Хищник из иного мира

«Антейк». Вечер. Тоука возвращалась из школы, ранец тянул плечо вниз. Влажный воздух пробирал под тонкую куртку, цеплялся за кожу. Увидела затемнённые витрины, табличку «Закрыто» на двери. Нахмурилась. Не в правилах. Не в их. Нажала на скрытую кнопку у боковой двери — щёлк, замок сдался. Внутри пахло остывшим кофе и тишиной. Не той, уютной, а густой, осевшей пылью. За стойкой никого. Сердце стукнуло один раз, громко, и замерло. Поднялась по лестнице, ступени скрипели под ботинками громче обычного. В гостиной, при тусклом свете настольной лампы, сидели Йошимура, Канеки и Хина. Девочка прижимала к груди потрёпанную книгу, корешок был размочален. Никто не смотрел друг на друга. Воздух не двигался. — Что случилось? — спросила Тоука, сбрасывая куртку на спинку стула. Голос лязгнул в тишине. Йошимура медленно поднял на неё взгляд. Веки были тяжёлыми. — Рёко... Её больше нет. Следователи. Слова упали на пол, как камни. Тоука замерла. Ощутила, как мурашки побежали от основания черепа вниз по спине, по рукам. Пальцы сами сжались, ногти впились в ладони. — Хинами... — продолжил Йошимура, — будет отправлена в 24-й район. Там безопаснее. — Что?! — Тоука рванулась вперёд, стул заскреб по полу. Глаза вспыхнули. — В этот проклятый лабиринт? Там кишмя кишат одиночки, эти твари-василиски, «Аогири» шляется! И этот город, который построил тот одноглазый кретин! А ещё та махина, что роет туннели... Это ловушка! Гораздо проще убить следователей! Мы можем защитить её здесь! Выкиньте эту дурацкую идею! — И на их место придут новые, — голос Йошимуры был ровным, низким, как гул земли. — Новые, более злые, более подготовленные. Начнётся война, Тоука. Не та партизанская возня, а настоящая бойня. Ты готова взять на себя ответственность? — Ответственность? — её голос сорвался, стал визгливым. Резко развернулась, выбежала, хлопнув дверью так, что стекло в буфете задребезжало. На лестнице споткнулась о пустую банку из-под кофе. Банка с грохотом покатилась вниз. Крыша. Холодный ветер рвал волосы, забирался под рубашку, леденил потную кожу. Внизу, в переулке, копошились фигурки в плащах — чёрные, чёткие. Тоука сжимала холодные железные перила. Костяшки пальцев побелели. — Теперь моя очередь, — прошептала она. Ветер тут же унёс слова. Переулок. В это время. Курео Мадо изучал новое дело. Папка с номером 745 — Хинами Фуэгучи. — «Дочери» 723-й пока не найти, — скрипучий голос обратился к Накадзиме и Кусабе. — Заняться другими делами. Но поиски девчонки №745 не прекращать. Курировать будет Амон. Объявив о награде за информацию по Рёко, удалился. Амон, оставшись один, почувствовал, как желудок сжался от пустоты, заныл. Подошли Накадзима и Кусаба. — Ужинаем? — спросил Кусаба. После ужина. Кусаба и Накадзима, разговаривая о карьере, о деле Гурмана, свернули в тёмный переулок. Их разговор перерезал резкий свист воздуха. Из тени — фигура в маске белого кролика. Удар был стремительным. Кусабу отбросило в сторону, но не удар — огромный белый василиск, возникший из темноты, мягко, но плотно толкнул его своим боком, приняв удар на чешую. Звук был глухим, тупым, будто били по броне танка. Гуль-кролик, не глядя на змею, продолжил атаку на Ясутомо. Тот отскочил, но лезвие кагуне всё же прочертило по его руке. Ткань рукава рассеклась, под ней — красная полоса. Он вскрикнул — коротко, от боли и неожиданности. Амон, бросившийся на помощь без кейса, едва увернулся от следующего удара. Руки были пусты. Белый василиск уставился на кролика. Пасть разверзлась. Вырвался не звук, а волна — оглушительный, низкий рёв, от которого задрожал воздух. Гуль в маске вжал голову в плечи, зажал уши ладонями. — Сваливай с дороги, — прозвучал искажённый, намеренно изменённый голос из-под маски. Что этот тварёныш делает?! Алекс приказал им не трогать следователей? Ситуацию разрезал появившийся Мадо. Его куинке со свистом рассек воздух, атакуя и кролика, и василиска. — Та, что недавно убил, была слишком слаба для тебя? — спросил он, и в голосе была ядовитая, игривая нота. Тоука рванулась в атаку. Белый василиск снова мягко, но настойчиво огородил её собой, толкнул большой головой в бок, заставив отступить, споткнуться. Спрятавшись на крыше, она в ярости прошипела сквозь зубы: «Всё равно я прикончу этого ублюдка». Дома. Позже. Тоука, сняв окровавленную куртку, шипела. Пальцы дрожали, пытаясь открыть флакон с дезинфекцией. Вылила на глубокую рану на плече. Жидкость зашипела, запенилась. Она стиснула зубы, из горла вырвался сдавленный стон. «Антейк». Следующее утро. Канеки поднялся наверх, искал банку «эспрессо». В подсобке наткнулся на Тоуку. Она молча протянула ему банку. Пальцы дрожали, банка выскользнула, с глухим лязгом покатилась по полу, описала круг. — Всё в порядке? — спросил он, глядя на её бледность, на то, как она держит левую руку близко к телу, неестественно. — Отстань! — резко толкнула она его в грудь ладонью и выбежала, придерживая плечо. Йошимура появился в дверях. Покачал головой. — Ввязалась в драку с «голубями». И сама же пострадала. — Его взгляд стал твёрдым, как сталь. — Не вздумай помогать ей. Она знала, на что шла. Теперь это не наши проблемы. Канеки посмотрел ему прямо в глаза. Горло было сухим, но голос прозвучал ровно, чётко. — Мне не понятны ваши гульные законы. Не понятны мотивы этих «голубей». Я просто хочу понять, где правда. И мне плевать на ваши запреты. Йошимура внимательно посмотрел на него. Молчал. Затем вздохнул, и воздух вышел медленно, устало. — Как знаешь. Задний двор кафе. Канеки нашёл Тоуку, сидящую на старом ящике из-под бутылок. Она пыталась одной рукой, зубами, затянуть конец бинта на ране. Не получалось. — Дай я помогу, — сказал он. Она хотела огрызнуться, посмотреть со злостью, но только сжала челюсть. Кивнула. Позволила ему взять бинт. Пока он возился, она говорила. Тихо, сквозь зубы. О ненависти. О боли. О том, как выглядит кровь на снегу. — Может, такая убийца, как я, и заслуживает смерть... — прошептала она, глядя на ржавую стену сарая. По её руке скользнуло что-то маленькое, холодное и гладкое. Маленькая белая змейка обвила запястье, дотронулась раздвоенным язычком до кожи. Щекотно. Тоука невольно дёрнула плечом. Уголок её рта дрогнул. — Щекотно... Твой белый сородич побольше помешал мне тогда добить тех ублюдков. — Знаешь... — тихо сказал Канеки, завязывая последний узел. — Если бы ты умерла, я бы... Мне было бы очень горько. Слова повисли в воздухе, застряли между ними. Тоука отвела взгляд. Но её уши, края ушных раковин, стали алыми. — Обучи меня, — попросил Канеки. Голос стал твёрже. — Обучи обращаться с кагуне. Мне осточертело быть бесполезным. Тоука подняла на него взгляд. В её фиолетовых глазах, обычно колючих, мелькнуло что-то другое. Не злость. Не раздражение. Что-то похожее на удивление. И чуть глубже — смутное, неоформленное подобие уважения.