Там, где пахнет грозой

Дождь валил уже третьи сутки, как будто небо решило вымыть из города все, что не поддается обелению. Улицы лоснились, как лезвия. Лондон дышал влажным углем и усталостью. Агата шла быстро — каблуки отбивали четкий ритм на брусчатке. Она не пыталась укрыться зонтами и каретами, не ловила взглядов прохожих. Всё это было шумом на фоне единственной мысли: он или растворится окончательно в своих тенях, или наконец заговорит человеческим голосом. Эзра исчез с похорон, как будто сам был тенью; шепот, письма, порезанные в клочки. Она собирала их в ладонь и сжигала, а пепел все равно пах грозой. Дом Андерсонов вырос из воды темным силуэтом. Слуга открыл дверь так, словно это был скрипучий вековой сундук. — Мистер Андерсон у себя? — Мисс Харрингтон… — слуга замялся. — Он никого не принимает. — Прекрасно, — сказала Агата. — Я как раз отношусь к категории «никого». Она сама распахнула дверь кабинета. Внутри было тепло, пахло виски и сырым деревом. Камин высекал искры, как кузнец. Эзра сидел в кресле, спиной к двери, локтем на подлокотнике. Пальцы вяло играли с пустым бокалом, смеясь над привычкой — нечему звенеть. Щетина подчеркивала резкость скул; глаза были темнее обычного, почти черные. — Вы решили испытать меня на прочность, леди Харрингтон? — он не обернулся. — Смелость — достоинство, но для девушки ночью это просто другая форма безрассудства. — Я решила испытать вас на честность, — Агата сняла перчатки — кожа липла к коже. — А себя — на терпение. У вас… странно тихо. — Тишина — роскошь для тех, кто умеет в ней жить, — лениво ответил он. — Я умею лишь слушать, как в ней кричат. Она заметила на столе стопку нераспечатанных конвертов. Рядом — корзина с бумажными лоскутами. — Это вы рвали? — Не всё стоит читать, — он чуть усмехнулся. — Иногда лучше не знать. — Иногда лучше знать всё, — упрямо сказала Агата. — Особенно когда вы делаете вид, что вам всё равно. Он все-таки повернул голову. Взгляд был неправильным — слишком спокойным. Так смотрят люди, у которых внутри пусто и тихо, не от мира, а от себя. — После смерти отца, — произнес он, — я много чего перестал делать вид. Слово «отец» заскрежетало в его горле, как тонкая проволока о стекло. Агата почти физически ощутила, как этот звук режет кость. — Вы хотите, чтобы я ушла? — спросила она прямо. — Я хочу, чтобы вы перестали смотреть на меня так, будто вам меня жалко, — ответил он без защиты. — Вам не идет жалость, леди Харрингтон. На вас лучше смотрится высокомерие. — Я не жалею, — сказала она. — Я злюсь. — Злость — удобная одежда, — он отставил бокал. — Не промокает. Агата подошла ближе. Молнией сверкнуло стекло — за окном вода протянула по небу бледные жилы. — Вы живой, — тихо произнесла она. — Упрямый, раненый, но живой. — Крольчонок делает вид, что все обо мне знает? — резко сказал он, поднимаясь. — Вы видите картинку, с нее удобно стирать пыль. — Я вижу человека, который боится, что к нему прикоснутся, — отозвалась она. — Это не пыль. Это кожа. Он остановился буквально в одном вдохе от нее. — Бояться — роскошь. Я экономлю, — сухо. — Вы экономите на том, что делало бы вас человеком, — сказала она, не отступая. — А потом удивляетесь, что вас принимают за каменную статую. Его губы дрогнули — то ли от смешка, то ли от нервной судороги. — Камни удобны тем, что они не кричат, а бьют очень больно. — Они тонут, — парировала Агата. — И тянут с собой всех, кто держит их за руку. — Так отпустите? Зачем держитесь? – хмыкнул он. Дверь распахнулась, и воздух окатило холодным коридорным сквозняком. — Агата! — Александр, мокрый, как псу под дождем, стоял на пороге, сжимая шляпу. Лицо жесткое. — Нам нужно поговорить. Наедине. Эзра не обернулся полностью, повернул только голову — взглядом отмерил расстояние и презрение. — Какие гости! Герцог-спаситель. Громко дышит, мало делает, — произнес он устало. — И, разумеется, «наедине». — По крайней мере, я говорю внятно, — Александр поставил шляпу на комод. — В отличие от вас, мистер Андерсон. — Внятность — качество недоступное после похорон, — отрезал Эзра. — Хватит, — сказала Агата. — Это не состязание по остротам. — С вами всегда состязание, — Эзра перевел взгляд на нее. — Только вы не даете стартовый выстрел. Агата вдохнула. — Я пришла не к тебе, Александр, — произнесла она ровно. — И не за тобой. Подожди меня внизу в коридоре. Тот сжал челюсть, в пальцах хрустнул лак на шляпе. Несколько секунд казалось, он бросит слова, как ножи. Но Александр молча вышел и закрыл за собой дверь, громче, чем следовало. — Вы остались одна, — тихо сказал Эзра, и голос его был настолько близким, что Агате показалось — он коснулся её уже одним этим звуком. — Роскошь, на которую вы редко решаетесь. — Я редко решаюсь на то, что приносит только боль, — её слова были мягкими, но внутри них чувствовалась сталь. — Но иногда боль — единственный переводчик. Он чуть склонил голову, будто хотел услышать её не ушами, а чем-то глубже. — Тогда переведите… Чего вы хотите? Агата перевела взгляд на огонь в камине. Пламя шевелилось, облизывая поленья, как живой язык, и в его движениях было слишком много жизни. — Я хочу правды, — произнесла она почти шёпотом. — Вы… меня любите? Он замер, как человек, пойманный между желанием и страхом, и будто бы солгал себе, прежде чем рискнул ответить: — Я боюсь вас. — В этом выдохе было слишком много признаний. — Это… мой вариант «люблю». — Плохой перевод, — она подняла на него глаза. — Слишком много потерянных слов между строк. — Другие слова я забыл, — губы дрогнули в безрадостной усмешке. — Страх — единственная валюта, которой меня научили платить. — Платите собой, — сказала она, и голос её стал почти интимным. — Не страхом. Он кивнул — коротко, резко, как соглашаются на операцию без наркоза. — Ладно. Хотите правда? Извольте. Я хочу вас. Бесстыдно. Бессмысленно. Бессрочно. — Его взгляд прожёг её до костей. — Это пугает меня сильнее, чем смерть отца. Довольны? — Нет, — сказала она, и в её губах дрогнула усталая улыбка. — Но это… уже хоть что-то. В камине треснуло полено, за окном дождь на мгновение сбился с ритма. — Почему вы не прикасаетесь ко мне? — спросила она тихо, как вопрос, который можно задать только ночью. Он не подошёл — между ними стояли не шаги, а правила, которые он сам себе выстроил. — Потому что если я прикоснусь — не отпущу. А вам… лучше бы уйти. — Уходят не от рук, — сказала она. — Уходят от лжи. — Я лгу плохо, — он хмыкнул, но глаза не смеялись. — Но молчу — прекрасно. — Тогда перестаньте, — её голос дрогнул, но не сломался. — Перестаньте молчать со мной. Он смотрел на её лицо так, будто учился его наизусть, боясь, что однажды свет погаснет и он останется с пустотой. И всё-таки поднял руку. Коснулся большим пальцем её скулы — медленно, осторожно, словно это был хрупкий фарфор. Агата закрыла глаза, не подаваясь вперёд, не требуя большего. Иногда правда тоже требует дозировки. — Ты сводишь меня с ума, крольчонок, — шепнул он, и в его голосе было больше тепла, чем он позволял себе за годы. — Знаю, — она улыбнулась едва заметно. — И ты — меня. Дверь снова дернулась — Александр не выдержал тишины. — Агата, — сухо произнес он с порога, — я жду внизу. Это — безумие. — Безумие — единственное, что оживляет, когда все остальное умерло, — отозвался Эзра, не отпуская взглядом Агату. — Можете идти первым. Мы потом догонять не станем. Александр сжал губы. — Он не умеет говорить по-человечески, — сказал он ей, на «выдохе». — И не научится. — Я не хочу, чтобы он «научился», — ответила Агата. — Я хочу, чтобы он со мной говорил честно. Как сейчас. Герцог отвел взгляд. В нем было слишком много, чтобы вмещалось в одну комнату. Он опустил шляпу на голову и ушел, больше не хлопая — как будто признал поражение, но не себя. Осталась тишина, в которой дышали двое и камин. — Ты пришла не только за этим, — сказал Эзра. — Говори. — Ты исчез, — сказала она. — И я поняла, что могу жить — не жить. Работать — не дышать. Ходить, говорить, смеяться на приемах. Ты вернул мне… — она запнулась, — злость, смех, страх. И то, как сильно я ненавижу, когда меня оставляют в дверях. Он отвел глаза. — Я оставляю не тебя. Я оставляю всё. Чтобы ничего не разрушить. — Тогда разрушай, — произнесла она. — Но прикасайся. Не из жалости. Из выбора. Он улыбнулся — впервые настоящей улыбкой, неровной, живой. — Ты требуешь невозможного, Агата. — Я требую тебя, — отрезала она. — В этом весь смысл.