88

«А ты их не разбудишь. Они спят.»

Руки его матери покрылись отвратительными ярко-красными волдырями около двух недель назад. Она больше не готовила ему сливочно-банановые оладьи на завтрак. Язвы, которыми было усыпано уже всё тело отца, не давали ему спать. Боль усиливалась. Разрасталась. Отец больше не выходил из Мэнора. Через восемь дней наступит Рождество. Скорпиус не ждал подарков. Единственным его желанием было научиться летать на метле. Отец обещал помочь ему с этим два месяца назад. Примерно сорок пять дней прошло с момента, как болезнь отца забрала его мечту. Скорпиус больше не заходил в свою комнату. Утром он просыпался на диване в пустой гостиной под треск сухих поленьев в камине, потом переступал глухими шагами мраморный порог дома и до наступления темноты сидел в небольшой деревянной беседке на улице, крыша которой не была доделана, из-за чего ледяные капли дождя или редкие крупицы снега порой падали на плечики его шерстяного чёрного пиджака. С появлением первого блеска звезды он возвращался в особняк, но всегда останавливался в двух шагах от первой ступени террасы, поднимал голову в небо и думал о том, как было бы прекрасно однажды оказаться немного выше земли. Как было бы замечательно быть обнятым небом, а не вмиг замолкнувшими стенами дома. Он не видел родителей около полутора месяцев. Они не выходили из своей комнаты, но иногда ему удавалось услышать обрывки их разговоров. Но хуже, когда за ними следовали крики. От боли. Так говорил последний оставшийся в Мэноре эльф. Вообще, многие, кто были здесь в последнее время, постоянно говорили о боли. И ещё о том, что от неё не избавиться. Но ведь не существует таких болезней, которые не лечатся? Никто не мог назвать точное число дней, прошедших с появления первых симптомов неизвестной болезни, так чужеродно обволакивающей каждый дюйм дома, где никто и никогда до этого не думал о страхе. Но одна из стен комнаты Скорпиуса хранила тридцать две палочки, выцарапанные взятым без спроса отцовским пером. Ровно тридцать два дня он жил в своей комнате с тех пор, как отец перестал читать ему сказку о Трёх Горошинах на ночь. На тридцать третий день Скорпиус не нанёс отметку. Ему казалось, что это поможет прекратить череду уходящих закатов, в которых не жили его мечты. В которых мама не целовала его в лоб перед сном, а папа не водил за руку между гигантских полок своей библиотеки. Теперь всё было относительно. Нечётко. Размыто. Пока одним утром голоса, доносящиеся из новой комнаты родителей не стали слишком звонкими. Скорпиус поднялся на ноги, надеясь, что ему удастся преодолеть расстояние, отделяющее его от нужной двери, без просьб эльфа вернуться обратно. Он осторожно присел у холодной каменной стены и наклонил голову, прислоняя ухо к дереву. — В этот раз точно получится, Драко, — голос матери звучал с надеждой. Скорпиус это знал, потому что так всегда звучал её голос до болезни. Может он был прав и всё становится лучше, потому что он запер тридцать две палочки в холодной и пустой комнате? — Ты говоришь это перед каждой попыткой, Гермиона, — хрип отца заставил мальчика сглотнуть. Они пытались. Но если они делали это несколько раз, значит ничего не получалось… Скорпиус не мог себе позволить отклонить голову. Он должен слышать. Должен знать. — Мама сказала, что всё получится, — прошептал Скорпиус. — Мама сказала, что всё получится. Он собирался вновь произнести это, но голоса по другую сторону двери, которая, как ему казалось, теперь была границей между двумя мирами, опять зазвучали. — Те зелья, которые мы пробовали до этого были исцеляющими зельями широкого спектра. Но это, Драко… Это то, что нам нужно. Тем более Тинки достала все нужные ингредиенты. Мы скоро увидим Скорпиуса, Драко, слышишь? И твоя боль пройдет. Наверное, мама скучает по нему. И папа тоже. Они помнят про него. Помнят. — А твоя боль, Гермиона? Как ты собралась готовить это зелье, когда на твоих ладонях нет живого места? — А ты уже третий день не можешь подняться с кровати. Кому- то придётся немного потерпеть. — Если не сработ… — вопрос отца заглушил его громкий болезненный кашель. — Должно сработать. Обязательно сработает. Слова сменились треском стекла и громким стуком, напоминающим столкновение толстой книги со столом. Звуки были переменчивы. Иногда их перебивала тишина. Приступ кашля вновь прогремел, заставив Скорпиуса немного дёрнуться, но мгновенно вернуться в исходное положение. Ему было страшно. Но что-то должно измениться. — Осталось только выпить и всё закончится, — проговорила его мама с прежней верой в голосе. — Значит выпьем, — отрезал отец. Тихо. Строго. Странный звук донёсся до Скорпиуса. Что-то очень звонкое и резкое. А потом почему-то всё замолкло. Но ведь у них должно было получиться. Может, они ещё этого просто не поняли? Неожиданный шелест сбоку отвлёк его внимание. Перед ним стояла эльфийка, зажимающая пальчиками смятый жёлтый пергамент. Её руки дрожали, а глаза неестественно заблестели, будто она узнала что-то ужасное. Что-то очень ужасное. Она подходила ближе. Понемногу. Маленькими шагами. Через несколько мгновений её голова была так же прижата к двери, как и голова Скорпиуса. Он опустил взгляд и заметил, что пергамента в её руках больше не было. — Ты потеряла листик, — звонко произнёс Скорпиус. А может он тоже потерял кое-что очень важное? Эльфийка не повернула голову и продолжала молчать, а затем исчезла. Резко и быстро. Тишина вновь поглотила мир, на полу которого сидел Скорпиус вместе с забытым, слегка скомканным пергаментом. Дверь приоткрылась. Он посмотрел на эльфийку, стоящую в дверном проёме. Почему она открыла дверь только сейчас? Почему не могла сделать этого раньше? — Всё получилось, мама, — воскликнул он, забегая внутрь. — Папа! Я так скучал. Стоп. Почему они спят? Они же ждали его? Скорпиус не мог оторвать глаз от матери и отца, лежащих на кровати. Он осторожно подошёл ближе, вглядываясь в их лица и надеясь услышать ответ. Но их веки были закрыты. Руки расслаблены. Его взгляд скользнул по их запястьям, на которых были выведены два одинаковых символа. — Восемь и восемь? Восемьдесят восемь… — прошептал Скорпиус. Когда-то родители рассказывали ему о об этих рисунках. Они говорили, что это две бесконечности. Но бесконечности ведь не могут уснуть? Бесконечности не умеют умирать. Наверное, это глупый сон. Очень глупый и очень плохой. Нужно просто выйти, и всё закончится. Скорпиус резко развернулся в направлении выхода, но неожиданно его взгляд зацепился за одну открытую стеклянную баночку на комоде. Склянка, внутри которой был коричневый порошок. Видимо мама использовала её, чтобы приготовить зелье. Зелье, которое должно было им помочь. Он направился в беседку. Звезда появится ещё не скоро. У него есть время. И почему же у них не вышло? Скорпиус должен найти ответ на вопрос. Может, он сможет им помочь, и они проснутся? И он понял. Понял, что пошло не так. — Всё ведь так просто, — засмеялся он. — Просто маме не нужно было использовать порошок из этой банки. Она ведь не знала, что я рассыпал половину прошлым летом и положил туда немного земли, чтобы не было так заметно… Поэтому не сработало, — воскликнул Скорпиус. Он резво поднялся на ноги, торопясь в дом. Сейчас он скажет об этом родителям, они попробуют снова и у них точно всё получится. Но когда Скорпиус забежал в Мэнор, там почему-то было слишком тихо.