра ровно в восемь в моём кабинете со всеми документами для оформления. Джисон встал плавно с полнотой собственного достоинства и уверенно протянул руку для делового рукопожатия. — Надеюсь, наше сотрудничество будет долгим и продуктивным. Минхо взял его руку. Ладонь оказалась на удивление мягкой, нежной на ощупь, но само рукопожатие твёрдым, сильным, говорящим о внутреннем стержне. И в точке их соприкосновения, сквозь тонкую ткань перчатки цивилизации, по коже Минхо пробежал странный, тёплый, почти электрический разряд, заставивший сердце на мгновение замереть. Он задержал его руку в своей на долю секунды дольше, чем того требовали приличия, чувствуя под своими пальцами ровный, спокойный пульс другого человека. — Я тоже на это надеюсь, — его собственный голос сорвался на непривычно низкую, глухую, сдавленную ноту. Он отпустил руку, и пальцы его ещё долго хранили память о её тепле и удивительной мягкости. После того, как дверь закрылась за Джисоном, в кабинете вновь воцарилась тишина. Но теперь она была совершенно иной. Она не была давящей и спёртой, не пахла страхом чужих амбиций и потом неудач. Воздух был чист, прозрачен и словно вибрировал, наполненный обещанием грядущих перемен и миксом их запахов — терпкого, властного ветивера и свежего, чистого ландыша. Минхо снова подошёл к окну, но уже не видел раскинувшегося внизу города, его подчинённых линий и предсказуемых маршрутов. Перед его внутренним взором стояло спокойное, удивительно выразительное лицо с предательски притягательной родинкой у глаза и твёрдый, уверенный, прямой взгляд, проникающий прямо в душу. И он с предельной ясностью понимал, что это собеседование изменило что-то фундаментальное не только в судьбе Хан Джисона, но и в нём самом, в самом основании его собственного, тщательно выстроенного мира. А в воздухе, густом и сладком от предвкушения, повис единственный, мучительный и трепетный вопрос: оправдает ли этот безумный риск его ожидания или он станет самой разрушительной ошибкой в его жизни. Целый год пронёсся вихрем, в бешеном, сбивающем дыхание ритме жёстких дедлайнов, бесконечных совещаний, командировок и оглушительно успешных сделок. Год, за который кабинет Минхо окончательно избавился от призраков прошлого: он больше не видел дрожащих рук, сминающих в мокрых от нервного пота ладонях листы бумаги, и перестал насквозь пропитываться едким, кислым запахом чужих страхов и неудач. Теперь воздух в нём был другим — густым, насыщенным ароматом свежесмолотого кофе, непоколебимой стабильности и холодной, отточенной уверенности, исходившей от самого директора. Но самые разительные перемены произошли не в интерьере, а в самой атмосфере офиса, в его невидимой ауре. И имя этим переменам было Хан Джисон. Он влился в коллектив не как чужеродный элемент, а с той же естественностью, с какой недостающий пазл занимает своё единственно верное место в общей картине. Поначалу, конечно, были заметны настороженные, изучающие взгляды альф, скептические замечания, брошенные в спину в курилке, лёгкое напряжение, витавшее вокруг его рабочего места. Но Джисон никогда не отвечал на это прямым напором. Его оружием была не грубая сила, а тихая, непоколебимая уверенность. Он действовал мягко, плавно, с обезоруживающим спокойствием, подкупая той самой солнечной, искренней улыбкой, которая, как вскоре выяснилось, была вовсе не признаком слабости или уязвимости, а самым что ни на есть настоящим оружием несокрушимой внутренней силы. Он оказался хорошим работником: дотошным до мелочей, невероятно исполнительным, рациональным и обладающим поразительной интуицией в вопросах, касающихся людей. Предвзятость и скепсис коллег растаяли, как утренний туман под лучами жаркого солнца, сменившись сначала настороженным уважением, а затем и искренней, неподдельной симпатией. Минхо порой с изумлением наблюдал, как суровые, видавшие виды альфы из отдела разработки, обычно погружённые в код и чертежи, за чашкой кофе могли заливаться искренним смехом над его какой-нибудь глупой шуткой, а потом уже через пару минут с тем же неподдельным энтузиазмом обсуждать сложнейший проект, ловя каждое его слово. Джисон стал тем самым связующим звеном, тем катализатором, который смог превратить разрозненную группу сильных, амбициозных индивидуалистов в сплочённую, мощную, не знающую преград команду. Джисон вообще был молодец в самом глубоком смысле этого слова. В то время как у других от насущных проблем могла гореть жопа, а нервное напряжение достигало критической отметки, он, в свою очередь, оставался воплощением спокойствия и трезвого расчёта. Он обладал удивительным чутьём, безошибочно понимая, с кем и как можно и нужно договориться полюбовно, кого и когда необходимо поставить на место вежливой настойчивостью, где следует быть предельно сосредоточенным и собранным, а где можно позволить себе расслабиться и не рвать лишний раз на себе волосы из-за сущих пустяков. Он был живым, дышащим воплощением эффективности, и его присутствие стало для всей компании тем целебным бальзамом, которого ей так не хватало все эти годы. С самим Минхо Джисон выстроил отношения прочные, отлаженные, как швейцарский механизм, и пропитанные доверием. Они находились в странном, подвешенном состоянии между безупречным профессиональным партнёрством и чем-то большим, что пока не имело названия. Порой их рабочие диалоги переходили невидимую грань, становясь поразительно откровенными, и тогда Минхо ловил себя на мысли, что говорит вещи, которые никогда не позволил бы себе сказать ни с одним другим подчинённым. Они не были друзьями. Мозг Минхо всё ещё цепко держался за память о той самой первой встрече, за тот электрический разряд, что пронзил его при рукопожатии, за тот взгляд, который заставил насторожиться и заинтересоваться его внутреннего альфу, вечно жаждущего то ли покорить, то ли защитить. Это было сложное, многогранное партнёрство, в котором Минхо всё чаще ловил себя на разноплановых мыслях. Он не просто ценил Джисона как сотрудника. Он начинал ждать его утреннего появления, того ясного, тёплого «Доброе утро, господин Ли!». Он жаждал услышать его мнение, даже если оно шло вразрез с его собственным, ловил его иногда едкие, но меткие шутки, заставлявшие скучные отчёты казаться чуть менее унылыми. Он почти забыл, что Хан — омега. Сильнодействующие подавляющие пластыри работали безупречно, создавая вокруг него нейтральный, почти невидимый барьер. От Джисона всегда пахло лишь едва уловимым ароматом геля для душа с нотками зелёного чая и… слабым, но устойчивым шлейфом другого альфы. Минхо краем глаза пару раз видел, как его забирают с работы на охренительно дорогом, но сдержанном седане, модель которого говорила о наследственной, столетней роскоши. За рулём сидел молодой человек с беззаботной, открытой улыбкой и уверенной, прямой осанкой, в которой угадывалась привычка к власти с пелёнок. Позже, совершенно случайно, вскользь, во время разговора о потенциальных инвесторах, Минхо узнал, что этот «молодой человек» — Бан Кристофер Чан, единственный сын и прямой наследник одного из самых закрытых, древних и влиятельных чеболей Сеула, чьё состояние исчислялось цифрами с таким количеством нулей, что голова шла кругом. Это открытие заставило Минхо в ту же ночь пересмотреть всё, что он, как ему казалось, знал о Джисоне. Пазлы сложились в совершенно иную картину, которая вызвала уважение. Джисон не был «золотым мальчиком», устроенным по блату для игры в офис. Напротив, он работал в два или три раза усерднее всех остальных, словно доказывая себе и всему миру, что его истинная ценность не в громкой фамилии его партнёра, а в нём самом, в его уме, его упорстве, его несгибаемой воле. В нём не было и тени высокомерия, избалованности или привычки сорить деньгами. Эта внутренняя, железная скромность и нежелание пользоваться чужими привилегиями вызывали у Минхо чувство, с которым он давно разучился иметь дело — искреннее, неподдельное восхищение. Он смотрел на Джисона и видел не омегу, не партнёра наследника империи, а человека, проделавшего свой путь самостоятельно. Минхо тщетно пытался отыскать в Джисоне хоть малейший изъян будь то как в работнике, так и в человеке. И эта тщетность начинала тревожить его с каждым днём всё сильнее, ибо он, как никто другой, понимал простую и жестокую истину: идеальные вещи имеют коварное свойство внезапно заканчиваться, рассыпаться в прах, оставляя после себя лишь горький привкус утраты и незаживающую пустоту. Обо всех этих тревожных мыслях он вспомнил в один декабрьский вечер на обязательном новогоднем корпоративе. Тогда зал сиял тысячами огней, искрился брызгами шампанского, звенел приглушённым смехом и обрывками праздничной музыки. И именно тогда появился Хан Джисон. Но это был не тот Джисон, которого все знали — безупречный сотрудник в строгом отутюженном костюме. Это было изысканное видение. Он был облачён в элегантный смокинг, сшитый, наверняка, специально для него, подчёркивавший каждую линию его гибкой, утончённой, почти воздушной фигуры. Каждый его жест, каждый поворот головы дышали непринуждённым изяществом и уверенностью, говорившей о принадлежности к иному, высшему миру, где правили иные законы. И рядом с ним, как его неотъемлемая часть, естественное продолжение, был его альфа — Кристофер. Но теперь он был не за рулём автомобиля и не с букетом нежнейших цветов у входа в их офисное здание, а здесь, во всей своей плоти и крови, уверенный, до неприличия красивый, с лёгкой, небрежной улыбкой на устах, которая красноречиво говорила о врождённой привычке быть центром вселенной, солнцем, вокруг которого вращались планеты. Сын чеболя, наследник империи, снизошедший в их скромную, по его меркам, компанию. По залу пронёсся восхищённый, приглушённый гул, похожий на вздох одного огромного существа. Коллеги, привыкшие к своему «солнечному», доступному Джисону, на секунду опешили, увидев это блистательное и недосягаемое существо. Но он сам первым легко и изящно разбавил нависшую неловкость, одарив всех своей старой, доброй, узнаваемой улыбкой, похлопал кого-то по плечу, сказал какую-то шутку, и лёд моментально растаял. Его снова окружили свои же, уже восхищённые, немного робкие, поддразнивающие. Кристофер же, к удивлению Минхо, не стоял надменной, холодной глыбой, а легко и непринуждённо влился в беседу, и его смех был на удивление громким и искренним. Дискомфорта не чувствовалось вовсе. Было лишь ощущение абсолютной, безупречной правильности и гармоничности этой пары, от которой защемило где-то глубоко внутри. Но всю эту видимую правильность и гармоничность больше и острее всего подчёркивал один невидимый фактор — коктейль их запахов, смесь аромата Джисона и Кристофера — пьянящего, холодного ландыша и тёплого, пряного, экзотического сандала. Он был нестандартным, но удивительно цельным, приятным и притягательным, витающим вокруг них как незримая аура неразрывной связи. Однако нос Минхо, его обострённое, первобытное чутьё альфы, для себя автоматически, с особой точностью выделило и вычленило из этой смеси родной запах Джисона, что он в последний раз ощущал на том злополучном собеседовании. Его нюх, как самый совершенный сканер, передавал малейшие ноты этого аромата прямиком в мозг, который тут же проводил чёткую, яркую ассоциацию: прохладный, нетронутый утренний лес, где хрупкие, девственные ландыши только-только распустились в серебристой росе, смешав свой сладкий, опьяняющий дух с влажной, плодородной землёй, горьковатой хвоей и дикой, неуловимой, животрепещущей свежестью самого утра. Минхо замер, как вкопанный. Бокал с игристым в его руке внезапно стал невыносимо тяжёлым. Кровь мощно и оглушительно ударила в виски, заставив весь сияющий зал с его смеющимися людьми на мгновение расплыться в мареве. Он сделал непроизвольный, глубокий, судорожный вдох, и этот двойной, сплетённый аромат ворвался в него, как яд, пробуждая из спячки древние, слепые, животные и инстинкты, что он годами держал на цепи. Запах, что Джисон так тщательно скрывал все эти долгие месяцы их работы, теперь опьянял и уносил Минхо в красочный, запретный мир старательно подавляемых желаний, мир, где не было места ни корпоративным правилам, ни условностям, ни чужим альфам с их безупречными улыбками. Взгляд Джисона, скользнувший по переполненному залу, на мгновение зацепился за застывшую фигуру Минхо. Во взгляде его мелькнуло понимание, лёгкая жалость, а может, и тень чего-то большего, после чего он мягко и снисходительно улыбнулся ему через всё расстояние, словно читая его смятение как открытую книгу. Вежливо отделившись от группы празднующих, он плавно направился к Минхо. — Вы выглядите серьёзнее, чем на последнем ежеквартальном отчёте, когда мы провалили сделку с «Квантумом», господин Ли, — его голос звучал бархатно, обволакивающе, с лёгкой, игривой ноткой, которая слишком легко вонзалась в сознание Минхо. — Ты… — Минхо прокашлялся, пытаясь очистить голос от предательской хрипоты, выдававшей его внутреннее смятение. — Ты снял пластырь? Вопрос прозвучал дико и глупо, и он осознал это ещё до того, как последний слог сорвался с его губ. Но его мозг, отравленный этим внезапно освобождённым ароматом, отказывался выдавать что-либо более связное и уместное. Джисон всё так же мягко улыбался, а в глубине его глаз заплясали те самые хитрющие, знакомые Минхо огоньки, которые он научился различать за год их работы. — Подумал, что сегодня можно сделать небольшое исключение, — ответил он легко, и его взгляд на мгновение скользнул в сторону Кристофера, стоявшего в центре всеобщего внимания. — Ему не особо нравится, когда я скрываю себя. Говорит, что хочет чувствовать меня настоящего. «Я бы тоже хотел. Если бы ты был моим, я бы задохнулся в твоём запахе, я бы требовал его каждый миг, я бы помечал им всё вокруг, я бы не выпускал тебя…» Мысль пронеслась в сознании ослепительной, обжигающей молнией, и Минхо сглотнул комок, внезапно вставший в горле. Он почувствовал лёгкое головокружение. Всё его естество, каждый нерв требовали приблизиться, вдохнуть глубже, погрузиться в этот аромат с головой, проверить, как сочетается, как сплетается его собственный, тяжёлый и доминантный ветивер, с этим опьяняющим холодком ландышей. Но он железной волей заставил себя остаться на месте, вжавшись в пол каблуками, сдержав опасный порыв. — Понятно, — это было единственное, что он смог издать, с трудом отводя взгляд в сторону, чувствуя, как профессиональная маска даёт глубокую трещину, и сквозь неё наружу пробиваются соки запретного, сладкого и одновременно горького плода. — Господин Ли, — произнёс Джисон чуть тише, сократив дистанцию между ними, и его естественный, ничем не сдержанный запах прокрадывался в лёгкие Минхо, окутывая разум сладким дурманом. — Я привёл Криса сегодня не только для того, чтобы хорошо провести время и произвести впечатление. Минхо с усилием, почти физическим, заставил себя встретиться с его взглядом и увидел там того самого хитрого, проницательного лиса, который за прошедший год принёс компании пару самых выгодных и неожиданных контрактов. Это был не солнечный омега, а деловой, расчётливый стратег, мастерски скрытый под маской безобидности. — Я уже понял, что это не просто светский визит, — голос Минхо с трудом, но обрёл подобие привычной твёрдости, он цеплялся за деловой тон как утопающий за соломинку, единственный спасательный круг в бушующем океане собственных эмоций. — Так что же ты предлагаешь, Джисон? — Просто поговорите с ним, — Джисон легко, почти небрежно пожал плечом. — Он адекватный, умный и ищет перспективные, живые проекты для вложений. Не с точки зрения своей семьи, а исключительно с точки зрения своих личных интересов. Я думаю, вы найдёте общий язык, и, возможно, договоритесь о чём-то взаимовыгодном для обеих сторон. Минхо оценивающе посмотрел на Кристофера, который в этот момент заразительно по-юношески смеялся над чьей-то шуткой, выглядевшим не как надменный наследник империи, а как простой, приятный, располагающий к себе парень, пусть и в безупречном костюме, стоимостью в годовой оклад половины сотрудников отдела. Если Джисон, чья интуиция и безупречная оценка людей никогда его не подводила, ручался за него, то игра определённо стоила свеч. — Хорошо, — Минхо кивнул, принимая решение уже как генеральный директор, отсекая личное и цепляясь за профессиональное. — Я поговорю с ним. На лице Джисона расцвела самая искренняя, сияющая, по-настоящему счастливая улыбка за весь вечер. Он легко кивнул и так же плавно растворился в шумной толпе, словно русалка в водах, вернувшись к своему альфе, к источнику того самого запаха сандала. Минхо смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди что-то странно и больно сжимается, превращаясь в холодный, тяжёлый камень. Затем он глубоко и судорожно вдохнул, до конца выдохнул застоявшийся в лёгких воздух, отставил в сторону недопитый бокал и твёрдым, решительным шагом направился к Бан Кристоферу Чану, готовый вести переговоры, но внутри всё ещё ощущая сладкий, ядовитый след ландышей на своем языке. Разговор с Кристофером прошёл на удивление легко и динамично. Наследник оказался не избалованным мажором, а обладателем острого, цепкого ума, способным схватывать самую суть на лету, оперировать цифрами и строить стратегии с лёгкостью, выдававшей в нём природную, врождённую хватку. Он шутил к месту, не пытаясь доминировать, и говорил о бизнесе без малейшего намёка на снисходительность или высокомерие, с искренним, неподдельным интересом и уважением к делу, которое Минхо выстроил с нуля. Они набросали предварительные контуры будущего сотрудничества и договорились об официальной встрече на следующей неделе. Потенциал сделки виделся поистине огромным, сулящим беспрецедентные выгоды для обеих сторон. Вернувшись к своему забытому бокалу, Минхо отступил в тень, под сень тяжёлых портьер, и наблюдал за ними издалека. Его взгляд, привыкший выхватывать малейшие детали, теперь с особенно чётко фиксировал каждую мелочь. Как Кристофер склонился к Джисону, что-то шепнул ему на ухо, и его губы почти коснулись его, а Джисон в ответ закинул голову и рассмеялся звонким, искренним смехом, что был слышен даже сквозь гул десятков голосов и музыку. Как рука альфы лежала на его пояснице — без грубости, без собственничества, но с лёгкой, почти невесомой уверенностью, и это прикосновение говорило красноречивее любых слов: оно обозначало неприкосновенность, принадлежность и незыблемую защиту. Они выглядели идеальной картинкой из глянцевого журнала — красивые, успешные, принадлежащие друг другу. «Что ж… — Минхо одним движением осушил свой бокал, чувствуя, как горьковато-сладкий привкус шампанского растекается по его языку, но не может перебить горечь на душе. — Джисон молодец. Он не ошибся и нашёл себе достойного альфу. И достойно им пользуется». И в этой, казалось бы, разумной и справедливой мысли таилась не только холодная, профессиональная гордость за своего протеже. В ней, как ядро ореха в скорлупе, пряталась тяжёлая, свинцовая капля совсем иного. Того, что заставляло его — сильного и всегда уверенного в себе Ли Минхо — впервые за долгие годы чувствовать себя не непоколебимым вожаком стаи, уверенно ведущим её за собой, а одиноким, седым волком на пронизывающем холодном ветру. Он стоял на краю своего мира и вдыхал с этого ветра не свободу, а лишь эхо чужих счастья и любви — слабый, но неумирающий аромат ландышей, который теперь навсегда будет для него пахнуть не обещанием, а потерей. Вечер тек вокруг него, как расплавленное, густое золото — плавно, ослепительно ярко и обжигающе до боли. Всё вокруг слилось в один сияющий, оглушительный поток: искренний и фальшивый смех, мелодичный звон бокалов, мерцание гирлянд, отражающееся в глазах и аксессуарах. Минхо, обычно стоящий на самом берегу этого празднества в роли холодного, отстранённого наблюдателя, на этот раз позволил себе зайти в воду по колено. Он улыбался, кивал в такт чужим речам, обменивался парой ничего не значащих фраз, даже позволил себе пропустить ещё парочку бокалов игристого, надеясь, что прохладная жидкость сможет потушить внутренний пожар. Но его внимание, подобно верной стрелке компаса, тщетно пытавшейся сориентироваться в магнитной буре, неизменно, с неумолимой силой возвращалось к своему единственному магнитному северу по имени Хан Джисон. Он наблюдал за ним украдкой, с мазохистской жаждой, с которой голодный зверь взирает на недосягаемую добычу за стеклом. Видел, как тот смеётся, запрокинув голову, обнажая изящную линию горла, как его глаза, обычно такие ясные и умные, теперь блестят влажным, пьяным блеском в искусственном свете софитов, как дорогой смокинг обрисовывает каждый изгиб его утончённого стана. И всё это великолепие, эта доступная и одновременно недосягаемая красота была под прикрытием чужой, уверенной, обладающей руки Кристофера, лежавшей на его пояснице с неприличной, вызывающей естественностью. И сквозь толщу праздничного гама, сквозь музыку и гул десятков голосов, слух Минхо, обострённый до предела его взбудораженными инстинктами, сам, против собственной воли, выхватил обрывки их приватного разговора. Это не было преднамеренным подслушиванием, а попыткой уловить хоть крупицу информации о предмете своего желания. — Ханни… — голос Кристофера звучал мягко, обволакивающе, но в его тонах присутствовала лёгкая, чётко слышимая тревога, смешанная с нежной заботой. — Тебе стоит сбавить обороты, солнышко. Алкоголь и подавители — не лучшие друзья, ты же сам прекрасно знаешь. Не стоит испытывать судьбу. Джисон лишь небрежно, с уже пьяной, томной грацией отмахнулся, и в этом движении читалось легкомыслие, рожденное шампанским и атмосферой праздника. — Да всё в порядке, Крис, не парься, — его слова слегка заплетались, окрашиваясь в весёлые, беспечные тона. — Расслабься. Ты же мой личный водитель на сегодня? Отвезешь меня, если я вдруг переборщу? — Без сомнений, куда бы ты ни захотел, — ответил Кристофер, и его голос стал тише, предназначенным только для одного человека в целом мире. — Но, знаешь ли, я бы не хотел снова проводить всю твою следующую течку на заднем сиденье машины, как в тот раз. Это было, мягко говоря, экстремально. Я тогда чуть не снёс боковое зеркало, задев тот парковочный столб, пока пытался до тебя дотянуться. — Но это было в своём роде даже романтично! — Джисон звонко, беззаботно рассмеялся, и этот звук, такой искренний и счастливый, прострелил Минхо насквозь, в самое сердце, оставив после себя оцепенение. Минхо аж закашлялся, подавившись внезапно нахлынувшей волной обжигающего осознания, что встало комом в горле. Его взгляд, острый и цепкий, прилип к Джисону, изучая, сканируя и выискивая малейшие, ранее незаметные признаки, которые теперь кричали о происходящем так очевидно. Яркий румянец на его щеках, который Минхо так легкомысленно списывал на действие алкоголя и духоту зала; блеск в глазах, чуть более влажный и сияющий, чем от простого веселья, с внутренним огоньком; едва уловимая, почти незаметная дрожь в кончиках его пальцев, когда он поправлял прядь волос… Холодная логика, что построила его империю, тут же сложила все пазлы в единую и ясную картину. Джисон, конечно же, был на подавителях. Но они, как и любой, даже самый прочный барьер, могли дать трещину под двойным напором креплёного алкоголя, разгорячённой крови и этого плотного, насыщенного альфами воздуха, который вибрировал от доминантных запахов. Его омега. Его… Чужой! омега был прямо здесь, в самой гуще этого празднества, в эпицентре бури. И он улыбался, смеялся, был ослепительно беззаботен и в то же время бесконечно уязвим, как редкая бабочка, порхающая среди острых лезвий. «Я бы ни за что не позволил этому случиться. Я бы не отпустил его в этот ад. Я бы запёр его в самом безопасном, самом надёжном месте, окутал с головы до ног своим запахом, чтобы он пропитал каждую его клеточку, и ни один взгляд, ни одна мысль, ни одно дыхание чужого альфы не посмели бы даже приблизиться к нему. Я бы…» Все эти мысли били по сознанию с такой яростной и жгучей силой, что Минхо с силой, чуть не разбив тонкий хрусталь, поставил свой бокал на ближайший стол. Что, чёрт возьми, происходило с ним? Это было не его заботой. Это было не его правом. И уж тем более это был не его омега. Он принадлежал другому, был отмечен другим запахом, защищён другой рукой. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, он заставил себя сделать глубокий, медленный вдох, пытаясь после выдохнуть вместе со спёртым воздухом это глупое, никчёмное, варварское чувство собственничества, которое рвалось из груди. Но аромат ландышей, смешанный с сандалом, уже прочно въелся в его лёгкие, отравляя разум сладким ядом невозможного. Тревога нарастала с каждой секундой, змеиным клубком сжимаясь где-то глубоко в груди, под самым сердцем, мешая дышать и соображать. Инстинкты, что он годами заковывал в непробиваемую броню логики, расчёта и тотального контроля, теперь рвались на свободу с силой сжатой пружины, требуя немедленного действия: защитить, укрыть за своей спиной или ещё лучше — схватить, перебросить через плечо и забрать с собой, в безопасное место, подальше от этих чужих глаз и алчных взглядов. Но потом он заметил едва уловимое изменение, которое, однако, ударило по его нервам с силой электрического разряда. Джисон, только что беззаботно смеявшийся, слегка качнулся, а его взгляд внезапно помутнел, потеряв фокус и уйдя куда-то глубоко внутрь себя. Рука Кристофера, лежавшая на его пояснице, тут же среагировала. Она обвила его талию крепко и уверенно, прижимая к себе с силой, будто пыталась вобрать его в себя и спрятать от всего мира. — Ханни, солнышко, всё в порядке? — его голос прозвучал уже без намёка на прежнюю лёгкую шутку, в нём слышалась лишь неподдельная тревога, заставившая сжаться и сердце Минхо. Джисон слабо, почти беспомощно мотнул головой, а его рука инстинктивно, ища опоры и защиты, легла поверх руки Кристофера, вцепившись в неё с доверием утопающего. В этот миг что-то тёмное и уродливое вспыхнуло в Минхо с ослепительной, обжигающей яркостью. Ах, да, ревность. Не благородное сочувствие, а едкая, ядовитая зависть, которая ударила прямиком в виски, затуманивая зрение пеленой. Он видел, как Кристофер, не теряя ни секунды, обращается к окружающим с извиняющейся, светской, отточенной улыбкой, но его глаза, до этого беззаботные, были теперь серьёзными и сосредоточенными. Он видел, как тот крепче, почти силой прижимает к себе Джисона, начинающего заметно слабеть и оседать в его объятиях, и решительно, не оглядываясь, ведёт его к выходу, уводя прочь, из этого ада, который сам же и устроил. Каждая клетка, каждое нервное окончание Минхо кричали протестом и рвались в бой. Его мышцы напряглись до боли, готовые ринуться вслед, как разъярённый бык, оттеснить этого чужого, наглого альфу, вырвать у него омегу, как свою законную добычу. Его добычу. Его пальцы сжались в тугые, белые от напряжения кулаки. Он сделал непроизвольный, резкий шаг вперёд, порывистый и неосознанный, но его ноги словно приросли к полу, скованные невидимыми цепями. Жалкая, ничтожная толика рациональности, последний оплот его цивилизованного «я», набросила на его разгорячённые плечи охлаждающее одеяло суровой реальности: он не имел никакого права. Он был здесь никем, просто начальником, просто сторонним наблюдателем. Просто дураком, который позволил себе чувствовать. Он мог только смотреть, как Кристофер, прикрывая своим телом ослабевшего Джисона, ограждая его от любопытных взглядов, уводит его прочь, ко спасению. Смотреть, как дверь медленно закрывается за ними, разрывая последнюю, тонкую, незаметную нить, что ещё связывала его с источником этого пьянящего, мучительного и самого запретного аромата — смеси ландышей и свежести, который теперь навсегда останется для него запахом потери. Тишина, наступившая после ухода Кристофера и Джисона, была оглушительной и физически давящей, как внезапно опустившийся на зал саван. Смех, музыка, гул голосов — всё это вокруг внезапно показалось Минхо до тошноты фальшивым, натянутым, раздражающе бессмысленным шумом. Он стоял, словно парализованный, вцепившись в спинку ближайшего стула, всё ещё чувствуя в воздухе слабый, ускользающий, как дымка, след ландышей и другой, чужой, запах сандала, который теперь навсегда будет ассоциироваться с чувством потери и бессилия. Минхо продержался ещё, может, полчаса. Он двигался на автомате, как хорошо отлаженный механизм, его улыбка была натянутой маской, а слова — заученными, пустыми фразами. Но его сознание, его истинное «я» было совершенно в ином месте. Оно мчалось вслед за удаляющимся автомобилем, рисуя в воображении яркие, мучительные картины: как Джисон слабеет, его колени подкашиваются, его собственный запах с силой прорывается сквозь ослабевший барьер подавителей, заполняя собой салон машины, опьяняя и сводя с ума, как Кристофер наклоняется к нему, его губы оказываются в сантиметре от его кожи, и его дыхание, насыщенное сандалом, смешивается с его дыханием, его руки… Минхо резко развернулся, едва кивнув на прощание ближайшему вице-президенту, и почти бегом, срываясь с места, направился к выходу, с трудом сдерживая желание просто вышибить дверь плечом. Ему нужно было немедленно уйти, сорвать с себя этот душный фрак, глотнуть свежего ночного воздуха, который, он наивно надеялся, сможет остудить пожар в его крови. Его собственная просторная квартира, обычно являвшаяся для него цитаделью покоя и контроля, в ту ночь показалась ему невыносимо пустой, безмолвной и выхолощенной. Он зашёл внутрь, не включая свет, и, сбросив пиджак на пол, прислонился затылком к холодной, гладкой поверхности двери, пытаясь остудить разгорячённую кожу. Но стоило ему закрыть глаза, как под веками снова вспыхнули живые, яркие образы. Он снова видел, как Джисон качнулся, как его глаза, обычно такие ясные и умные, потеряли фокус, наполнившись мутью, как его рука инстинктивно искала опору — как он на его глазах постепенно, неотвратимо превращался в беспомощное, крайне уязвимое, чистое желание. И сквозь рёв крови в ушах он слышал тихий, настойчивый, предательский шёпот, поднимавшийся из самой глубины его души, из тех тёмных уголков, где обитали его самые дикие и неприличные инстинкты. Он твердил одно и то же, снова и снова, настойчиво и мучительно: «Это должен был быть я. Это должен был быть я. Это должен был быть я…» Этот шёпот эхом отдавался в абсолютной тишине квартиры, становясь всё громче, пока не заполнил собой всё его существо, не оставляя места ни для чего другого — ни для логики, ни для гордости, ни для призрачного остатка самообладания. Минхо рухнул на постель, как подкошенный, словно все кости его тела внезапно превратились в бесформенную, тяжёлую массу. Пружины кровати жалобно взвизгнули, приняв на себя неподдельную тяжесть груза, что давил на его душу. Взгляд, блуждающий и невидящий, бесцельно скользил по потолку, пока не наткнулся на безразличный циферблат часов на прикроватной тумбочке. Стеклянное окошко равнодушно сообщало, что уже давно наступила полночь. За окном раскинулась глубокая, чёрная ночь, поглотившая весь город, а в нём самом бушевал самый настоящий адский хаос, сравнимый разве что с крушением вселенной. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть, содрать с себя навязчивые, порочные образы, но они впивались в сознание, как отравленные занозы, пуская корни прямо в мозг. Смех Джисона, такой беззаботный и звонкий всего пару часов назад, теперь звучал в ушах обжигающим упрёком. Его гибкий стан, качнувшийся в такт внезапной, предательской слабости, его глаза, обычно такие ясные и умные, потерявшие фокус… И этот запах — проклятый, божественный, сводящий с ума аромат ландышей и свежести, который, казалось, пропитал теперь не только воздух, но и саму его душу, превратившись в фантомный кошмар, от которого не было спасения. Впервые за весь год их тесного, симбиотического сотрудничества Джисон предстал перед ним не просто блестящим коллегой, надёжным партнёром, «солнечным мальчиком» из офиса. Он предстал в своей самой что ни на есть истинной, природной сути — настоящей, живой, дышащей, пугающе уязвимой омегой. И его сущность, его природа, так тщательно и долго загнанная глубоко внутрь химическими подавителями, вырвалась на свободу, подогретая алкоголем, духотой и концентрированной, агрессивной энергией десятков других альф. И сейчас он был там — с Кристофером. Жалкая, ничтожная логика, последний оплот его рассудка, твердила одно и то же, как заезженная пластинка: Хан в надёжных руках, его альфа заботится о нём, любит его, он не причинит ему вреда; он отвезёт его домой, уложит в постель, будет держать за руку. Но эти рациональные доводы были жалким, будто бумажным щитом против настоящего шквала инстинктов, которые бились в его груди, как сумашедший головой об стену, требуя выхода и действия. Инстинкты кричали на первобытном, животном языке о том, что его омега — его! омега — находится с чужим, отмечена чужим запахом, и он не может этого допустить и просто так смириться. Это было глупое, неконтролируемое чувство собственничества, смешанное с удушающей, всепоглощающей тревогой. Он прекрасно знал, что алкоголь мог катастрофически ослабить действие даже самых сильных подавителей, особенно тех, что принимались на постоянной основе достаточно длительное время. Организм привыкал, барьер истончался, и в самый неподходящий момент природа могла взять своё. Дрожащие, предательски непослушные пальцы Минхо сами, будто не по его воли, потянулись к экрану телефона. Он ненавидел эту дрожь, эту потерю контроля над собственным телом, эту слабость, которая превращала его из серьёзного директора в нервного, одержимого юнца. Он лихорадочно пролистал контакты, пока не нашёл нужный, сохранённый после сегодняшнего вечера — «Бан Кристофер Чан». Палец замер над кнопкой вызова, превратившейся вдруг в красную, запретную точку. Это было чистым безумием, грубейшим, неприкрытым вторжением в чужую личную жизнь, на территорию, куда ему не было хода. Он не имел ни малейшего, абсолютно никакого морального права туда лезть. Но тихий, настойчивый, ядовитый голос в самой глубине души, голос его внутреннего альфы, шипел: «А если он не справится? А если ему нужна помощь? Именно твоя помощь?» И он нажал на кнопку. Гудки звучали в гробовой тишине комнаты слишком громко. Он прижал трубку к уху, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле, дико и беспорядочно, а ладони становятся влажными и липкими. Тревога сжимала его сердце стальным, холодным обручем, не давая вздохнуть. — Алло? — голос Кристофера прозвучал с того конца провода. Он дышал тяжело, прерывисто, и за его спиной, словно навязчивый, дразнящий звуковой фон, слышалось другое — тихое, довольное урчание омеги. Минхо вздрогнул, будто его застали на месте самого гнусного преступления. Впрочем, это было недалеко от истины. Каждый мускул в его теле напрягся до предела, до боли. — Алло, — его собственный голос прозвучал неестественно глухо, чужим. — Это Минхо. Я… надеюсь, не помешал? — фраза прозвучала до идиотизма нелепо. — Не то чтобы ты сильно помешал, просто… у нас тут… довольно специфический момент, — Кристофер прервался, и Минхо отчётливо, до каждой интонации, услышал, как он с лёгким усилием, сквозь дыхание, произносит: — Ханни, подожди, пожалуйста, милый. Да, Минхо, ты что-то хотел? Это снисходительное, ласковое «милый», обращённое к «Ханни», резануло по сердцу острым, зазубренным лезвием. Минхо зажмурился, пытаясь выбросить из головы картинку, которую его воспалённое воображение так жестоко и навязчиво рисовало. — Я не хотел беспокоить, — он заставил себя говорить ровно, хотя каждое слово давалось с усилием, словно он вытаскивал их из себя клещами. — Просто хотел убедиться… что ты не слишком забываешься с ним. Сейчас, знаешь ли, не лучшее время для… излишеств. — Он чувствовал, как горит его лицо от этой непрошенной заботы. — Не понял тебя, — ответил Чан, и в его голосе сквозь тяжёлое дыхание пробилось искреннее, неподдельное недоумение. Минхо почувствовал прилив жгучей, всепоглощающей неловкости. Он очевидно, грубо и беспардонно переходил все мыслимые и немыслимые границы дозволенного. — Я имею в виду, он сейчас… — Минхо сглотнул комок в горле, — он в самом разгаре течки. Его состояние может быть нестабильным, непредсказуемым. Нужно быть осторожнее. На том конце провода повисла тяжёлая, звенящая пауза. Было слышно только тихое, блаженное урчание Джисона на заднем плане, сводя Минхо с ума даже на расстоянии, проникая прямо в мозг. — Я правильно понимаю, — голос Кристофера наконец прозвучал, и в нём уже не было недоумения, а лишь лёд, сталь и язвительная, убийственная усмешка, — что ты, Ли Минхо, мой потенциальный бизнес-партнёр, пытаешься сейчас объяснить мне, как вести себя с моим же омегой, с которым я состою в отношениях уже несколько лет? Горячий, обжигающий, всепоглощающий стыд затопил Минхо с головой, как волна. Он был унижен. Он был жалок и смешон. И хуже всего — он был неправ в каждом своём действии, в каждом слове, в каждой букве, закапывающем его всё глубже в яму позора. — Прости, — выдавил он, чувствуя, как пылает всё его лицо. — Я просто беспокоюсь за него. Как за сотрудника. «Я схожу с ума, уничтожая всё этим звонком», — пронеслось в голове ослепляющей вспышкой. — Не стоит, — отрезал Кристофер, и его голос снова стал гладким, вежливым, но абсолютно непроницаемым, как бронестекло. — Джисон в надёжных руках. У тебя есть ещё какие-нибудь вопросы или на этом наш странный разговор можно считать исчерпанным? — Нет, больше никаких. Прости за беспокойство. Береги его, — последние слова сорвались с его губ почти шёпотом, полным немого отчаяния и признания собственного поражения. Он отбросил телефон на тумбочку, как только завершил звонок, словно тот обжёг ему пальцы, и откинулся на подушки, закрыв глаза в тщетной надежде на забвение. Но тьма под его веками была ещё ярче. В ней танцевали, переплетаясь, мучительные образы: шёлковые простыни, смуглая кожа, доверчивое, блаженное урчание омеги, принимающей своего альфу… Картина была слишком красивой, слишком одурманивающей и слишком чужой. И от этого — невыносимой. Минхо долго не мог уснуть, ворочаясь в простынях, как уж на раскалённой сковороде. Тревога, сначала тлеющая где-то глубоко внутри, теперь не утихала, а лишь всё больше нарастала, превратившись в назойливый, жужжащий, невыносимый комок в висках, от которого не было спасения. Он метался по кровати, сбрасывал с себя душащее одеяло, чтобы через мгновение, дрожа от холода, которого на самом деле не было, снова натягивать его на себя. Фантомный, сводящий с ума запах ландышей преследовал его, витал в воздухе спальни, пропитывая собой всё. Ему повсюду чудилось то довольное урчание Джисона, которое теперь, в его воспалённом сознании, казалось уже не выражением счастья и покоя, а отчаянным криком о помощи. Его помощи. Его инстинкты, разбуженные, разъярённые и окончательно сорвавшиеся с цепи, не унимались ни на секунду. Они требовали немедленного действия. Звонить снова было верхом безумия, абсолютным абсурдом, социальным самоубийством. Но мысль о том, что Хан там, в чужих, хоть и надёжных объятиях, что он уязвим, слаб, что его природа бушует, что он, возможно, в этот самый миг нуждается не в том альфе — эта мысль жгла изнутри, не давая ни секунды покоя, выедая всю остальную рациональность, как кислота. Минхо не выдержал. Словно по щелчку выключателя в его мозгу все барьеры рухнули. С резким движением он схватил телефон с тумбочки. Яркий свет экрана ослепил его в кромешной темноте, выхватив из мрака искажённое мукой лицо. Его пальцы, больше не дрожащие, а твёрдые и решительные снова вызвали номер Кристофера. На этот раз не было ни колебаний, ни сомнений, ни мыслей о последствиях. Он был лишь орудием, марионеткой, подчиняющейся одному-единственному спонтанному порыву, исходящему из самых тёмных глубин его существа. Он прижал телефон к уху, слушая долгие, разрывающие тишину комнаты гудки, каждый из которых отдавался в его груди глухим ударом. Его сердце стучало в такт им — громко, отчаянно, бешено, предвещая неминуемую катастрофу, на которую он сам же и шёл. Он уже не надеялся, что Кристофер возьмёт трубку после того беспардонного звонка, но он отчаянно, до боли, хотел, чтобы тот взял. Он жаждал услышать этот голос на том конце, чтобы убедиться, что с Ханни всё в полном порядке, что он абсолютно доволен, что о нём заботятся так, как он того заслуживает… Или чтобы услышать что-то иное, похожее на смятение или растерянность. А, может быть, чтобы понять, тому нужен не Кристофер, а он. Гудки оборвались оглушающим молчанием. Минхо замер с телефоном у уха, прислушиваясь к этой пустоте, в которой повис его до отчаяния безумный вызов. Его порыв, его крик души, облечённый в форму звонка, был проигнорирован. Оно и понятно — любой нормальный, адекватный человек на месте Кристофера после первого же звонка послал бы его нахер, а не проявлял бы подобной, неестественной выдержки и тактичности. Однако через пару минут, которые показались Минхо вечностью, телефон коротко раздался вибрацией, оповещая о новом SMS. Минхо почти выронил телефон, а пальцы его нервно сжались на гладком корпусе. Он уставился на имя отправителя — «Бан Кристофер» — на вспыхнувшем экране. Он с трудом разомкнул челюсть, которую свело от напряжения, и дрожащим пальцем ткнул в уведомление, как приговоренный к казни, читающий свой вердикт. «Если уж тебе так невтерпёж посмотреть на Джисона в течку, держи ссылку. [ссылка] И не смей больше беспокоить.» Текст ударил его в солнечное сплетение с такой силой, что вышиб из лёгких весь воздух, оставив лишь жгучую, колющую пустоту. Он ожидал чего угодно: ледяного гнева, язвительной насмешки, презрительного игнора. Но только не этого снисходительного жеста, этого спокойного разрешения заглянуть в самое святилище, в самый интимный момент. Внутри него мгновенно перемешались шок, запретное возбуждение и съедающее до самых костей любопытство. Его пальцы зависли над загадочной синей ссылкой. Разум кричал что было мочи, что это ловушка, унижение, точка невозврата, за которой последует лишь моральное падение и окончательная потеря себя. Но абсолютно глухой ко всему инстинкт был сильнее. Жажда, что тлела в нём весь этот долгий год и наконец-то разгорелась сегодня в адское, неуправляемое пламя, требовала хоть капли воды, даже если та была отравленной. Он уже был в аду. Что ему терять? И Минхо нажал на ссылку. Палец дрогнул лишь на мгновение, прежде чем совершить роковое движение, перечеркивающее все границы. Она вела на приватное видео, размещённое на зашифрованном ресурсе, аналоге «рыженького ютуба» для избранных. Запись была опубликована примерно два года назад, и, судя по количеству просмотров и сумме донатов, которые пользователи вносили за доступ до сих пор, оно пользовалось бешеным успехом. Сердце Минхо остановилось, замерло в ледяной пустоте на долю секунды, а затем рванулось в бешеной, неистовой скачке, громко стуча в висках и ушах. Кровь горячим, тяжёлым молотом ударила в пах, заставив его тихо, сдавленно застонать и почувствовать себя неопытным подростком, который впервые в жизни тайком открывает порно. Он не хотел верить, отчаянно пытаясь отвернуться, но уже не мог оторваться, прикованный к экрану, как пригвождённый. Экран засветился, отображая качественную, профессиональную съёмку, дорогой, минималистичный интерьер с тёмными стенами, мягкий ковёр из чёрной овчины на полу. И в центре всего этого — Джисон. Он был связан сложным, изощрённым, художественным узором из алого шёлка. Шибари — древнее искусство, превращавшее его тело в живой, дышащий холст, подчёркивающий и возвеличивающий каждую его линию и изгиб. Идеально сидящая кожаная маска скрывала верхнюю часть его лица, оставляя лишь влажные, приоткрытые губы и ту родинку на щеке, которую Минхо узнал бы из тысячи. Он был прекрасен. Абсолютно беззащитен, отдан на волю другого и от этого порочно, невыразимо прекрасен. Потом в кадре появился Кристофер. Он тоже был в маске, но его уверенная осанка, его плавные движения были узнаваемы безошибочно. Он неспешно, как хозяин, приблизился к омеге, встал сзади, погладил по щеке, провёл длинными пальцами по шее, по груди, говоря что-то тихим, низким, обволакивающим голосом, слова которого не доносились до микрофона, но их смысл был и так ясен. Минхо задыхался. Жар, липкий и всепоглощающий, разливался по его телу, а в штанах стало невыносимо тесно. Он ненавидел каждую секунду этого видео. Ненавидел Кристофера за его спокойную, неоспоримую власть, за его законное право прикасаться, ласкать, владеть. Он хотел разбить экран вдребезги. Он хотел вцепиться в него, вырвать оттуда Джисона, спрятать у себя на груди и… …и быть на его месте. Быть тем, кто стоит за спиной. Быть тем, чьи пальцы скользят по коже. Быть тем, кто слышит эти тихие, преданные стоны. Нежность на экране сменилась другими, более приземлёнными жестами. Кристофер с ловкостью знатока развязал часть узлов, показательно растянул его и поставил на четвереньки. И затем послышался звонкий, отчётливый, будоражащий кровь шлепок по обнажённой, идеально гладкой, чуть покрасневшей коже. Джисон вздрогнул, и предвкушающий, сладкий звук вырвался у него из груди. Затем послышался ещё один шлепок. И ещё. И с каждым новым Джисон всё больше прогибался в спине, раздвигая ноги шире, и всё его тело отзывалось на каждое прикосновение, на каждое унижение мелкой дрожью абсолютной покорности и животного желания. Минхо не стал досматривать. Ему было достаточно! Он выключил видео, швырнув телефон на кровать. Сознание Минхо помутнело, поплыло, как в густом тумане. Разум, логика, приличия, социальные условности — всё это было сожжено дотла в одно мгновение, испепелено этим адским пламенем. Осталась только слепая нужда. Он не просто хотел его. Он должен был быть рядом. Прямо сейчас. Немедленно. Он уже не мог дышать, не мог думать ни о чём другом. Минхо сорвался с кровати, как ракета, выпущенная в никуда. Куртка была накинута на плечи одним порывистым движением, ключи от машины зажаты в кулаке так, что холодный металл впивался в ладонь, оставляя на коже красные, больнючие отметины. Он не думал и не анализировал. Он действовал, слепо и безрассудно повинуясь единственному первобытному импульсу, что выжег в нем всё человеческое. Его сердце колотилось за рёбрами, выбивая сумасшедший, неистовый ритм, в такт которому пульсировала и его невыносимая, требовательная эрекция, напоминающая о его животной сути. Он уже был в лифте, уже мчался по подземному паркингу, не видя ничего перед собой, кроме навязчивых, порочных образов с того проклятого видео. Он не видел себя со стороны — безумного, с растрёпанными волосами, с горящими лихорадочным блеском глазами, с лицом, искажённым гремучей смесью одержимости, отчаяния и агонии. Он был воплощением нефильтрованного инстинкта. Дверь его автомобиля захлопнулась с глухим стуком, отсекая его от прошлого, от остатков благоразумия. Он вставил ключ в замок зажигания дрожащей, неслушающейся рукой, сделал глубокий, судорожный вдох, пытаясь хоть как-то унять тремор. В салоне пахло кожей, остывшим пластиком и его собственным, сгущённым, доминантным запахом ветивера, который сейчас, он знал, божественно сочетался бы со сладким ароматом ландышей, создавая идеальный, порочный коктейль. Он не знал, что будет делать, когда приедет. Не знал, что скажет на пороге. Не знал, как объяснит свой визит в такой час. Он знал только одно: он не может оставаться в этих четырёх стенах наедине со своим нарастающим безумием. Он должен двигаться. Должен быть ближе. Должен хотя бы дышать с ним одним воздухом. Двигатель рыкнул низким, мощным басом, и машина рванула с места, вылетая из подземного паркинга в спящий ночной город, похожий на декорацию к его личному апокалипсису. Минхо вжал педаль газа так, что покрышки заскрипели, и сжал руль до того, что собственные пальцы побелели, обнажая белые, напряжённые костяшки. Он нёсся по пустынным, подсвеченным жёлтым светом фонарей проспектам, ведомый только разрушительной необходимостью доехать, чтобы увидеть, прикоснуться — хотя бы краем пальца. И пусть весь мир рухнет завтра. Пусть карьера, репутация, всё, что он строил годами, обратится в прах. Сегодняшней ночью он принадлежал только этому безумию. И он был готов сгореть в его пламени дотла. Спустя полчаса сумашедшей езды по городу Минхо стоял у массивных кованых ворот роскошного особняка, затаив дыхание, словно вор, застигнутый на месте преступления. Ночной воздух был холодным и колким, он обжигал лёгкие, но внутри самого Минхо пылал самый настоящий ад, раздуваемый ветром безумия. Он машинально, с тщетной надеждой провёл рукой по растрёпанным волосам, пытаясь придать себе хоть каплю былой презентабельности, но понимал, что это бессмысленно и глупо. Он был не собранным директором, а рабом своих инстинктов, стоящим на пороге чужого логова. Его палец нажал на кнопку звонка. Каждая последующая секунда ожидания была немыслимой пыткой, растягивающейся в вечность. Сердце колотилось где-то высоко в горле, отчаянно и громко, бешено выстукивая ритм его падения, угрожая выскочить наружу в любой момент и остаться здесь, на холодном камне подъездной дорожки. Спустя несколько мучительных минут, показавшихся ему часом, из-за двери послышались тяжёлые, уверенные шаги, а затем и щелчок входного замка. Дверь отворилась, и на пороге возник Кристофер. Он был без рубашки, его торс был гладким и подтянутым, на нём были только низкие спортивные штаны, явно надетые наспех. Но главным был не его вид, а запах. От него мощной волной несло густым, насыщенным, пьянящим ароматом ландышей, смешанным с испариной и его собственным запахом сандала. Он был пропитан им насквозь, как будто только что купался в этом аромате, и теперь он был его плотью и кровью. Минхо резко, судорожно вдохнул, и этот густой, интимный коктейль ударил ему прямиком в мозг, обещая мгновенно унести в нокаут и лишить последних остатков рассудка. Его инстинкты, и без того взведённые до предела, взревели от чистой, неконтролируемой ярости и желания. Он едва удержался на месте, сдержав дикий порыв рвануть вперёд, вцепиться в Криса, в его кожу, впитать этот запах прямо с него, чтобы стереть его, уничтожить, перекрыть своим, чтобы пометить его, как свою территорию. Каждый мускул в его теле напрягся до предела, дрожа от усилия сдержаться. Он стоял на краю, и пропасть зияла прямо у его ног. — Какого хрена ты тут делаешь, Минхо? — голос Кристофера прозвучал низко и хрипло, пропущенный сквозь напряжение, и в его глазах отражалась смесь искреннего изумления и усталости, будто он не смыкал глаз уже больше суток. — Почти три часа ночи на дворе, если ты не в курсе. Минхо сглотнул ком, вставший колом в горле. Его собственный голос, когда он заговорил, резко сел, став чужим и надтреснутым: — Можно я войду? Вопрос повис в холодном ночном воздухе, наглый и абсурдный до идиотизма. Минхо чувствовал, как по его спине бегут мурашки, а живот сжимается в тугой узел от всепоглощающего стыда и возбуждения. — Ты идиот? — Кристофер бросил это прямо в лицо, пока без обиняков, но его взгляд, прежде спокойный, стал острым и настороженным, как у того, кто почуял чужака на своей территории. Минхо поморщился, будто от физической боли, но не отвёл глаз. Если уж позориться, так до самого конца. — Пожалуйста, мне с тобой нужно поговорить, — выдавил он из себя, чувствуя, как каждое слово обжигает губы. — Поговорить со мной или посмотреть на моего омегу в течке? — Крис скрестил руки на груди, и мышцы на его мощном торсе напряглись, обозначая силу и готовность к защите. Весь его вид, вся поза излучали чёткую угрозу. Жаркая, обжигающая волна стыда залила лицо Минхо. Он стоял, словно разоблачённый преступник, пригвождённый к месту собственным позором и похотью. — Я... — он задохнулся, пытаясь нащупать в себе хоть какую-то, самую жалкую ложь, но нашёл лишь голую, неприкрытую правду. — Да, я хочу увидеть его. — Я тебя не приглашал. — Голос Кристофера стал тише, но от этого не менее опасным. — Я ответил на твой грёбанный звонок, хотя не был обязан этого делать. Я, блять, прислал тебе ту ссылку, что уже было за гранью всякого благоразумия. А теперь ты являешься ко мне домой, — кстати, откуда, чёрт возьми, у тебя адрес? — в три часа ночи, чтобы устроить приватный просмотр? Ты совсем охуел, Ли Минхо? — Да, охуел! — его собственный голос сорвался на хриплый, надрывный крик, полный отчаяния. Он резким, отчаянным жестом указал на себя. — Но, блять, Кристофер, ты посмотри на меня! Ты думаешь, мне нравится то, что со мной происходит? Я не сплю, не могу думать ни о чём другом! Я быстро и уверенно еду крышей, и единственная мысль в моей голове — это он! — Это твои проблемы, — рыкнул Чан, и его терпение, похоже, лопнуло окончательно. — Решай их где-нибудь в другом месте, а не на моём пороге. — Да, блять, мои! — Минхо сделал резкий шаг вперёд, сокращая дистанцию между ними. Его инстинкты требовали действия, драки, акта доминирования и завоевания. — Так почему ты не даёшь мне их решить? У тебя там есть омега, которого я хочу до потери пульса! — Ты где-то ëбнулся по пути с корпоратива? — Кристофер издевательски, беззвучно рассмеялся, и в его смехе слышалось презрение. — Твою мать… Я так и знал. Омегам не место среди альф. Они сбивают вас с толку, лишают рассудка. И ты — живое тому подтверждение. Слова были как пощёчина, звонкая и унизительная. И это была горькая, уничижительная правда, но только в отношении самого Минхо и никак не Джисона. Он отступил на шаг. Слова застряли у него в горле, превратившись в ком. В этот момент он был ничем иным, как животным, пойманным в капкан собственной природы. Его внутренняя борьба достигла пика. Инстинкты рвались к двери, к нему, к его запаху, а жалкие остатки логики и самосохранения кричали о бегстве, и он стоял, разорванный пополам, дрожа от невыносимого напряжения. — Я знаю, что сейчас веду себя как последний мудак, — он прошептал, опуская голову в немом признании поражения. — Молодец, осознал. Дальше что? — Крис язвительно поднял бровь. — Предлагаешь устроить тройничок, ублажив твоё внезапно проснувшееся «хочу»? Стыд, острый и жгучий, снова пронзил его. Однако глубоко внутри, в самых потаённых, тёмных уголках его разума, эта неприличная мысль не вызвала отторжения, а даже, напротив, отозвалась тёплым возбуждением на кончиках пальцев, заставив сердце биться чаще. — А если да?.. — произнёс Минхо шёпотом, полным стыда и надежды, глядя на Кристофера исподлобья, как провинившийся пёс. Кристофер ошеломлённо замер. Молчание затянулось, стало густым и тяжёлым, пока невидимые шестерёнки крутились в его голове, взвешивая все «за» и «против», все риски и возможности, пока Минхо честно стоял на месте, не дыша, и ждал итогового вердикта, готовый принять любое решение. — Без меток, — наконец произнёс Крис голосом, в котором слышалась сталь, на которую он только был способен, и усталость. — Никаких — ни единой! — метки на его шее. Одно движение в эту сторону, и я тебя сам, собственноручно, выброшу отсюда к хуям собачьим. Понял меня? Это, конечно, было печально, что возможность пометить, заявить свои права была пресечена на корню, но ему предлагали уже несоизмеримо большее, чем он вообще мог рассчитывать получить в этой ситуации. И он лишь закивал болванчиком, не в силах вымолвить и слова, подавленный смесью облегчения и предвкушения. Кристофер тяжко, сокрушённо вздохнул, проводя ладонью по затылку. Выглядел он измотанным и несколько уставшим от всей этой ситуации. — Блять… Ладно, иди за мной. — Он отступил вглубь двора, оставляя дверь открытой. Облегчение и новая сокрушительная волна возбуждения накатили на Минхо, сдавив грудь так, что он едва смог выдохнуть тихое сдавленное: — Спасибо. Минхо последовал за Крисом, переступая порог в царство чужого запаха и чужой жизни. Воздух в доме был густым, тяжёлым, тёплым и пьяняще-сладким. Он был наполнен до отказа сандалом Кристофера и ароматом ландышей Джисона. Как только они оказались в просторной, погружённой в полумрак гостиной, Крис жестом указал на одну из дверей, параллельно выдавая краткую, лишённую всяких эмоций инструкцию по внедрению в частную атмосферу его дома. — Ванная там. Прими душ. Возьмёшь мой халат, который висит на крюке. Минхо лишь молча кивнул, понимая всё с полуслова. Ему нужно было смыть с себя запах ночной улицы, кожи салона машины и едкий, кислый запах собственного отчаяния и страха. Ему нужно было стать чистым, нейтральным листом, стерильной оболочкой, готовой принять в себя новую сущность. Он молча, не поднимая глаз, прошёл в указанную комнату и закрыл за собой дверь. Только тут, в полном одиночестве, в ярком свете ламп, он прислонился затылком к прохладной, твёрдой поверхности двери и позволил себе наконец задрожать. Его тело билось в мелкой, неконтролируемой дрожи от нервного напряжения, возбуждения и от леденящего душу страха перед тем, что ждёт его за этой дверью. Он сделал глубокий, прерывистый, сдавленный вдох. Воздух в ванной тоже был пропитан ими. Он почти сорвал с себя одежду, ткань которой в тот момент казалась ему грубой и чужой, и включил воду. Ледяные струи обожгли кожу, заставив его вздрогнуть и на мгновение протрезветь, осознав одновременно весь ужас и восторг ситуации. Он стоял под душем, неподвижно, позволяя воде смывать пот, стыд, остатки воли и последние крошки собственного «я». Он был пустой, дрожащей оболочкой, наполненной до краёв только одним жрущим его изнутри желанием. Когда он вышел, предварительно обернув вокруг себя чужой, мягкий, махровый халат Кристофера, его руки всё ещё мелко дрожали. Ткань, приятная на ощупь, пахла чужим альфой — сандалом, мылом, его жизнью. Но сквозь всё это он всё равно, как наваждение, чувствовал тот дурманящий, пьянящий аромат ландышей, манивший его, как маяк в бушующем море. Он посмотрел на своё отражение в огромном, чистом зеркале. На него смотрело лицо незнакомца — бледное, с лихорадочно горящими глазами и влажными тёмными волосами, прилипшими ко лбу. В этом человеке не было и тени Ли Минхо — успешного, холодного директора, хозяина своей жизни и своей судьбы. Там был только голодный, одержимый, потерявший всё и готовый на всё альфа. Он глубоко с трудом вздохнул, затянул пояс халата так, что ткань плотно облегла его тело, и вышел из ванной, чтобы встретить свою судьбу. Или же своё окончательное и бесповоротное проклятие. Выйдя из ванной, Минхо замер на пороге, словно парализованный. Воздух в коридоре был густым, тяжёлым, сладким до головокружения, словно он погрузился лицом в одно огромное, благоухающее соцветие, утопая в нём с головой. Запах ландышей, чистый, концентрированный и невероятно притягательный, вёл его, как невидимая, но прочная нить, притягивая к едва приоткрытой двери в конце холла. Каждый нерв, каждая клетка его тела трепетали, требуя идти туда, подчиняясь древнему, неоспоримому зову. Он шумно вздохнул и на ватных, непослушных ногах поплёлся в ту сторону, навстречу своей гибели или же своему возрождению. Минхо толкнул дверь в спальню, откуда лился тёплый, мягкий свет, и застыл на пороге, поражённый. С широкой кровати на пол были сброшены подушки, одеяла, простыни — всё было сметено и сформировано в огромное, мягкое, уютное гнездо для течки. В центре него на коленях полуобнажённого, расслабленного Кристофера, сидел Джисон, завёрнутый в простыню, как в шаверму, с которой он, казалось, только что отчаянно боролся. Его лицо, раскрасневшееся, влажное, с блестящими, полностью затуманенными желанием глазами, было уткнуто в шею альфы. Его язык вырисовывал влажные, нетерпеливые, жадные узоры на коже Криса. Тихое, глубокое, довольное урчание вырывалось из его груди. Зрелище было настолько интимным, откровенным и обжигающе естественным, что Минхо не мог сдвинуться с места, почувствовав, как у него подкашиваются ноги, а в горле пересыхает. Внутри всё сжалось от острого, ядовитого укола ревности. Он видел абсолютную покорность и безграничную доверчивость, с которой Джисон отдавался другому. И он хотел этого себе. Жаждал этого так, что готов был убить за это. — Блять… — вырвалось у него со стоном, больше похожим на предсмертный хрип. Кристофер медленно поднял голову. Его взгляд был тяжёлым, мутным от наслаждения, с лёгкой поволокой и полным удовлетворения, но в глубине его глаз таилась твёрдая, насмешливая осознанность. — Презерватив надень, — он коротко, без лишних эмоций кивнул в сторону прикроватной тумбочки, где аккуратной, внушительной стопкой лежало несколько пачек. Минхо только молча кивнул и прошёл в указанном направлении. Его пальцы предательски дрожали, когда он взял несколько серебристых квадратиков из фольги, кладя их на край тумбочки. Его движения были скованными, неестественными, немного неуклюжими, будто он разучился управлять своим телом. Затем пояс халата ослаб, и полы разошлись, обнажив его напряжённое тело. Он чувствовал себя абсолютно голым, уязвимым и ужасно возбуждённым под этим спокойным, оценивающим взглядом другого альфы. Наконец, он заставил себя повернуться и медленно, словно движимый неведомой силой, приблизиться к гнезду. Его взгляд не отрывался от пары, впиваясь в каждую мельчайшую деталь: в то уверенные пальцы Криса нежно поглаживали тёмные волосы Джисона, в то, как гибкая спина омеги изящно выгибалась от удовольствия. Когда Джисон почувствовал приближение другого человека, нового запаха, он замер на несколько секунд, затихая, а затем медленно оторвался от шеи Кристофера и обернулся. Его глаза, блестящие, как чёрный агат, с расширенными от вожделения зрачками, встретились со взглядом Минхо. В них мелькнуло смутное недоумение, которое почти мгновенно сменилось живым любопытством. Его тело инстинктивно, едва заметно подалось в сторону Минхо, и его нос задрожал, жадно вдыхая чужой, но невероятно притягательный запах в этом помещении. Кристофер тут же положил широкую ладонь ему на спину, успокаивающе, ритмично проводя тёплыми пальцами по ней. — Всё в порядке, Ханни, не пугайся, — его голос был низким, бархатным и убаюкивающим. — Это Минхо. В ответ Джисон требовательно, нетерпеливо захныкал и заёрзал на месте, пытаясь высвободиться из своей «пелёнки», что сковывала его движения, мешая ему приблизиться, исследовать, прикоснуться. Взгляд Кристофера, мгновенно ставший твёрдым, острым и предупреждающим, снова устремился на Минхо. — Он сейчас, можно сказать, не в себе, — произнёс он тихо. — Он просидел целый год на подавителях, поэтому его организм сейчас отыгрывается за всё сполна. Он может просить чего угодно. Но если ты, — голос Криса стал жёстче, — хотя бы на секунду подумаешь о том, чтобы поставить на нём свою метку, Минхо… я тебя убью. Медленно и болезненно. И никто и никогда об этом не узнает. Усёк? Губы Минхо дёрнулись. Глупое, дикое, собственническое желание пронзило его острым лезвием при слове «метка». Он сглотнул ком в горле и согласно кивнул в ответ, понимая, что это не пустая угроза. — Да. Я понял. Я не буду делать ничего, что тебя не устроит. Кристофер изучающе, пристально посмотрел на него ещё раз, будто взвешивая его искренность на невидимых весах, а затем его пальцы принялись разматывать простыню, в которую был завёрнут Джисон. Для Минхо это неспешное действо было сродни торжественной распаковке самого желанного, самого дорогого подарка в его жизни. Каждый новый слой ткани, спадающий с тела омеги, открывал взору новый участок кожи — бронзовой, идеально гладкой, соблазнительно сияющей в мягком, приглушённом свете ночных ламп. И тогда Минхо увидел во всей своей шокирующей полноте, что значит омега — точнее, его Джисон — в самом разгаре течки. Влажность, блеск на коже, плавно перетекающие, соблазнительные изгибы линий его тела. Воздух в комнате казался ещё более густым, тяжёлым, сладким до приторности, им можно было почти подавиться. Тело Джисона было создано высшими силами исключительно для наслаждения, для безумного поклонения и… для отметин. Минхо глубоко вдохнул, чувствуя, как его собственное тело отзывается на это гипнотическое зрелище лихорадочной дрожью, а в паху уже болезненно пульсирует. Его пальцы затряслись от сдерживаемого мучительного желания прикоснуться, провести, впиться, пометить. — Аккуратней с ним, — низкий, предупреждающий голос Кристофера вернул его в суровую реальность, — хоть он и будет просить, умолять и требовать большего, жёстче, грубее. Он не отдаёт себе отчёта в своих действиях. — Я буду осторожен, — прошептал Минхо, и это была, пожалуй, самая искренняя, самая серьёзная клятва, которую он когда-либо давал в своей жизни. Он опустился на колени на мягкий ковёр перед Джисоном, как перед алтарём, мягко, но уверенно раздвигая его бёдра своими тёплыми ладонями. Кожа под его пальцами была именно невероятно нежной и мягкой, как зефир, и от этого у него перехватило дыхание. В тот момент дикое желание сжать, прикусить, затискать, оставив на ней следы своих зубов и пальцев, пронзило его с новой силой. Он с нечеловеческим усилием подавил этот варварский порыв и вместо этого медленно наклонился, позволив своим губам коснуться внутренней поверхности бедра, самой нежной и уязвимой. Поцелуй был лëгким и почти целомудренным. Затем кончик его языка, влажный и жадный, скользнул по коже, проводя медленную, влажную дорожку от нежной подколенной впадины вверх, к самому источнику того опьяняющего, божественного аромата, что сводил его с ума. Его рот мгновенно наполнился слюной, вкус его был сладким и терпким, как нектар. Возбуждение пульсировало в нём, сжимая низ живота. Он чувствовал, как Джисон мелко вздрагивал под его каждым прикосновением, слышал, как его дыхание становится громче, глубже, прерывистее, превращаясь в короткие, хватающие воздух всхлипы. Пальцы Минхо слегка, но настойчиво надавили на колени, заставляя их раздвинуться ещё шире, открывая ему ещё больше. Он продолжал свой медленный, мучительный, сладостный путь губами и языком, поднимаясь всё выше, к самой сокровенной цели. Каждый сантиметр кожи для него ощущался как величайшее благословение и как собственная, изощрённая пытка. Он помнил о запрете, он видел всё ещё холодные, бдительные глаза Кристофера, неотрывно следящие за каждым его движением. Но в этот момент, с вкусом Джисона на языке, с его стоном, застрявшим в его собственных ушах, с его запахом, заполняющим лёгкие, ему было уже почти всё равно. Ему уже было позволено прикоснуться к прекрасному, и он был готов вкусить этого запретного плода, даже если потом его ждёт смерть. Если учесть, что обычно гон и течки у омег должны проходить сутки или полтора — ну, максимум два! — дня, то происходящее было далеко за гранью какой-либо нормы и каким-то аномальным явлением. Это были семьдесят два часа, которые бесследно растворились в густом, горячем, липком мареве всепоглощающей похоти, пота и сладкого, душного, опьяняющего аромата ландышей, ставшего теперь главным наркотиком для его сознания. Три дня, которые Ли Минхо, вероятно, запомнит до конца своей жизни. И не только потому, что они были самыми отчаянными, дикими и порочными в его жизни, но и потому, что они физически ощущались как изнурительный марафонский забег по раскалённым углям с неподъёмным грузом на спине, где финишной черты не было видно. За эти три бесконечных дня он, казалось, исчерпал весь свой лимит на секс на полгода, если не на год, вперёд. Джисон, оказавшийся вовсе не тем солнечным, улыбчивым человечком из офиса, а ненасытным, требовательным, капризным божеством течки, который выжал из обоих альф всё до самой последней капли сил, сока, семени и рассудка. Сон был немыслимой роскошью, короткими, обрывистыми перерывами, во время которых они, Крис и Минхо, падали без сил в беспомощные, переплетённые груды тел, пока омега, подпитываемый бешеными, безумными гормонами, уже тёрся о кого-нибудь из них, скуля и хныча, требуя немедленного продолжения, своего сладкого, бесконечного, ненасытного пира. Минхо узнал за эти дни такое, о чём раньше только смутно читал на каких-то странных форумах или слышал в самых похабных анекдотах. Двойное проникновение, где он и Крис, движимые одним животным, синхронным порывом, владели им одновременно, с двух сторон, а Джисон заходился в надрывном крике, словно его душа отрывалась от тела, чтобы взлететь к самым небесам и тут же низвергнуться обратно в ад наслаждения. Поза 69 тогда превратилась не во взаимную, нежную ласку, а в одностороннее, жадное, почти агрессивное поглощение, когда сладкая, тягучая смазка омеги текла почти непрерывным водопадом, пока он сам, закатив глаза, тёрся своим возбуждением о напряжённый, вспотевший торс альфы, мозг которого просто взрывался от переизбытка невыносимых, противоречивых ощущений. Крис с мрачной, усталой усмешкой как-то раз назвал ситуацию «изнасилованием собственного члена омегой», когда Джисон, хныкая и скуля от боли и напряжения внизу живота, не в силах ждать ни секунды, садился на него сам, доводя себя до исступления, а Минхо мог только лежать и стонать, распластанный под ним, полностью отданный на его милость. Минхо не жаловался. Он просто пребывал в состоянии глубочайшего ахуя. Но теперь, когда адреналин и тестостерон наконец отступили, обнажив выжженное поле его нервной системы, его собственное тело напоминало ему о каждом прожитом моменте, проведённом в этом Содоме. Он лежал на смятых, пропитанных запахами простынях, пахнущих ими троими — его ветивером, сандалом Криса и ландышами Джисона — и хрустел всеми суставами, как дряхлый старик. Каждая мышца кричала от перенапряжения, и каждая кость ныла тупой, разлитой болью. Он искренне сомневался, что сможет вообще встать с этого ложа страстей. — Спасибо, что остался, — раздался рядом севший до неузнаваемости голос уставшего Кристофера. Он лежал на спине, закинув руку за голову. — Иначе бы я просто стёрся в порошок. Возможно, буквально. Минхо хрипло, почти беззвучно рассмеялся. Его красные, опухшие от поцелуев и укусов губы, растянулись в усталой ухмылке. — Понимаю, — его собственный голос был похож на скрип ржавой двери в заброшенном сарае. — Он был очень настойчив. Я бы один точно не выдержал этого марафона. Он попытался приподняться на локте, чтобы лучше видеть говорящего, но резкая, стреляющая боль пронзила поясницу и плечи. Он тихо, сдавленно застонал и рухнул обратно, в подушку, которая густо пахла Джисоном. — Чёрт, — выдохнул он, закрывая глаза. Он чувствовал себя разбитым, как после десяти раундов с непобеждённым чемпионом мира, выжатым досуха. А между ними, в самом центре этого поля битвы, этого альтернативного измерения, спал виновник торжества — Хан Джисон. Он лежал на боку, зарывшись носом в подушку, словно прячась от утра. Его спина, гладкая и сияющая, была покрыта россыпью свежих засосов, красных полос и следов от зубов — картой их безумия. Его дыхание было ровным и глубоким, а лицо — абсолютно безмятежным, румяным и до невозможности довольным. Можно было подумать, что он не выжал из двух взрослых, сильных альф все жизненные соки, а просто вернулся с курорта, отдохнувший, посвежевший и полный сил, познавший дзен через три дня непрерывного секса. Минхо снова фыркнул, глядя на эту идиллическую картину. — Дурьё, — прошептал он совершенно беззлобно и устало. Он откинул со лба влажные, слипшиеся пряди волос и позволил взгляду скользнуть по телу Джисона. Его грудь, плоский живот, внутренняя поверхность бёдер — всё было испещрено отметинами, синяками и царапинами, образуя собой целую топографическую карту их общего безумия. И он прекрасно, до мельчайших деталей, помнил, кто и где оставил каждый из этих следов. Минхо даже боялся представить, как он сам выглядит сейчас. Его собственная грудь, шея, бёдра были покрыты такими же, если не более яростными, свидетельствами ненасытной жажды омеги. — Не смей жаловаться, Минхо, — лениво бросил Кристофер, наблюдая за ним прищуренными, слипающимися глазами. — Ты сам меня чуть ли не на коленях умолял впустить тебя три дня назад у моих ворот. Выглядел при этом весьма жалко и трогательно. Минхо бросил на него убийственный, испепеляющий взгляд, но внутри мгновенно сгорал от жгучего стыда. Он прекрасно помнил тот момент своего абсолютного, безоговорочного падения, свои надтреснутые, отчаянные мольбы, свой голос, сорванный в хрип. — Ой, заткнись, — пробормотал он, отворачиваясь к стене и чувствуя, как по щекам и ушам разливается предательский, горячий румянец. — Хрен тебе, — усмехнулся Крис, и в его голосе впервые за эти три дня прозвучало какое-то странное, почти братское товарищество. — Я считаю, после всего этого пройденного ада мы с тобой уже будем не только деловыми партнёрами. Это скрепляет, знаешь ли. Минхо снова хрипло рассмеялся и поморщился от резкой боли в рёбрах при каждом движении грудной клетки. — Ты хочешь стать лучшими друзьями после такого? Обмениваться открытками на Новый год? — пошутил он, и в его шутке сквозила боль и лёгкое недоумение. Кристофер скривился, как будто от внезапной зубной боли. — Это вряд ли. То, что было между нами эти три дня, не означает, что теперь ты можешь трахать Джисона в своём кабинете в рабочее время. Он всё ещё твой сотрудник и мой партнёр. Не забывай об этом. — Не волнуйся, — Минхо поёрзал на простынях, пытаясь устроиться поудобнее, и зашипел от внезапной острой боли в бедре, где красовался особенно яростный багровый след. — Я не настолько глуп, чтобы путать работу и… это. Что бы «это» ни было. — Да, но ты припëрся к нам домой, чтобы провести с ним его течку, — парировал Крис, и в его охрипшем голосе снова зазвучала знакомая лёгкая насмешка. — Это входит в стандартный набор обязанностей начальника? Все ли они лично помогают своим подчинённым пережить цикл? Минхо почувствовал, как уши наливаются жаром до состояния раскалённых углей. Он потянулся за стаканом с водой, стоявшим на тумбочке, лишь бы избежать прямого взгляда Чана. — Да, хорошо, это, возможно, было немного нетипичной управленческой ситуацией, — пробормотал он, с жадностью отпивая всё ещё прохладную воду. «Нетипичной» — это было самое мягкое и безобидное определение, которое он смог подобрать. Кристофер тяжело вздохнул и потянулся к спящему Джисону, обвивая его рукой и нежно притягивая к себе. — Думаю, тебе пора. Я не уверен, что хочу, чтобы Ханни, когда проснётся, сразу учуял здесь посторонний запах. Хотя… — он снова вздохнул, смирившись с неизбежным, — твой запах, твой ветивер, тут уже, похоже, хорошо въелся в стены и мебель. Я уже думаю, как буду ему всё это объяснять. Это будет интересный разговор. Минхо медленно, с тихим стоном, поднялся с кровати. Каждая мышца, каждое сухожилие яростно протестовало против движения. Он представил, как Кристофер потом, после пробуждения, будет ворковать над Джисоном, нежно ухаживать, поить его водой, приводить в чувства и… объяснять. Объяснять его, Минхо, присутствие. Это вызвало в нём новую, острую, ревнивую волну, смешанную со стыдом. — Неужели ты не можешь просто соврать ему? — тихо, почти шёпотом, предложил Минхо, уже натягивая штаны и стараясь не скрипеть зубами от пронзительной боли. — Сказать, что я заезжал по делам, что-то срочное обсуждали по поводу сделки, а запах случайно остался. Он ведь скоро выветрится. Кристофер на секунду оторвался от шеи Джисона, чтобы посмотреть на него с лёгким недоумением. — Думаю, нет, и всё же мне придётся сказать ему правду. Главное, чтобы он меня после этого не прибил во сне. Он хоть и выглядит мило и беззащитно, но рука у него, я тебе скажу, тяжёлая. Минхо коротко хмыкнул, с трудом натягивая свой свитер через больные плечи. — А выглядит он таким безобидным, — пробубнил он себе под нос, с трудом застёгивая ремень на талии, которая ныла от напряжения. Он в последний раз посмотрел на спящее, абсолютно безмятежное лицо Джисона, на его припухшие, алые от поцелуев губы, на длинные, тёмные ресницы. И на свежий, тёмный синяк на левом плече слишком близко к запаховой железе — его синяк, оставленный на прощание всего несколько часов назад в припадке особо жадной страсти, за что получил смачного звиздюля от Криса. Он повернулся и, не сказав больше ни слова и даже не прощаясь, заковылял к двери. Его походка была неловкой, тело ныло и протестовало против каждого шага, а в душе бушевал настоящий ураган из стыда, животного удовлетворения, растерянности и миллиона неозвученных, спутанных слов. Он вышел из спальни, прошёл по длинному, тёмному коридору, пахнущему им всеми, и, наконец, оказался на холодном, свежем, предрассветном воздухе. Дверь тихо закрылась за его спиной. Он стоял на каменных ступеньках, вдыхая чистую, морозную свежесть начинающегося утра, и с предельной ясностью понимал, что вряд ли теперь что-либо в его жизни будет таким, как прежде. Ни работа, ни он сам, ни его отношения с Джисоном. Дверь в прошлое захлопнулась. А что ждало впереди — он не знал. С того дня прошло две недели. Четырнадцать долгих, мучительных дней, которые, по идее, должны были стереть всё до основания и вернуть мир в привычное, размеренное русло. Офис после новогодних праздников был непривычно тих и спокоен, если не считать вечно шумящий бухгалтерский отдел, готовящийся к отчётному периоду. И в основном тишину нарушал лишь монотонный, убаюкивающий стук клавиатур, приглушённые, деловые голоса из переговорок и изредка — настойчивые трели стационарных телефонов. Минхо сидел в своём кабинете за стеклянной перегородкой, превратившейся вдруг в прозрачную, но непреодолимую стену, и тщетно пытался сосредоточиться на очередном отчёте. Цифры плясали и расплывались перед глазами, упрямо отказываясь складываться в осмысленные, логичные строки. Его взгляд, предательский и неконтролируемый, раз за разом самопроизвольно соскальзывал туда, за стекло, к строгому, минималистичному столу, за которым сидел Хан Джисон. Он выглядел абсолютно так же, как и до всех праздников, до того кошмарного и прекрасного безумия. Безупречно аккуратный, одетый в тёмный костюм, собранный и сосредоточенный. Его пальцы быстро и уверенно летали по клавиатуре, иногда он откидывался на спинку кресла, чтобы сделать неторопливый глоток кофе или потянуться, снимая напряжение с мышц, и его лицо при этом оставалось абсолютно спокойным и непроницаемым. Милый, солнечный и совершенно безобидный. Идеальный, образцовый сотрудник. И каждый раз, глядя на него, на эту картину невозмутимой нормальности, Минхо чувствовал, как по его спине пробегает судорога от нахлынувших воспоминаний, которые рисовали в его сознании извращённо прекрасные картинки и воспроизводили неприлично громкие, сладостные звуки, заставлявшие дыхание сбиваться, а тело — гореть вновь. Минхо с силой тёр виски, пытаясь прогнать наваждение, вогнать себя в рабочее состояние. Он прикладывал неимоверные усилия, чтобы не смотреть на него буквально каждые пять минут, но это было выше его сил. Он ловил себя на том, что замирал, заслышав его смех в общем зале, вздрагивал от звука его шагов, приближающихся к его кабинету. Он стал пленником собственных обострившихся ощущений, заложником тех трёх дней, которые превратили его из уверенного начальника в… пятнадцатилетнего юнца с крашем за соседней партой, не способного связать и двух слов. И в один совершенно обычный, ничем не примечательный день дверь его кабинета тихо открылась, впуская Джисона, который вошёл без стука. Он обернулся, щёлкнул замком, закрывая дверь, и опустил жалюзи на стеклянных стенах, отсекая кабинет от внешнего мира. Минхо резко, почти испуганно поднял голову от бумаг и почувствовал себя в ловушке, в клетке из собственных желаний и страхов, а его сердце заколотилось где-то в горле. — Что-то случилось? — его голос прозвучал как-то неестественно хрипло, выдав все его разбушевавшиеся нервы. Он пытался вжаться в кресло, сделать вид, что он полностью спокоен, что он всё ещё что-то контролирует в этой ситуации. Джисон не ответил. Он молча, с невозмутимым видом подошёл к его столу, развернулся к нему спиной, демонстрируя идеальную линию плеч. И затем, совершенно бесцеремонно, сбросил с себя пиджак, бросив его на ближайший стул, а после, расстегнув несколько верхних пуговиц, стянул с плеч и белую офисную рубашку. Минхо аж подавился воздухом. Его взгляд, против его воли, прилип к обнажённой, гладкой спине сотрудника, к тонкой, хрупкой на вид талии, которую туго обтягивал корректирующий корсет. Он видел каждый изгиб, каждую линию лопаток, плеч, спинных мышц, помнил вкус этой кожи на языке… — Поправь, пожалуйста, — сказал Джисон, прерывая его безмолвное, жадное изучение, и его голос звучал на удивление совершенно спокойно, ровно и буднично, как если бы он просил передать степлер. — Он у меня немного расстегнулся сзади, и меня это жутко беспокоит. Мешает сосредоточиться. Мозг Минхо с трудом, с перегрузкой обрабатывал информацию. Во-первых, «поправь». «Ты», а не «Вы» или «господин Ли». Во-вторых, эта абсолютно немыслимая, шокирующая откровенность. Он стоял здесь, в его кабинете, среди документов и строгих линий, с обнажённой до пояса спиной, как будто так и надо, как само собой разумеющееся. — Ты серьёзно? — выдавил наконец Минхо, чувствуя, как по его собственному телу разливается горячая, густая волна, сжимая горло и затуманивая разум. — А что такого? — Джисон обернул голову через плечо, и в глубине его тёмных, казалось бы, невинных глаз мелькнула хитрая, дразнящая усмешка. — Не чужие же люди, в конце концов. Застегни, пожалуйста, верхние крючки, они чешутся, а я не могу дотянуться. «Не чужие люди.» Действительно. Минхо тяжело, сдавленно вздохнул, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а все его жалкие попытки сохранить хоть каплю профессионального душевного равновесия уверенно распадаются в прах. — Да ничего… — пробормотал он, почти беззвучно, и медленно поднялся с места, чувствуя, как дрожат его колени. Он сделал шаг вперёд, навстречу своей пытке и своему блаженству, протянув руку к коже, которая так и манила его своей теплотой и памятью. Его пальцы, к его собственному ужасу предательски дрожали. Он взялся за крючки, и его кончики пальцев на мгновение коснулись тёплой кожи спины. Джисон вздрогнул — или это ему показалось? — и Минхо замер, задержав дыхание, чувствуя, как по его венам разливается запретный жар, сжигающий все остатки разума. Он сделал резкое, отрывистое движение, застегнул один крючок, потом следующий. Его взгляд не отрывался от этой манящей, гибкой талии, от рёбер, проступающих под кожей, от тёмных ремней корсета, впивающихся в плоть и оставляющих розоватые следы. Ему жутко хотелось разорвать эту проклятую штуку, провести пальцами по каждому следу, который она оставила, прижать к этой коже свои ладони и ощутить её живое тепло без всяких преград. Но он резко отстранился, словно обжёгшись о саму реальность, и почти побежал назад, за свой стол, снова пытаясь найти спасение в дистанции, в статусе, в тщетной попытке вернуть себе роль начальника. — Доволен? — его голос прозвучал неожиданно грубо и, наверное, даже враждебно в единственной жалкой защите, которую он смог найти. — Да, спасибо, — абсолютно спокойно, даже легкомысленно ответил Джисон, натягивая рубашку. Минхо смотрел, как белая ткань медленно скрывает ту самую кожу, как ловкие пальцы застёгивают пуговицы одну за другой, возвращая ему образ порядочного, собранного сотрудника. Образ, который теперь был самой изощрённой, дьявольской ложью из всех возможных. Внутри Минхо бушевала настоящая буря. Возбуждение, ярость, растерянность, глубокая, щемящая тоска — всё смешалось в один тугой клубок. Он чувствовал себя абсолютно обнажённым, разоблачённым, пойманным в ловушку собственных желаний. — Зачем ты вообще носишь этот корсет? — спросил он, чтобы разрядить невыносимое, сковывающее напряжение. — Для здоровой спины, — Джисон пожал плечами, поправляя воротник с невинным видом. — Работа у меня сидячая, знаешь ли. Не хотелось бы с больной спиной уходить потом в декрет. «Уходить куда?» Он против воли поморщился, представив себе его округлый, упругий живот, другую жизнь внутри, полное и безоговорочное принадлежение Кристоферу. Мысль была острой, невыносимо горькой. А как же он? Что останется ему? Но вслух он сказал другое, пряча свою боль за маской практичности. — Ты мог бы носить что-то более удобное, чем этот душащий корсет, — пробормотал он, отводя взгляд в сторону, к безопасным бумагам. И тогда Джисон обернулся к нему полностью. Его глаза, обычно такие ясные, теперь блестели озорным, опасным огоньком. — Например, твои руки? Минхо резко вскинул на него взгляд. Его рот открылся от немого, абсолютного шока. Да как он посмел так нагло издеваться над его расшатанной психикой?! — Не смей так шутить! — его голос сорвался на высокий, истеричный крик, в котором было куда больше паники и смущения, чем настоящего гнева, а по его щекам разливался жгучий румянец. Джисон лишь широко, победно улыбнулся и накинул пиджак, завершая образ. Минхо сидел, как парализованный, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, а горячая кровь стучит в висках. Эта шутка с явным намёком разожгла в нём тлеющее под пеплом приличия желание, которое он пытался так яростно затоптать. Он резко отвернулся к окну, нервно проводя рукой по затылку, безжалостно разрушая идеальную укладку. Он пытался совладать с прерывистым дыханием и бешеным, неукротимым стуком сердца. — Не переживайте, господин Ли, — голос Джисона снова прозвучал с другой стороны стола — чистый, ровный, официальный, но с лёгкой, едва уловимой язвительной ноткой, вонзающейся прямо в сердце. — О тех трёх днях никто и никогда не узнает. Ваша репутация в полной безопасности. Минхо замер. Слова, такие простые и такие двусмысленные, повисли в воздухе, наполняя его электричеством. Они снова вернулись к своим ролям — начальник и подчинённый, разделённые столом и субординацией. Вот только теперь между ними лежала целая пропасть из общего, немыслимого, грешного опыта. И Джисон только что прошёлся по самому краю этой пропасти, играючи балансируя и наслаждаясь его смятением. Минхо нервно, сдавленно прокашлялся, пытаясь вернуть себе хоть каплю утраченного достоинства и контроля. — Очень на это надеюсь, — выдавил он из себя. Джисон в последний раз легко кивнул. Его улыбка была загадочной и невыносимо соблазнительной. Затем он развернулся на каблуках и вышел из кабинета так же, как и появился, оставив после себя лишь густой шлейф нервозности и напряжения. Минхо продолжал сидеть, уставившись в закрытую дверь, словно ожидая, что она снова откроется. «Засранец, мать твою…» Он почти на физическом уровне ощущал жгучее желание вскочить, догнать его, затолкать в первый же пустой кабинет или подсобку и доказать ему, что шутки шутками, а игра с огнём имеет свои последствия. Но он лишь шумно вздохнул и поднялся с места, чтобы налить себе стакан ледяной воды вместо обжигающего кофе. Ибо его трезвый, ещё не до конца убитый разум понимал, что в этой игре последствия, скорее всего, будут у него самого, а не у того, кто только что вышел за дверь с такой лёгкой, вызывающей улыбкой. Оставшуюся часть дня Минхо провёл в состоянии перманентно изматывающего напряжения. Он честно пытался вникнуть в колонки цифр в отчётах, односложно отвечал на электронные письма, ставил размашистые подписи на документах. Но всё это было лишь жалкой попыткой занять свой разум, в то время как всё его существо было приковано к совершенно иному объекту, что сидел по ту сторону стеклянной стены. Его навязчивые, порочные мысли, словно заезженная пластинка, снова и снова возвращались к тому, что произошло. К обнажённой, гладкой спине, подсвеченной мягким светом ламп, к тонкой талии, стянутой чёрным корсетом, к дрожи в его собственных, обычно твёрдых пальцах, когда он прикасался к той тёплой коже. Он был абсолютно уверен, что Джисон сделал это специально. Это был продуманный, изощрённый ход в их новой, странной игре: подойти, молча раздеться, продемонстрировать свою уязвимость и свою власть над ним одновременно. Слова «Например, твои руки?» звенели в его ушах, как навязчивый мотив, не давая покоя и разжигая внутри огненную бурю. Он понимал, что Джисон лишь дразнился и играл с ним, наслаждаясь его замешательством. Но его тупая, неотёсанная сущность альфы, разбуженная и разъярённая теми тремя днями, уже подняла свою голову, требуя не намёков, а ясного ответа и немедленных, решительных действий. Когда рабочий день официально подошёл к концу, офис стал постепенно пустеть. Сотрудники один за другим покидали свои места, их голоса исчезали. Но Джисон оставался. Он сидел за своим столом, склонившись над клавиатурой, его профиль в последних лучах заходящего солнца был сосредоточен и серьёзен. Минхо наблюдал за ним украдкой. Его взгляд снова и снова сползал к той линии талии, которую, как он теперь знал, туго обхватывал чёрный корсет. Он прикусил губу почти до крови, слишком живо представляя, как бы он снял его своими зубами, как бы проводил губами по каждой полоске на коже, слыша его прерывистый, сдавленный вздох. И тогда, словно уловив его мысли, Джисон поднялся, взяв со стола аккуратную папку, и направился прямиком в его кабинет. Минхо почувствовал, как у него резко перехватило дыхание, а ладони моментально стали влажными. Джисон вошёл в кабинет без стука, и взгляд Минхо сразу же против его воли скользнул вниз, к его талии, ища взглядом очертания ненавистного корсета. — Что-то случилось? — с долей неподдельной паники произнёс Минхо. — Почему у меня должно что-то случиться? — Джисон мягко, почти невинно улыбнулся, и в глубине его тёмных глаз плескалась живая усмешка. — Ты задаёшь мне этот вопрос уже второй раз за сегодня. Ты чего-то ждёшь? Он положил папку с бумагами на край стола перед Минхо. Тот тяжело, сдавленно вздохнул, пытаясь утихомирить бешеный гул в ушах и безумный стук сердца, и взял документы. Он пробежался по строчкам взглядом, но слова плясали и сливались в одно сплошное, бессмысленное пятно. Все его чувства были сосредоточены на человеке напротив, на том, как тонкая ткань рубашки ложится на его грудь, на памяти о той коже, что скрывается под ней. — Просто хочу убедиться, что всё в порядке, — пробормотал Минхо, всё ещё уставившись в бесполезные бумаги и делая вид, что вчитывается в текст договора. — Или снова хочешь потрогать меня? — голос Джисона прозвучал так же невинно, но с такой убийственной, вышибающей последние мозги прямотой, что у Минхо потемнело в глазах. Минхо резко оторвался от документов, уставившись на него широко раскрытыми глазами. Кровь бросилась в лицо, заливая щёки и уши густым, стыдливым румянцем, а его губы сжались в тонкую, белую от напряжения полоску. — С чего ты вдруг так решил? — он попытался вложить в голос хоть каплю строгости, но получилось не очень. — Мне Чан всё рассказал, — Джисон произнёс это совершенно спокойно, будто обсуждал погоду. — Во всех, даже самых мельчайших и пикантных подробностях. Обо всём, что было в те три дня. И про то видео, которое он тебе тогда отправил. Я бы ему руки за это оторвал, честно говоря, но они ему ещё нужны. Глаза Минхо расширились до предела. Мир на мгновение поплыл. Он представил себе Кристофера, рассказывающего обо всём этом — о его унижении, его мольбах у ворот, его почти животной, неконтролируемой страсти. Жгучий стыд взорвался у него изнутри, сжигая всё на своём пути. — Твою ж мать… — выдохнул он, чувствуя, как окончательно и бесповоротно почва уходит из-под ног, а пол кабинета начинает крениться. — Скажи мне, пожалуйста, — Джисон сделал небольшой, но уверенный шаг вперёд, и его голос стал чуть тише, но в разы проникновеннее, — в течение скольких секунд ты возьмёшь меня на этом самом столе после того, как я сейчас сниму с шеи этот дурацкий пластырь, скрывающий мой запах? Кажется, воздух перестал поступать в лёгкие. Минхо замер, парализованный, а его взгляд впился в место, где на шее Джисона был наклеен пластырь телесного цвета — последний барьер, сдерживающий источник его одержимости. Его пальцы непроизвольно до хруста сжались в кулаки, а по всему телу пробежал электрический заряд. — Не больше, чем за одну секунду, — вырвалось у него сиплым шёпотом. — Я ведь потом всё Чану расскажу, — Джисон произнёс это ещё тише. В его глазах плясали самые настоящие чёртики, показывающие язык и наслаждающиеся его мучениями. Это стало последней каплей, переполнившей чашу его самообладания. С оглушительным грохотом он отодвинул кресло и поднялся на ноги. Вся его выдержка, всё его достоинство рухнули в одно мгновение. Он медленно начал приближаться к Джисону. Его инстинкты неистово ревели внутри, требуя крови и плоти. — Не посмеешь, — его голос был низким, хриплым от пока ещё сдерживаемого, но уже готового вырваться наружу желания. — Ладно, — Джисон сделал вид, что поворачивается к выходу, играя в опасную игру. — Я, кажется, закончил на сегодня. Поэтому пойду-ка я домой. Но он не успел сделать и шага, потому что рука Минхо молниеносно, с железной хваткой сомкнулась на его локте, приковывая его к месту. — Подожди, — контроль Минхо медленно, но очень верно испарялся. Минхо приблизился вплотную и навис над ним, загораживая собой свет, погружая их в интимный полумрак. Его взгляд был прикован к тому самому пластырю на шее Джисона, который дразнил и манил, призывая сорвать себя. — Сними этот чёртов пластырь, — он уже начинал рычать. — Сам сними, — с вызывающей усмешкой произнёс Джисон, глядя ему прямо в глаза. Минхо более не мог держать себя в руках. Он резко дёрнул свободной рукой и сорвал пластырь с его шеи, отбросив его прочь. И мир взорвался разноцветными искрами. Чистый, более ничем не сдерживаемый аромат ландышей ударил ему в ноздри, а затем прямиком в мозг, отключая все центры контроля. Минхо шумно вздохнул, а затем, не в силах более сопротивляться, уткнулся лицом в его шею, с жадностью вдыхая в себя этот опьяняющий запах, как наркотик. — Легче? — довольно проговорил Джисон, чувствуя, как дрожит альфа перед ним. В ответ Минхо лишь несдержанно застонал, прижимаясь горячими губами к его коже. Он закрыл глаза, полностью отдаваясь ощущениям, утопая в них. Его язык провёл по обнажённой, нежной шее, ощущая привкус кожи, чувствуя, как под ней учащённо бьётся жилка, к которой он был так невероятно близок все те три дня. Его губы принялись покрывать её жадными, влажными поцелуями, а руки опустились на его талию, сминая ткань одежды, пытаясь ощутить те самые ремни корсета. — Боже, да... — его вело, он был как ослепший моряк в непроглядном тумане, из которого его вёл только этот запах ландышей и тепло тела Джисона. — Иди сюда ко мне. — И он притянул к себе Джисона с рассеявшейся по воздуху силой воли, которая не оставляла места для сопротивления. Хрупкий, искусственно выстроенный мирок профессиональной субординации, что он с таким трудом пытался восстановить за эти две недели, рухнул в одно мгновение, рассыпаясь как карточный домик под порывом урагана. Больше не осталось ни стеклянных стен, ни статусов, ни правил. Документы, аккуратно разложенные на столе, с тихим шелестом полетели на пол, подобно испуганным белым птицам. Папки с контрактами, отчёты, деловые письма на бланках с логотипом — всё смешалось в хаотичную, бесформенную груду под их ногами. Было совершенно плевать, что потом, в свете утра, всё это будет не разобрать. Рабочий стол, символ его власти и контроля, теперь служил совсем иным, куда более насущным целям. Воздух в кабинете стал густым, тяжёлым, обжигающе горячим, пропитанным смесью возбуждения двух тел, двумя запахами, наконец-то сплетшимися воедино без помех. Минхо наконец-то исполнял все те желания, что крутились в его воспалённом сознании весь этот бесконечный день: он рвал ненавистный корсет зубами и руками, слыша хлопок лопающихся швов, выцеловывал влажные, жадные дорожки поцелуев, блуждавших по каждому сантиметру тела Джисона, пока пальцы омеги впивались в его волосы, то сжимая, то ослабляя хватку, а собственное дыхание Джисона становилось всё тяжелее, прерывистее, громче. Минхо совершал благоговейное, неистовое поклонение телу омеги. На этот раз Кристофера не было рядом, не было его оценивающего взгляда, его права собственности. А потому он мог не спеша, с трепетом изучать губы Джисона, сминая их своими, ощущая их вкус и мягкость. Его руки, грубые и нежные одновременно, вновь и вновь исследовали каждый знакомый и такой новый изгиб, каждую линию, кажущуюся такой нереальной, такой хрупкой и такой могущественной. Это была не животная, слепая страсть. Это было особое наслаждение каждым вздохом, каждым стоном, вырывающимся из груди, каждым микроскопическим движением, каждой драгоценной секундой, созданной и принадлежащей только им двоим, наедине, в этом мире, где существовали лишь они. После акта исступлённого поклонения совершенному телу омеги Минхо, не в силах отпустить его даже на мгновение, подхватил его на руки, словно бесценную ношу, опустился в своё кресло и уложил Джисона на своей груди, прижимая к себе так крепко, будто пытался вобрать его в себя. Он уткнулся носом в его шею, продолжая глубоко, с наслаждением вдыхать его опьяняющий запах и оставлять почти невесомые поцелуи на влажной коже, и стал размеренно, успокаивающе гладить рукой по его спине, ощущая под ладонью каждую дрожь. Он слушал, как выравнивается и успокаивается дыхание омеги, и чувствовал, как их сердца, ещё недавно бешено колотившиеся в унисон, теперь бились в одном, умиротворённом ритме. Джисон обнимал его в ответ, и его пальцы бессознательно вцепились в ткань его рубашки, цепко и доверчиво. Они так просидели в интимной, идиллической тишине, может быть, минут пятнадцать, а может, целую вечность, пока Джисон не зашевелился, приподнялся, а затем, скользнув с его колен, и вовсе сполз с Минхо, разрывая этот хрупкий, временный союз. — Я, наверное, поеду домой, — неожиданно, с для Минхо произнёс Джисон. Он прошёл к центру кабинета, где на полу лежала живописная кучка из небрежно сброшенной одежды и его чёрный, безнадёжно разорванный корсет, а Минхо провожал его тоскливым, потерянным взглядом, чувствуя, как внутри всё сжимается от холода. — Подожди, — его голос прозвучал почти умоляюще, выдавая всю его беспомощность. — Чего? — Джисон уже натягивал боксеры, даже не обернувшись, демонстрируя спину, которую Минхо только что покрывал поцелуями. Взгляд Минхо скользнул по его стройным, идеальным ногам, по гибкому изгибу спины, когда он наклонялся за брюками. Невыносимо больно было видеть, как он уходит, превращаясь обратно в недосягаемую картинку. — Ты будешь добираться до дома сам? — он едва узнал свой собственный голос, сорванный от желания и тщетной попытки его удержать. — Крис выделил мне машину на время своего отъезда, — спокойно и ровно ответил Джисон, застёгивая ширинку. Минхо лишь с грустью кивнул и с неохотой отвернулся к окну, давая ему одеться и делая вид, что наблюдает за огнями города. Каждый звук шуршащей ткани был для него изощрённой пыткой. Он не хотел, чтобы тот уходил. Он хотел прижать его к себе снова, вцепиться, впечатать в себя, срастись с ним воедино, чтобы больше никогда не разлучаться. — Хорошо, — он выдохнул с нескрываемым, горьким разочарованием в голосе. — Ты как будто расстроен, — Джисон, уже полностью одетый, безупречный и недосягаемый, поправлял манжеты рубашки. — Мы ведь хорошо провели время. Даже более чем. Минхо медленно повернулся к нему. Его сердце сжалось в комок от осознания, что это «хорошо» уже безвозвратно закончилось и что сейчас он уйдёт, и до завтрашнего утра, до следующей недели, до вечности он не сможет к нему прикоснуться, если вообще сможет дожить до этого завтра с этой ноющей, рвущей душу на части болью в груди. — Да, хорошо, — он выдавил из себя, стараясь, чтобы голос не дрогнул и выдал всю ту бурю отчаяния и бессилия, что разрасталась внутри него, как чёрная дыра. Он снова отвернулся, уставившись в глухую стену, но видел перед собой только его тело — то, что он успел изучить, исходить вдоль и поперёк, вкусить изнутри, пометить своей страстью. Он прикусил губу до крови и вцепился пальцами в край кресла так, что кожа побелела, чтобы не совершить новой, непоправимой глупости и упасть перед ним на колени. — Ты же придёшь завтра на работу как обычно? — наконец выдавил он, пытаясь переключиться на другую, безопасную тему и хоть как-то вернуть себе жалкую роль начальника, за которой можно было спрятаться. — А можно не приду? — Джисон выпрямился во весь рост и посмотрел на него чистым, почти невинным, пронзительным взглядом. Минхо вновь посмотрел на Джисона, и на его лице появилась неподдельная растерянность. — Что? Почему? — спросил он, а собственное сердце провалилось куда-то в пятки, в самый низ, от одной лишь мысли, что он не увидит его завтра, что этот день станет пустым и бессмысленным. — Хочу сходить ко врачу. Я ведь не просто так сегодня днём говорил о декрете, — Джисон произнёс это легко, непринуждённо, как о чём-то само собой разумеющемся, давно решённом. — Чан хочет сделать мне официальное предложение. Всё обсудили. Ты ведь прекрасно знаешь, что обычно влечёт за собой медовый месяц после свадьбы? — он мягко улыбнулся, но в улыбке этой не было особой радости. Мир замер, а затем рухнул на него всей своей тяжестью. Слишком много информации, сопровождавшейся слишком жестоким ударом. Чан, — имя, что Минхо сейчас ненавидел всеми фибрами души, — врач, предложение, свадьба, декрет. И Джисон говорил об этом так буднично и спокойно, будто делился планами на выходные, а не рубил последнюю нить, соединяющую их. Глаза Минхо резко потускнели, в них погас последний огонёк. — Так ты всё-таки будешь ему принадлежать? Теперь официально? — это прозвучало глухо, как обвинение, полное горечи и боли. — Прости, Минхо, — лицо Джисона оставалось спокойным, но в глубине его тёмных глаз промелькнула быстрая, как тень, искренняя грусть. — Но с ним я уже несколько лет, у его семьи высокий статус, связи, возможности. Да и… Не могу я быть с тобой, потому что тогда мне придётся уволиться отсюда. А я не хочу терять эту работу. Она мне нравится. Губы Минхо предательски задрожали. Он отвел взгляд в сторону, не в силах больше выдерживать его прямой, честный взгляд. Он был бесконечно, до физической боли разочарован, хотя этот исход событий, конечно же, стоило ожидать. Он сдавленно вздохнул, потирая переносицу, и кивнул, заставляя себя принять этот приговор. — Конечно, — его голос звучал отстранённым. — Разумное решение. Ты сделаешь для себя правильный выбор. Джисон окинул его долгим, изучающим, проницательным взглядом, а затем произнёс чуть тише, мягче, с неожиданной нежностью: — Оденься, пожалуйста, а то замерзнешь. «Какой заботливый, блять,» — пронеслось в голове у Минхо с горькой усмешкой. Он резко и даже сердито взглянул на него, пока что-то в его груди болезненно и остро сжималось от этих простых, дурацких, таких человеческих слов. — Я не замерзну, — буркнул он, отводя взгляд, но всё же накинул на себя скомканный, теперь пропитанный их общим запахом пиджак, подчиняясь его просьбе. — Я поехал домой, Минхо, ладно? А то у охраны дома Криса будут вопросы, если я приеду слишком поздно, — он сделал шаг к двери, и каждый его шаг отдавался в сердце Минхо ледяной болью. Минхо просто молча кивнул, сжав кулаки, не в силах вымолвить и слово. Всё внутри него кричало, рвалось наружу, умоляло остаться. Хотя бы на одну ночь. Или хотя бы ещё на пять минут. На пять секунд! — Хорошо, — это было всё, что он смог выдавить из своего пересохшего горла. — Пока, — Джисон махнул рукой с лёгкостью, которая сейчас ранила больнее любого ножа, и вышел, тихо закрыв за собой дверь, и оставил Минхо в гробовой, давящей тишине, наедине с его разбитыми мыслями и несбывшимися надеждами. Минхо откинулся головой на мягкий кожанный подголовник кресла и шумно выдохнул, прикрыв глаза веками, что отяжелели от неозвученных слов. Хотелось рвать на себе волосы, биться головой о стену, кричать — делать что угодно, лишь бы заглушить эту внезапно ворвавшуюся пустоту. Ещё каких-то пять минут назад всё казалось таким идеальным, таким единственно верным. Они были вдвоём, сплетённые в одно целое, дышащие в унисон, и мир сузился до размеров этого кабинета, до соприкосновения их тел. И теперь Джисон ушёл, растворился в лифте, в ночном городе, в чужой жизни, оставив после себя лишь призрачный, дразнящий запах-напоминание и целый рой копошащихся в голове мыслей, которые уверенно разъедали его сознание в труху. Он чувствовал себя абсолютно выпотрошенным до самой глубины острыми лезвиями противоречивых, невыносимых чувств. Безжалостное одиночество уже подбиралось к нему, принимаясь методично доедать его кости, обгладывать душу в этом большом кабинете, который ещё секунду назад был наполнен до самых краёв их смешанными запахами — ветивера и ландышей, — глухими стонами, сдавленными вздохами и тихим, счастливым хихиканьем Джисона, звучавшим теперь как эхо из другого измерения. И в горьком, пронзительном озарении, пришедшем вместе с болью, он осознал: брать омегу на работу было его самой роковой ошибкой. И совершенно точно не потому, что тот плохо работал — нет, Джисон был блестящим специалистом. А потому, что Минхо почувствовал к нему слишком — и даже чересчур — много. Он впустил в свою железную крепость не просто сотрудника, а живой хаос, солнечное затмение, прекрасную болезнь, против которой не было иммунитета. И теперь расплачивался за эту слабость сковывающим в тиски душу одиночеством и тикающей в висках болью невозможности. На следующий день Джисон действительно не появился. Нервничал ли Минхо? Это было слишком слабо сказано. Он чувствовал себя так, будто его внутренности медленно, с хрустом выворачивают наизнанку раскалёнными тисками слепой тревоги. Каждая минута тянулась мучительно, болезненно долго, каждый украдкой брошенный взгляд на пустое, аккуратное рабочее место через прозрачную стеклянную перегородку отзывался острой, колющей болью где-то глубоко под рёбрами, в самом сердце. Он потом сам, словно одержимый, набрал его номер с телефона на столе, отметив для самого себя, что действует под жалким предлогом «уточнить результаты обследования». Каких, нахрен, результатов? Это был позорно прозрачный, как то самое стекло, повод. Он просто отчаянно хотел услышать его голос и убедиться, что он ещё существует. — Какие у тебя результаты? — его собственный голос прозвучал сипло, едва Джисон ответил на звонок, выдав всю его нервозность. — Всё хорошо, — ответил тот, и в его ровном, спокойном тоне не было ни тени смущения, ни капли волнения, лишь лёгкая, бытовая усталость от беготни по бесконечным кабинетам врачей. Минхо закрыл глаза, делая глубокий, шумный вдох. Он ясно представлял себе его лицо в этот момент — спокойное, умиротворённое, может, даже слегка улыбающееся этому абсурдному звонку. — Хорошо. Тогда приходи завтра на работу как обычно, — он почти бросил трубку, не дожидаясь ответа, не сказав «до свидания». Потому что до смерти боялся, что следующей его фразой, сорвавшейся с губ, станет нечто непоправимо низкое, унизительное, умоляющее: «Приди. Сейчас же. Сию секунду. Приди ко мне. Мне нужно тебя видеть». И на следующий день Джисон пришёл. Но пока что лишь в его кабинет, постучав и войдя с тем же невинным видом. Но и этого, этого одного его присутствия, было более чем достаточно, чтобы воздух вокруг снова загустел, наполнился электричеством и выдавал с головой его нервозность, его лихорадочное возбуждение. — Ты какой-то нервный, Минхо, — констатировал Джисон, оглядывая его с лёгкой улыбкой. Его пальцы, ловкие и уверенные, вдруг легли на напряжённые плечи альфы, принявшись мягко, но настойчиво разминать затвердевшие от стресса мышцы. Минхо не был нервным. Он просто… сходил с ума. Он сгорал заживо. Он до мозга костей, до каждой клетки хотел, чтобы все эти анализы, все эти походы к врачу, все эти разговоры о будущем Джисон совершал ради него. Чтобы его будущее, его тело, его возможный декрет — всё это было его, Минхо, заботой, его головной болью, его правом и его величайшей наградой. Он прикусил губу до боли, подавляя низкий стон, когда умелые, знающие пальцы принялись прорабатывать узлы напряжения на его шее и плечах. Прикосновения были одновременно нежными и уверенными, знающими, где и как нажать, чтобы размягчить и заставить расслабиться. И у Минхо снова, с неудержимой силой, возникло желание схватить его, посадить к себе на колени, как дорогую, хрупкую куклу, прижать к своей груди, вдохнуть его запах и никогда больше не отпускать. — Я всегда такой, — буркнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал и не выдавал бурю внутри него. — Врёшь, Минхо, — Джисон наклонился ниже, и его губы оказались опасно, порочно близко к его уху, а тёплое дыхание коснулось кожи, заставляя её покрыться мурашками. — Я уже выучил тебя за этот год, как свои пять пальцев. Давай, не упрямься, рассказывай, что у тебя там болит? «Болит душа, потому что ты не мой и никогда не будешь моим. Болит сердце, потому что оно разорвано на части между желанием и невозможностью. Чешутся руки, потому что хочется держать тебя в них, а не эти ёбаные, никчёмные бумажки на подпись. Ноет член, потому что хочется засадить свой узел тебе по самую матку, чтобы ты навсегда забыл имя другого альфы.» Но Минхо, слабая его часть, всё ещё хотела немного пожить целым и здоровым, не раздавленным окончательно, поэтому он сказал иначе, выбрав самое простое и очевидное. — Мышечное напряжение, — выдавил он, и его голос прозвучал неестественно глухо, проваливаясь куда-то вглубь. — Покажи, где конкретно, — последовало беззастенчивое, обманчиво простое предложение. И это была его роковая ошибка. Потому что Минхо, не думая о последствиях, о стеклянной стене, офисном этикете, о Кристофере и о своём собственном достоинстве, схватил его запястье и опустил его руку себе на пах — туда, где под тканью брюк скрывалось твёрдое, недвусмысленное доказательство его самого главного «мышечного напряжения». Он ожидал, что Джисон отпрянет, смутится, отшвырнёт его руку. Но это был Джисон, и ему, казалось, было плевать на условности, на приличия, на саму возможность быть увиденным. Его пальцы не дрогнули и не отдëрнулись, а, напротив, он растопырил их и медленно, намеренно, с демонстративной нежностью провёл всей ладонью по всей длине его члена поверх ткани брюк. Жест был настолько откровенным и таким порочным, что у Минхо моментально, нагло перехватило дыхание, а в глазах потемнело. — Вот так? Здесь болит? — Джисон поднял на него взгляд снизу вверх, и его глаза сияли колким, вызывающим огнём, а его губы, влажные и соблазнительные, были так близко, что Минхо мог чувствовать их тепло на своей коже, почти ощущать их вкус. Минхо резко, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Один неверный, случайный взгляд кого-то из сотрудников через стеклянную стену — и его безупречная репутация, его карьера, всё, что он строил годами, полетело бы в тартарары. Но в этот момент всё это не имело для него ровно никакого значения. Весь мир сузился до прикосновения руки Джисона и его вызывающего, обещающего адский рай взгляда. — Ты слишком хорошо знаешь, где именно болит, — прохрипел Минхо, его голос дрожал и срывался от еле сдерживаемого желания, рвущегося наружу. Джисон нагло, победно ухмыльнулся, обнажив ровные зубы, и придвинулся ещё ближе, чтобы проговорить следующую фразу прямо ему в ухо шёпотом: — Могу помочь после окончания рабочего дня. Ты ведь мне заплатишь сверхурочные за переработку? «Я заплачу тебе всё. Сколько захочешь. Чем угодно. Мою душу, мою жизнь, последнюю рубашку. Всё, что есть.» — Ты уже слишком много себе позволяешь, — его собственный шёпот был низким, полным неподдельной угрозы и восхищения одновременно. — И слишком хорошо знаешь цену своей наглости. Ты играешь с огнём, Джисон. Его свободная рука, будто сама по себе, скользнула во внутренний карман пиджака и извлекла оттуда ключ от его квартиры — его личной, неприкосновенной территории. Он положил его на край стола со звенящим в гробовой тишине кабинета щелчком, словно бросая кости на игровом столе. — Переработка, — выдохнул он, впиваясь в него взглядом, — начинается ровно в девять. И если опоздаешь даже на минуту, я тебя не пущу. Он безбожно лгал. Он бы пустил его в любое время дня и ночи, под проливной дождь и в метель, в любом состоянии, пьяным, трезвым, злым, нежным. Он бы ждал его у двери, как самый верный пёс, терзаясь надеждой и страхом. Джисон лишь коротко хмыкнул, и его глаза, блеснули азартом. Он взял ключ, его пальцы уверенно сомкнулись вокруг металла, затем он выпрямился во весь рост и, бросив на Минхо последний, многообещающий, дьявольский взгляд, развернулся и вышел из кабинета. Его походка, плавная и уверенная, показалась Минхо невероятно соблазнительной и манящей, а в каждом движении был намёк на предстоящую ночь. Минхо горел, как подросток, впервые познавший влечение к объекту своего воздыхания. Его сердцу был полный пиздец, оно трепетало и рвалось из груди. Но и хуй с ним, со всем этим — со здравым смыслом, с опасениями, с будущим. Он схватил свой телефон, его пальцы дрожали, но он чётко набрал сообщение и скинул Джисону точный адрес своего дома, без лишних слов или намёков. Ну, что ж. Теперь Джисон придёт к нему — уже не в офис, не на нейтральную территорию, а домой. И что будет дальше — Минхо боялся даже предполагать, но от этой мысли всё его существо трепетало в предвкушении. Оставшиеся до конца рабочего дня часы превратились в самую изощрённую, выматывающую пытку, какую только можно было себе представить. Минхо честно, с усилием воли пытался сосредоточиться на цифрах в отчётах, на графиках, но все его мысли уже были там, далеко за стенами офиса — в его собственной квартире, в полумраке его спальни. Он представлял себе его приход, звук ключа в замке, его шаги в прихожей, его запах ландышей, наполняющий собой всё пространство, вытесняющий даже его собственный, доминантный ветивер. Он представлял его прикосновения, создаваемые его ловкими и уверенными пальцами. Предвкушение и нетерпение разъедали его изнутри, заставляя сердце бешено колотиться где-то в горле, а ладони — становиться влажными. С этим живым огнём в крови, пылающим под кожей, он еле-еле дождался окончания рабочего дня. Он сорвался с места, как ошпаренный, схватив дипломат, накинул пальто на плечи и почти побежал к лифту, не глядя по сторонам. Проходя мимо всё ещё занятого стола Джисона, он мельком, краем глаза заметил, что тот неспешно, с невозмутимым видом собирает вещи, как будто ничего не произошло, как будто не было никакого договора. Искушение подождать его на парковке, загнать в свою машину и довезти самому, было едва ли преодолимым, физически ощутимым зудом под кожей. Но он знал себя слишком хорошо. Они бы не доехали. Он бы не выдержал и двадцати минут дороги, набросился бы на него прямо в салоне, запачкав кожаную обивку, не думая ни о чём. Стиснув зубы и сжав кулаки, Минхо сел в свой автомобиль и рванул с парковки с визгом шин. Он мчался по вечерним улицам, пытаясь заглушить рёв инстинктов громкой, агрессивной музыкой, но это мало помогало — ритм лишь бился в такт его бешеному пульсу, усиливая и без того невыносимое напряжение. Он ворвался в свою квартиру, захлопнув дверь за спиной, за двадцать минут до назначенного времени. Он бросил пальто на диван, не попав, и оно сползло на пол. Следом полетел дипломат, рассыпая бумаги. Он подошёл к огромному панорамному окну, почти вцепившись пальцами в холодное стекло. Город внизу сиял мириадами бездушных огней, абсолютно безразличный к той внутренней буре, что бушевала в нём. Его пальцы нервно, беспрестанно отбивали дробь по стеклу, выдавая его нетерпение. Часы на каминной полке тикали невыносимо громко, мерно, как молот судьи, отсчитывая последние секунды до его частного апокалипсиса или его величайшего триумфа — он уже и сам не знал, чего ждёт. Он не знал, чего хочет больше — чтобы Джисон постучал в дверь прямо сейчас, сию секунду, чтобы этот мучительный паралич ожидания наконец закончился, или чтобы эта пытка неопределённостью длилась вечно. Чтобы этот единственный, хрупкий, пограничный момент — момент прямо перед тем, как всё изменится окончательно, бесповоротно и навсегда, — никогда не заканчивался, оставив его в этом сладком, томительном, разрушающем предвкушении. Он увидел, как к подъезду плавно подкатило очередное такси, и его пальцы непроизвольно впились в ладони. Но на этот раз из машины вышел Джисон. Сердце Минхо, уже и так бешено колотившееся в груди, как в предсмертных судорогах, пропустило удар, замерло в пустоте, а затем рванулось в бешеной, неистовой скачке, отдаваясь оглушительным гулом в ушах. — Блять. Он мгновенно отпрянул от окна, как будто его подглядывание могли заметить все вокруг. Это было глупо и иррационально, но он чувствовал себя пойманным за чем-то постыдным. Он провёл дрожащей рукой по лицу, пытаясь стереть с него выражение нетерпеливого, влюблённого щенка, вертящего хвостом у двери. «Хватит вести себя как последний школьник, Минхо. Возьми себя в руки!» — прошипел он сам себе, уже в который раз за этот вечер. Но увещевания не помогали. Он не помнил, когда последний раз ждал кого-либо с таким трепетным, сжирающим изнутри нетерпением. Неожиданно резкий, пронзительный звонок домофона разорвал гнетущую тишину квартиры. Минхо аж вздрогнул всем телом. Он почти побежал к панели, его палец замер на мгновение, прежде чем нажать на кнопку видеоглазка, и тогда он увидел небольшое, зернистое чёрно-белое изображение: Джисон стоял внизу, слегка наклонив голову набок, со спокойной улыбкой, которая сводила Минхо с ума с самого первого дня. Он на секунду прикрыл глаза, делая глубокий, шумный вдох полной грудью, и нажал кнопку, отпирающую дверь подъезда, чувствуя, как этот простой жест отдаётся в его пальцах электрическим разрядом. Ожидание, пока Джисон поднимется на лифте, показалось целой вечностью, растянутой в мучительную пытку. Минхо нервно ходил туда-сюда по просторной гостиной, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. И вот, наконец, раздался тихий щелчок замка, и дверь открылась. Джисон вошёл так, будто возвращался домой после долгого дня, а не переступал порог чужого жилища. Со спокойной, уверенной, немного загадочной улыбкой он поставил свою сумку на тумбочку в прихожей, неспешно расстегнул куртку и повернулся к Минхо, словно ожидая чего-то. Жест был настолько естественным и домашним, что у Минхо на секунду оторопел, потеряв дар речи, но вовремя спохватился, подавив в себе вспышку нелепой надежды. Он подошёл и помог ему снять куртку. Его пальцы, к его собственному ужасу, дрожали, коснувшись ткани, всё ещё хранившей холод вечернего воздуха с улицы. Он повесил куртку на крючок и жестом пригласил пройти дальше, вглубь квартиры. Его взгляд машинально скользнул по стрелкам часов на стене — 21:20. — Ты опоздал на двадцать минут, — проговорил он, пытаясь вложить в голос твёрдость и властность, но получилось скорее сдавленно и надтреснуто. Джисон обернулся, и на его губах расцвела хитрая, дразнящая ухмылка. — Значит, задержусь. «Он задержится. А, может, лучше останется навсегда?» — пронеслось в голове у Минхо. Он сделал медленный, но решительный шаг вперёд, сокращая дистанцию между ними. Его взгляд прилип к губам Джисона, таким знакомым и таким недосягаемыми, пальцы сжались в тугые кулаки от нетерпения и страха — страха спугнуть, страха сделать что-то не так, страха, что этот хрупкий, выстраданный миг рассыплется в прах, как дым. — Оставайся, — наконец вырвалось у него шёпотом, обнажая всю его уязвимость. «На всю ночь. Навсегда.» Но вслух, стиснув зубы, он добавил лишь более рациональное: — Утром у меня важная встреча в девять. Мы можем… — Мне нужно будет заехать домой, переодеться, — сказал Джисон, пожимая плечами и уже уверенно проходя вглубь квартиры, изучая обстановку. Ответ прозвучал как пощёчина. А ведь Минхо уже успел до мельчайших деталей представить себе иное утро — совместный завтрак на кухне, его запах на своей подушке, общую, немного заспанную дорогу в офис. Но суровая реальность показала ему фигу. Он не смел об этом даже и мечтать, ведь это не его омега. Хотя на ближайшие несколько часов — только его. Его временная, арендованная иллюзия. — Значит, домой… — тихо, почти беззвучно пробормотал Минхо, и эти слова легли горьким пеплом на губах. Но в следующее мгновение в нём что-то окончательно сорвалось, сметая все остатки сомнений, осторожности и ничтожной логики. Он стремительно подошёл к Джисону сзади, схватил его за талию и притянул его спиной к своей груди, чувствуя, как тот вздрогнул от неожиданности. — Но сейчас ты мой, — прошипел он ему в самое ухо, вдыхая его пленительный, ни с чем не сравнимый запах, впиваясь в него, как утопающий в соломинку. — Только мой. В тот вечер Минхо был, возможно, самым внимательным альфой на свете. Он превратился в золотую рыбку, исполняющую малейшие, даже неозвученные желания Джисона, глядя на него глазами, полными всеобъемлющего обожания и вожделения. Каждое его движение, каждый вздох, каждый стон были посвящены ему. Он доказывал — себе, Джисону, невидимому, но ощутимому Чану, которого не было в комнате, но чьё незримое присутствие витало между ними, как тяжёлый, давящий дух. Доказывал, что он лучше во всём — как любовник, как альфа, как человек. И Джисон позволял ему это. В течение всего вечера он вил из Минхо верёвки, плетя их из его желания и отчаяния, а тот лишь покорно следовал за ним, как за путеводной звездой, ведущей в никуда. Любой поцелуй, любое прикосновение, любая поза, любое пожелание — всё было для него законом. Он отдавал всего себя, без остатка, без права на возврат. Потом Джисон уехал. Его забрал водитель Чана, что приехал по вызову, сделанному под благовидным предлогом о том, что он просто заехал «выпить и поболтать за жизнь к коллеге». Предварительно он действительно выпил пару стаканов виски для правдоподобности алиби, и его губы при прощании были горьковаты на вкус. А Минхо остался один в своей неожиданно пустой квартире, как в тот самый вечер после корпоратива, только теперь его собственное жилище стало памятником его поражению. Он лежал на кровати, на простынях, которые ещё навязчиво пахли ландышами и бессмысленно смотрел в потолок, пытаясь разглядеть в его гладкой поверхности ответы на несуществующие вопросы. Казалось бы, он должен был чувствовать удовлетворение, насыщение, гордость завоевателя, ведь он получил то, чего так отчаянно желал все эти недели. Но почему-то внутри, в самой глубине, зияла эта чёрная пустота, а победа отдавала горьким пеплом. Он зажмурился, пытаясь удержать в памяти, будто запечатляя на плёнке, яркие образы этого вечера. Его пальцы, будто сами по себе, потянулись к своей груди, скользнули по коже выше и остановились на ключице, где чуть ниже шеи был маленький, аккуратный, тёмно-багровый засос, удивительно похожий на настоящую, хоть и временную метку. Он сам униженно попросил об этом, и Джисон снисходительно согласился. И теперь Минхо мог хотя бы на несколько дней чувствовать призрак принадлежности ему. Это было жалко. Это было больно. Это было всё, что у него было. Кто был виноват во всём этом цирке? Джисон, который днём в кабинете не сказал твёрдого «нет» и позволил завести себя слишком далеко, а потом поехал к Минхо домой, словно на очередное деловое свидание? Или, может, Чан, который позволил ему быть с Джисоном в течку, открыв ящик Пандоры, из которого теперь не выбраться? Или, что вероятнее всего, сам Минхо, который вообще изначально, руководствуясь каким-то глубинным позывом, взял себе на работу этого омегу, влечение к которому почувствовал ещё на самом первом собеседовании? Возможно, виноваты были все трое. Но теперь-то что со всем этим делать? Как жить с этой дырой в груди? Он перевернулся на бок и уткнулся лицом в подушку, которая всё ещё хранила запах Джисона. — Чёрт, — простонал он, чувствуя, как непрошенный ком отчаяния начал неумолимо подступать к горлу, сдавливая его. Минхо мог себе позволить в этой жизни многое — дорогие машины, власть, влияние, любое количество любовников. Но только не одного конкретного омегу, который был для него так физически близко и так социально, непреодолимо далеко. С этой отвратительной, гнетущей мыслью Минхо в конце концов провалился в беспокойный, прерывистый сон, где ему снова снились бескрайние поля ландышей в свете солнца раннего утра и чьи-то тёплые, насмешливые, навсегда чужие глаза. Два месяца спустя Минхо получил конверт. Он был дорогим даже на ощупь, выполненным из плотной, фактурной бумаги цвета слоновой кости, с бархатистой текстурой. Его доставил курьер в белых перчатках, вручив прямо в руки с почтительным поклоном. Минхо, лишь взвесив его на ладони, по одному внешнему виду понял, что это не счёт от поставщика и не очередное деловое предложение. Сердце ёкнуло, предчувствуя удар. Он нехотя вскрыл его ножом для бумаги. От конверта пахло дорогими чернилами и лёгким, едва уловимым, но оттого ещё более издевательским миксом ароматов сандала и ландышей. Приглашение на свадьбу было идеальным, выверенным до мельчайших деталей, как и всё, что касалось семьи Бан. Изящный, утончённый шрифт, золотое тиснение, переливающееся при свете, самые что ни на есть правильные, тёплые и бессмысленные слова, составленные, несомненно, лучшим копирайтером Сеула за очень большие деньги. Его собственное имя было выведено с особым, подчёркнутым почтением, будто он был почётным гостем, не меньше чем королём Британии, а не просто начальником одного из женихов, с которым у того были… сложные рабочие отношения. Минхо в тот вечер разразился истерическим смехом, который тут же сменился на всеразрушающую ярость, выплеснувшейся в погром его собственной квартиры, а затем, когда гнев выгорел дотла, его сменили тихие, беззвучные, унизительные слёзы, о которых не узнал бы никто. Минхо, вопреки всякой логике и чувству самосохранения, оказался не умнее Чана и Джисона. Поэтому на свадьбу он пришёл. Он отложил все дела, надел свой самый безупречный, сшитый на заказ смокинг — тёмно-синий, почти чёрный, оттеняющий бледность его лица, — и поехал в этот храм показной, ослепляющей роскоши, где должно было свершиться это великое, публичное таинство присвоения. И вот он сидел теперь не за лучшим столиком — те, конечно, были заняты родителями, родственниками и прочей высшей аристократии чеболей, — но и не на самой галёрке, среди малозначимых знакомых. Его посадили на достаточно почётное, видное место, с отличным, выигрышным видом на всё происходящее. И в этом был свой особый, изощрённый цинизм. Он был достаточно близко, чтобы видеть каждую деталь, каждую эмоцию на их лицах, каждую искорку в глазах, и одновременно достаточно далеко, чтобы с кристальной ясностью понимать всю пропасть этой дистанции, отделяющей его от них. Он видел эту идеально выстроенную, дорогую, как бюджет небольшой страны, картинку. Джисон в ослепительно белом костюме, который делал его похожим на неземное существо, его улыбка — широкая, искренняя, по-настоящему сияющая счастьем, от которого у Минхо свело желудок. И Чан рядом с ним — уверенный, невероятно красивый, безупречный, его рука с привычным, поддерживающим жестом лежала на пояснице Джисона. Идеальная, сказочная пара. Живая реклама роскоши и благополучия. Сказка на миллиард вон, в которой ему отвели роль статиста. И Минхо сидел, сжимая в руке бокал с шампанским, которое сегодня казалось ему прокисшим, отдававшим желчью, и смотрел. В него вселился какой-то демон, заставлявший не отрывать взгляд. Ему до судорог в сжатых челюстях хотелось вскочить, ринуться туда, к этой картинке, выцарапать, вырвать с мясом Чана из этого идеального кадра и вставить на его место себя — своё лицо, свои руки, которые помнили каждый миллиметр, каждую родинку, каждую впадинку на теле того, кто сейчас так ярко сиял под чужими, уверенными ладонями. Внешне всё было даже весело. По крайней мере, продуктивно. Он, как хороший, расчётливый директор, использовал представившуюся возможность по максимуму, превратив личную пытку в рабочий инструмент. Он обменялся парой десятков визиток, завёл многообещающие знакомства с людьми, до которых в обычной жизни было не достучаться даже через шесть рукопожатий. Он улыбался широко и убедительно, кивал в такт чужим речам, произносил изящные тосты, его смех звучал искренне и заразительно. Рядом с ним, словно мотыльки вокруг огня, даже крутилась парочка довольно симпатичных омег из очень хороших семей, с безупречными манерами и недвусмысленным интересом в распахнутых глазах. Он флиртовал с ними лёгкими, ни к чему не обязывающими фразами, его пальцы ненадолго задерживались на их тонких, изящных запястьях, чувствуя под кожей учащённый пульс. Но его голова была занята совершенно иным — тем, чей специфический, звонкий смех он безошибочно вычленял из общего гулкого гама, чью гибкую талию он мысленно обвивал своими руками каждый раз, когда рука Чана касалась её. Он ловил его взгляд через весь зал, через толпу нарядных гостей, и в тех тёмных, обычно таких выразительных глазах не было ни малейшего намёка на тайну, на их общее, порочное прошлое. Там было только чистое, ничем не омрачённое счастье. И от этого контраста, от этой искренности внутри у Минхо скручивалось в тугой, больнючий узел, мешающий дышать. Он улыбался во все тридцать два, поднимая высоко бокал за здоровье и долгую жизнь молодых, а сам в этот самый момент составлял в уме другой, прощальный, горький тост, который он никогда не произнёс бы вслух, даже под пытками: «За вас. За ваше счастье. И за то, чтобы я когда-нибудь смог вас забыть.» Он осушил бокал до самого дна, чувствуя, как пузырьки щекочут горло. Шампанское, дорогое и выдержанное, всё равно было на вкус как пресная, безжизненная вода. Всё в этот день — еда, напитки, улыбки, музыка — казалось ему безвкусным, блёклым и плоским по сравнению с одним недоступным ему теперь навсегда ароматом ландышей. Минхо даже танцевал на этой грёбаной, бесконечно длящейся свадьбе. Вернее, он совершал чисто механические, заученные движения в такт плавной музыке, улыбаясь в правильные моменты, пока его разум витал где-то далеко, в параллельной реальности, где всё было иначе. Он выпил несколько бокалов чего-то крепкого и обжигающего, надеясь, что алкоголь притупит остроту, заглушит этот назойливый, безостановочный, вырезающий сердце внутренний монолог. Но всё было тщетно, и с каждым новым глотком ядовитой жидкости мысли лишь обострялись и становились невыносимыми. Он был директором успешной, растущей компании, сильным, влиятельным альфой, который привык брать то, что хочет, ломая препятствия и не оглядываясь на мнение других. Но сейчас он стоял здесь, на чужой, враждебной ему территории чужого счастья, и бессильно наблюдал за тем, как его единственное, самое настоящее «хочу» навсегда официально уходит к другому. Это было невыносимо, унизительно, больнее, чем любое физическое ранение. Вечер уже плавно переходил в ночь, и Минхо отчаянно нуждался в том, чтобы проветриться. Вернее, не столько проветриться, сколько остудить свой разум и мысли. Ему нужно было убежать от этого карнавала счастья, которое его раздавливало. Он отошёл в сторону от всей гущи нарядных, весёлых людей, в глубину сада, где царила лишь тишина и стояли одинокие, раскидистые деревья, свидетели немых драм. Он провёл рукой по лицу, смахнув накатывающую усталость, и взвёл взгляд к тёмному, безразличному, усыпанному чужими звёздами небу, беззвучно выругавшись. — Минхо. Голос прозвучал сзади почти шёпотом, но так знакомо, что отозлось глухим эхом в каждой клеточке его тела, заставив сжаться всё внутри. Он узнал бы его из миллионов других голосов, сквозь любой шум, сквозь самую оглушительную музыку, сквозь собственное безумие. Это был голос его омеги. Того, кто никогда им не будет. Он обернулся, и на мгновение его лёгкие забыли, как работать. Джисон стоял в полумраке, мягко освещённый золотистым светом гирлянд, свисавших с ветвей. Его белоснежный, безупречный костюм новобрачного казался неестественным свечением в ночи, сияющим пятном. Идеальная укладка, безупречный макияж, подчёркивающий его совершенные черты. Улыбка на его лице была счастливой, какой и положено быть у жениха в этот день. Но глаза смотрели на Минхо с такой щемящей грустью и глубоким пониманием, в котором тот не хотел нуждаться. Это сочувствие ранило больнее, чем ненависть. — Ты уходишь? — тихо спросил Джисон, делая осторожный шаг ближе, и его белые туфли бесшумно ступали по траве. Минхо сжал в руке пустой, ненужный бокал так, что тонкий хрусталь жалобно хрустнул, чуть не треснув под давлением. Он мог соврать, кивнуть и брякнуть что-нибудь дежурное про усталость, ранний подъём и неотложные дела. Он вполне мог просто развернуться и уйти, не оглядываясь, пока ещё оставались силы, чтобы стереть себя из этой идеальной картины, как досадное, случайное пятно. Но его ноги, словно вросли в землю, впитали её соки и окаменели. Он не двинулся с места, заворожённый, в невозможности отвести взгляд от этого видения. — Да… — его собственный голос прозвучал глухо, с нескрываемой, обнажённой печалью. — Но не потому что хочу. — Он поднял глаза и посмотрел прямо на него, в эти очаровательные «оленьи» глаза, в которых сейчас отражались мерцающие огни гирлянд и его собственное, искажённое болью, лицо. — А потому что должен. Потому что иначе я сойду с ума прямо здесь. Джисон не ответил. Он не стал ничего опровергать или соглашаться. Вместо этого он подошёл ещё ближе, настолько, что Минхо почувствовал его тепло, его запах, состоящий из сложной смеси духов, сладковатого оттенка свадебного торта и самого главного и самого мучительного — аромата ландышей, который теперь навсегда, по всем законам и правилам, будет принадлежать другому. Он аккуратно, бережно взял бокал из его сжатых, почти одеревеневших пальцев и, не глядя, поставил на идеально подстриженный газон, не думая о том, что кто-то потом может навернуться, споткнувшись об него. Затем он взял руку Минхо и положил её себе на талию, под тонкую ткань пиджака, а в другую его руку он вложил свою ладонь. — Подаришь мне последний танец на этот вечер? — его голос прозвучал чисто и печально. Минхо не ответил. Все слова и мысли застряли в горле колючим комом. Он просто шагнул ближе, окончательно стирая дистанцию между ними, что отделяла начальника от подчинённого, гостя от жениха, реальность от мечты. Его рука сама собой, обвила его талию, притягивая к себе, чувствуя под пальцами знакомый мышечный каркас. Он обнял его так, как будто никогда и не отпускал, как будто пытался вобрать его в себя, впечатать в память навсегда каждую линию, каждую косточку, каждую пядь этого тела. Где-то вдалеке, из колонок, лился томный, меланхоличный медляк. Гости смеялись, их приглушённые голоса сливались в весёлый, беззаботный гул, разноцветные фонарики мерцали, как пойманные в сачок светлячки, создавая иллюзию волшебства. А они стояли в стороне от этого всеобщего праздника жизни, как два маленьких островка обречённой, запретной нежности, на самой острой грани безумия и полного, окончательного саморазрушения. — Ты же знаешь, что это последний раз? — прошептал Минхо ему в самое ухо, губами, почти касаясь его кожи, голосом, пропитанным собственной внутренней болью. Их лбы соприкоснулись. Мир сузился до точки их соприкосновения, до их смешанных, горько-сладких запахов, до их дыхания и тихого, интимного шёпота, который слышали только они. — Конечно… — выдохнул Джисон, и в его голосе, таком обычно уверенном, прозвучала та же самая обречённость, эхом отозвавшаяся в пустоте внутри Минхо. Они двигались медленно, почти не шевеля ногами, просто покачиваясь на месте в такт далёкой музыке, которую, казалось, слышали только они одни в этом саду. Это было кинематографически красиво и в то же время до слёз больно. На душе у Минхо, разорванной в клочья, цвели белоснежные розы, каждая из которых была с острыми, ядовитыми шипами, что впивались в самое сердце, пуская корни в его самую глубь, чтобы болеть вечно. Они цвели с обещанием неминуемо увянуть с рассветом, оставив после себя лишь едкое воспоминание, которое будет отравлять все его будущие дни. Сердце сжимали стальные тиски, безжалостно выжимая последние капли чувств, которые он так тщательно скрывал ото всех и, может быть, от самого себя. Это был прекрасный и самый ужасный вечер в его жизни. Вечер, который навсегда отпечатается на самой подкорке его сознания, оставляя после себя открытую, разъедающую плоть рану. Но всё это было только в этот вечер. А на следующее утро нужно будет заново учиться жить, собирать себя по кусочкам, учиться дышать, ходить, работать с этой зияющей, кровавой дырой внутри, на месте где когда-то билось его сердце. После прощального танца Минхо медленно вёл Джисона по газону в сторону, откуда должен был уехать домой на заранее вызванном такси, и боялся делать слишком быстрые и резкие шаги, которые могли бы преждевременно разорвать эту последнюю, тонкую, как паутина, нить, этот последний миг. — Живи хорошо… — сказал Минхо тихим шёпотом, что почти растворился в ночном воздухе, полном запахов цветов и далёкого праздника. Он не сказал «с ним», не сказал «будь счастлив». Потому что считал — был в этом уверен, — что Джисон мог быть по-настоящему счастлив только с ним рядом — с Минхо. Он почувствовал, как пальцы Джисона чуть сильнее сжали его ладонь в одном, крошечном прощальном пожатии, полном всего, что осталось недосказанным между ними, а затем медленно отпустили его руку, словно отпуская в свободное плавание. Минхо, движимый последним порывом, положил свою ладонь на его макушку и поцеловал его в лоб, зажмурившись от накатившей боли и понимая, что должен отпустить его здесь, в этом месте, в этот миг. После этого Минхо больше не смотрел Джисону в глаза. Он просто развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его спину, немного ссутулившуюся, освещал безразличный к его терзаниям свет луны. Он уходил, оставляя за собой всё — всю боль, любовь, всё отчаяние и безумие этих месяцев, которые теперь навсегда останутся с ним, как тихая мелодия последнего танца на чужой свадьбе. После сладких и немного головокружительных дней медового месяца Джисон вернулся в привычный ритм — в офис, где его уже ждали кипы документов и знакомые лица коллег. Кристофер не раз предлагал ему место в семейной империи, где всё было бы проще и удобнее, но Джисон лишь мягко отмахивался: здесь он чувствовал себя на своём месте, среди людей, к которым уже успел привязаться. Работа, даже если временами она казалась безумной гонкой без остановки, приносила ему удовлетворение и ощущение собственной значимости. Дни текли размеренно. Джисон с прежней лёгкостью находил общий язык с коллегами, подбрасывал в разговоры острые шуточки, заставляя офис оживляться от смеха. Казалось, что всё вернулось в привычное русло. Но стоило появиться Ли Минхо, атмосфера слегка менялась: их диалоги теперь не пересекали границы деловой необходимости. Ни намёка на лишнее слово, ни на задержавшийся взгляд. Всё строго и сдержанно, как будто между ними никогда и не было ничего, кроме рабочих обязанностей. На его шее, под специальным пластырем, скрывалась метка Кристофера как знак обладания, любви и верности. Пластырь начисто стирал даже намёк на его собственный запах, оставляя после Джисона лишь стерильное ничего. А тем временем, в до тошноты пустой квартире Ли Минхо, на тумбочке у самой кровати всегда стояла хрустальная ваза, а в ней — неизменный, трогательный и пьянящий букет ландышей. Каждый цветочек был совершенством, белым колокольчиком, звенящим в тишине безмолвным укором и напоминанием. Они обходились ему в крупную сумму, ведь выращивались в специальных оранжереях вне сезона. Каждые несколько дней флорист привозил новый, идеальный букет. Минхо стоял перед этим хрупким совершенством, вдыхая аромат, который теперь навсегда принадлежал другому. Он смотрел на эти нежные лепестки, так контрастирующие с его собственным запахом, и задавался одним и тем же вопросом, который повисал в тишине, не находя ответа. Он покупал эти цветы, эту тень того, что потерял, обрекая себя на добровольную пытку прекрасным. Но, наверное… оно того стоило?