Правая рука Барона

Голоса в голове никогда не умирают. Они живут намного дольше, чем те, кому они принадлежали. Лёгкий дождь застилает улицы и асфальт блестит, начисто смывая потоки прохожих, спешащих укрыться от мороси. Баки стоит, оперевшись плечом о стену старого бара. Чёрная куртка без единой символики плотно облегает его широкие плечи, отвечая на негласный вопрос, кому он принадлежит. Больше никому. Отсутствие эмблем пробуждает память о том, что теперь он один. Несколько капель небрежно падают с волос на ботинки, уже измазанные в чьей-то крови. Джеймс не помнит, сколько человек в этот раз уложил: счёт давно стёрся из памяти вместе с именами призраков прошлого, которые ещё верили во что-то. Рядом с тихим скрипом открывается дверь и раздается звук спокойных, выверенных шагов. Запах дорогого одеколона ударяет в нос, мгновенно перекрывая собою свежесть дождя. — Опять ты грязный, — замечает Земо и склоняет голову вбок в своей привычной манере. Он то всегда безупречен: аккуратный костюм, пальто и перчатки. Хельмут, как правило, постоянно одет с иголочки. Но Баки думает, что если Барон так тщательно тело прячет, то мысли его и подавно непроглядная темень. Туда лезть Барнс не спешит. Опасается. Кто бы мог подумать, что сам Белый Волк может чего-то страшиться. Он непроизвольно встречается взглядом с цепкими глазами напротив. Слух не улавливает в голосе ноток осуждения, а значит ответ Земо не так уж и важен. Баки давно привык, что Барон сам ведёт диалог: он, в отличие от Джеймса, умеет красиво говорить и обводить мир вокруг пальца. И чем дольше Барнс молчит, тем громче внутри становятся те, кого он заглушить не может. Голоса в голове никогда не стихают. Они кричат, рвутся сквозь стенки черепа вглубь, всегда одинаково воя и не унимаясь. Люди там регулярно гибнут: десятками, физически и морально, да всегда каждый по-разному. Белого Волка тоже однажды считали мертвым. Но мёртвые не возвращаются, а Баки вернулся. Отныне рука его левая точно карта из шрамов, а взгляд — извечно бушующие тучи. — Они пытались поджечь склад, — коротко бросает Барнс, решая доложить всё по существу. Хрустит шея и перед взором вновь появляется старая картина фабрики с телами на бетонном полу. Они, точно выброшенные куклы, лежат неподвижно, пока Солдат стоит в самом центре, по локоть находясь в крови. Голова гудит и речь Хельмута ложится поверх того шума, что Джеймс внутри себя унять не в силах. — Что за банда? — Земо медленно достаёт платок и протягивает его мужчине, который стоит секунду, не желая портить ткань настолько чистую. Но Хельмут не любит повторяться дважды, поэтому Баки берёт изящный платок мокрыми пальцами и замирает, понимая, что уже оставил на идеальной белизне разводы дождя. Слишком незапятнанная вещь для таких рук, как у него. — Вальхалла. Их теперь возглавляет малолетний пацан с манией величия. Думал, что если вырвет наше знамя, поднимется в иерархии. — Слова его сквозят пренебрежением и Земо томно вздыхает от всей предсказуемости юношеских амбиций. — Дети. Думают, что слава идентична с громким заявлением о себе. На деле же она тождественна со страхом, которому никто не смеет перечить. Как твоя, Джеймс. Барнс поднимает взгляд иссиня-серых зрачков, сравнимых с пасмурностью сегодняшнего неба. Лицо его не отражает эмоций, но Земо всегда считывает их по мелким жестам, по едва заметному колебанию дыхания. — Ты ведь не станешь отрицать, что они получили ровно то, чего заслуживали? — в интонации Барона лишь уверенность в собственной правоте и привычка формулировать понятия так, чтобы в них не осталось места сомнениям. А внутри Баки все еще шумят голоса, требуя называть вещи своими именами: убийцу убийцей, а Джеймса — мертвецом, который должен был оставаться в земле. Но вслух он позволяет себе лишь сухое: — Они получили достаточно, — Баки хмуро сжимает фиолетовую ткань и мысли его уносят куда-то далеко. А ведь даже не странно, что люди сами тянутся к Земо, точно мотыльки к огню. Этот человек собирает под себя всех сирот, отбросов и сломленных, кому некуда больше подаваться, аккуратно вплетая их в собственную паутину. Он придает их жизни смысл, которого они никогда бы не нашли сами. Казалось, Барнс и сам такой же мотылек, привлечённый светом, одновременно манящим и обжигающим. — Одному я позволил уйти. Чтобы рассказывал каждому, что случается с теми, кто трогает твоё. — Моё? — Земо щурится, глаза его лисьи наполняются удовлетворением. Он обожает, когда Белый Волк выбирает правильные слова сам, без его давления. Это знак, что Баки мыслит, как надо, — Очень мило. Временами ты становишься сентиментальным, Джеймс. Барнс не двигается, лишь кладет злосчастный платок в карман, не сумев осмелиться целиком и его испачкать. Уж слишком много в его жизни испорченных вещей. У Земо вот тоже вещей немало, для него это безделушки, поэтому Хельмут бросается ими даже не оглядываясь. Баки понимает, что Барон поступит так же и с ним, когда придёт время. И обвинять ему Земо не в чем: кто вообще держит рядом такого, как Солдат, надолго? Мысль эта гложет, завязываясь в тугой узел под ребрами: слишком долго Баки был чужим оружием, чтобы снова превратиться в безделушку. — Если я не посплю нормально, то кого-нибудь прикончу, — бурчит он вполголоса и вновь смотрит на хмурое небо. Земо усмехается уголком губ. — И что же, прикончишь меня? Баки молчит лишь секунду. — Я не убиваю тех, кто единственный держит меня в этом бренном мире.

────┈┈┈┄┄╌╌╌╌┄┄┈┈┈────

Обрабатывая раны, руки Барона остаются удивительно нежными. Почти не верится, что эти ладони когда-то знали вес оружия, холод стали или жар пороха. Они помнят ломкость чужих костей и тяжесть крови, но всё равно сумели сохранить ту изысканную точность, которой Хельмут касается чужой боли. Грубость войны сотворила из этих изящных рук крепкую хватку, отражающуюся в глазах острых, наблюдаемых в моменты крайней его нелюдимости. Прятаться за личной беспристрастностью у Земо выходит безупречно, но не настолько, чтобы Барнс на уровне интуиции не замечал такие перемены в педантичном взоре. Сейчас эти глаза чуткие, до дрожи заботливые, и только теперь Баки начал догадываться: именно так когда-то смотрел любящий супруг на жену, а отец на сына. Перекись щиплет, кожа у костяшек жжет. Хельмут наклоняется ближе и мягко дует на рану, будто стараясь отогнать колкую боль. Он знает, что для Джеймса, закалённого в резне и пламени, это вовсе неощутимо, но дело ведь далеко не в ране. Земо, в отличии от остальных, все еще считает Баки человеком. Поэтому Барнс млеет, а кулак его медленно разжимается в руках удивительно нежных, да во взгляде чутком, которым Хельмут одаривает неуверенный лик. Мужчина думает, смотрит ли Земо на него так единственно, и сколько в этом взгляде корысти незримой, ведь даже если Барон — отец любящий, остается в нем также закалённость, наработанная военными годами. И Джеймс не знает, что страшнее: хитрость без сердца или сердце, обросшее хитростью. Он молчит, не в силах определить степень своей запутанности, ведь где кончается его роль оружия и начинается личность? Хельмут всегда обращается с ним так, будто эта грань очевидна, словно в Баки нет ничего сломанного: он просто мужчина с закрашенной рукой и тяжёлым прошлым. И, если Земо убежденно считает Баки человеком, то, может, и взгляд его улавливает нотки неуверенности, присущий всему роду людскому. Левая рука Белого волка – карта из шрамов. Отличительная черта, извечно напоминающая о временах бренных, когда его звали совершенно иначе. Он перекрыл её татуировками, словно надеясь переписать собственную историю новыми символами, пока правая рука осталась чистой. Баки всегда касался именно ею изящных вещей; того, что казалось слишком прекрасным для его искалеченной плоти. Шрамы он берег от соприкосновения с вещами прелестными, будто боясь испортить их своею изломанностью. Земо – вещь изысканная, высокородная, словно созданная для того, чтобы быть выставленной на свет. Хоть трещины прошлого не скрыть, именно они и делают его не менее прекрасным. Прикасаясь своими шрамами к этой изящной поверхности, Барнс знает, что не способен её испортить. Такая вещь скорее сама порежется об чужую изувеченность, и боль обернётся против нее же, ведь приближаться к осколкам себе дороже. Но для Баки это вовсе не ощутимо, он касается Хельмута удивительно бережно, будто проверяет, действительно ли столь тонкая вещь может выдержать его прикосновение. Палец скользит по щеке, отмечая мягкость кожи, и Земо выдыхает, будто в этом касании растворяется вся его личная беспристрастность. Он закрывает глаза и тянется ближе, позволив себе то, чего не позволял никому: ласково прижимается к чистой кисти, накрывая её своей ладонью. Оружие, безделушка, человек... Голоса внутри требуют называть вещи своими именами, и Джеймс выбирает быть значимым. Правой рукой Барона. И эта значимость наконец заглушает гул в его голове.