𝓔𝓵𝓵𝓪 𝓷𝓸 𝓺𝓾𝓮𝓻í𝓪 𝓲𝓻𝓼𝓮/Она не хотела уйти

«Alto en los salones de los reyes fallecidos,

Jenny bailaría con sus espíritus.

Los que ella había perdido y los que ella había encontrado,

Y los que más la habían amado."©

«Jenny de Piedrasviejas» Spanish vershon «GOT» song.

***

Её звали Дженни, Алва Джейн. В особняке на улице Мимоз был её маленький рассветный сад. Все любили эту хрупкую девочку, так обожающую танцы и сказки о рыцарях и нежных эрэа. И даже Ричард её полюбил. Как он мог ненавидеть ребёнка и обвинять в грехах отца? Она отнимала всю злобу и боль, вытравляла из разума эсператийский яд. Она могла порой напоминать шкодливостью Айрис, но чаще скромно шагала за отцом, подражая родителю, как Дейдри или Эдит. Дженни, милая, она расчесывала густые локоны большим гребешком из ясени. Пахла, как и её отец, сандалом, которым окуривали в комнатах особняка ежедневно. О, как же Ричард её обожает — даже ценой встреч со Штанцлером он сидит у её кровати и рассказывает глупые сказки. Сам герцог Алва предпочитал быть с дочерью в моменты когда силы лились из неё горным ручьем. В пустых зала под гитару отца прозрачная девочка танцевала без устали, требуя, чтобы Ричард вёл её. Дженни — бастард с самой чистой Каэналийской внешностью. Единственная с синими глазами и глубоко больная, от проклятия о котором тайным шёпотом поведала Ричарду в тишине вычищенных покоев. Она пила тайком слезы и маковую воду, чтобы унять свою боль, и в этом всё больше было от Рокэ, что явственно видел Окделл. Девочка — дочь своего отца. Ричард привязался к этому ребёнку. И уехать от неё на войну ему было не намного легче, чем от сестёр. Может Дженни стала ядом другого толку — от неё раскрепощался герцог Окделл. Вот он у костра травит байки о том, что в особняке на улице Мимоз был призрак-пройдоха, хуже знаменитого Сузы-Музы! То отстрижет самому Рокэ Алве кривую чёлку, то запрёт винный погреб, а все ключи особняка выкинет в колодец. О существовании дочери первого маршала Талига знали все, но не все были готовы прилюдно говорить о признанном позоре герцога. Её звали Дженни. Алва Джейн, единственная наследница Соберано говорила на трех языках, и кулоны, что она носит вместо драгоценностей, сверкают спресованными ядами. Её мать была тайной за семью замками. Иногда казалось, что даже сам Рокэ забывал, кто подарил жизнь его дочери. Будто её, по своему образу и подобию, из фарфора вылепил её отец. Ричард обожал эту проказницу, и поэтому вопрос, заданный ему после возвращения от Штанцлера, выбил из колеи. Она снова не могла даже сидеть. Румяная от жара, она посмотрела на кольцо на его пальце. Всхлипы её были тихими, девочка впервые со знакомства плакала перед Ричардом. Юноша даже стушевался, желая позвать врача. Пока его не осадил голосок: — Вы отравите папу? Это сегодня? Ему же не будет больно? И Ричард, словно марионетка без нитей, рухнул на землю, пряча лицо в хлопковом одеяле. Если бы он понимал, как ему заткнуть эту дыру, сделанную добротой Рокэ. Как ему остановить поток любви, заполнивший его сердце в доме врага. Дженни имела синие глаза, в которые невозможно долго смотреть. Печаль плескалась в них, как суденышко в океане. Ею дорожили все, кто узнавал поближе, и Ричард Окделл тоже. В ту ночь они плакали вдвоем, схватив друг друга за руки, и Ричард так и заснул, коленопреклоненный перед первой эрэа, которой дал клятву крови. Не замарать себя кровью Алва. Ричард Окделл был первым рыцарем этой прозрачной, одинокой фигурки. А в эту темную, тяжёлую ночь он пообещал бы ей всё. Но он почему-то подумал, как же их отец смог оставить своих детей в том безрадостном каменном чудовище, что зовётся Надорским замком? В руках набожной матери, знавшей эсператию больше чем предпочтения своих детей. Ричард бы не ушёл, не смог бы. Рокэ не заходил к дочери, когда она была глубоко больна. В такие моменты она напоминала свою мать, скелет обтянутый кожей, вросший в свою кровать от пролежней и естественных отходов. То была лучшая куртизанка Каэналлоа, не проститутка. Блистательная Вивьен, убитая сифилисом и горячкой. Нет, Дженни такой не была, однако близился день, когда это случилось бы. Леворукий дёрнул его зайти к девочке, зная, что веприй пяточок снова залез в неприятности. Как и предполагалось, Ричард, с раной от клятвы, мирно посапывал, выкинув на пол раскрывшийся перстень. Рокэ этот жест оценил, бросая колечко с содержимым в камин, где среди поленьев трескались каменные угли. Алва не любил свою дочь и забрал её лишь потому что проклятие съело бы её и всех кто рядом быстрее чем она повзрослеет. Если бы девочка смогла преодолеть это «горлышко бутылки», смогла бы расцвести. И никакая Катарина не годилась бы и в подмётки ей. Он дал ей имя и правда надеялся, что создатель милостив. Айрис Окделл была личностью дерзкой, не в пример брату и резво взялась сопровожать Дженни. Как настоящая старшая сестра, она поощряла любые проделки, усложнявшие жизнь Рокэ. Что уж там, она уговорила отпустить их в город на прогулку! Ричард любовался ими и похоже мечтал выкрасть и двух других своих сестёр. Юноша становился всё более задумчивым, однажды даже поблагодарив своего эра. — Соберано. — Тихо шепнул он подавая, бренчащему что-то Рокэ, вина, — Спасибо, что не отправили Айрис во дворец. Первый маршл промолчал, наигрывая мелодию, что засела в голове. Мальчишка будто просыпается от долгого сна. Интересно, что же будет дальше. Валентин Придд, так явно приглянувшийся парочке пташек из особняка на улице Мимоз, был не сильно тому рад. Но Айрис Окделл не была бы собой, если бы не пошла против всех норм морали и приличия. Яростно гоняясь за юношей, не менее яросто изображавшим паралич лица. И всё под одобрительный гогот шкодливой девочки, умудрившейся залезть на ветку дворового дерева. Ричард был своим в этой суматохе и Рокэ это полюбил, начав порой и сам укладывать свою птичку по вечерам. Два кабанчика, в такие моменты, благоразумно уходили обивать копыцами порог кухни. Рокэ пел ей, может даже любил её в такие моменты: — Jenny giraba entre las viejas piedras… — Это песня про меня! — Девочка хихикая, прикрыла руками рот. Задорное чириканье привратилось в задушенный кашель и хрип. Рокэ отставлял тогда гитару, беря с прикроватного столика отвар перечной мяты с вином и маковой водой. Ребёнка такое не радовало, но Рокэ всегда давал сладости за терпение. Её звали Дженни. Алва Джейн. И даже королю стоило понимать, что девочка была в беспрекословном фаворе своего отца. Она носила ройи, как безделушки и сопровождающая её Айрис носила колье, затмевавшее даже то, что на шее королевы. Ворон и поросёнок были неразлучной парой язв, от которых доставалось всем, даже Валентину, который их обходил десятой дорогой. Люди забывали, что Дженни было едва ли девять именин. И Дженни не торопилась напоминать о некоторой погрешкости в возрасте с собеседником. А Ричард помнил. И вёл себя как взрослый, по крайней мере учился, хоть и плохо, но у него получалось. Детские обиды, страхи и чужой шёпот ещё имели над ним власть, но уже намного меньше. Ещё год назад, он бы сломя голову несся доказывать свою току зрения и швырятся перчатками. Хуан даже клятвенно пообещал, больше новых, оруженосцу Соберано не выдавать. Рокэ нравилось, как ожил особняк, как расцвели по весне хрупкие фиалки, высаженные неумелыми руками Ричарда. Он гулял с дочерью и непременно заглядывал в неровные клумбы, яростно сдерживая ехидство. Сад совершенно не соответствовал статусу своего хозяина. Кабанчики в вороньем гнезде росли как на убой, и Айрис даже намекала на плавание в компании морского гада. Высказывая своё «фи!» многим другим юношам. В особняке на улице Мимоз было оживленно, все собирались в Каэналлоа, пережить знойное Талигойское лето. Братья Савиньяк попеременно утверждавшие, что именно они, и никто другой — крестные Дженни смешили её до колик. Ричард же, ожидал дядю, который привёз бы Эдит и Дейдри из Надора. Вырывать девочек из рук матери прошлось почти с мясом. Айрис расцвела в столице, под заботой кухарок и Хуана с Дженни. И даже несносный характер приобрел свои очаровательные черты. А Эдит и Дейдри были всё теми же серыми девочками в траурных нарядах, от жалости сердце Ричарда закололо. Он пообещал себе, что разбалует девочек в меру сил, чтобы после лета они пережили ещё одну осень и зиму в компании матери. В холодной келье, в лапах эсператии. Всю дорогу до Алвасете Ричард попеременно целовал щеки сестёр и качал их на руках, как детей. Дженни смотела, сопела громко-громко и отворачивалась к окнам кареты красная от натуги. В отличии от сестёр Окделл, дочь Рокэ имела кожу тонкую, почти просвечивающую, чётко менявшую цвет от эмоций. Ричард бы и дальше не понимал намёков, если бы Айрис не забрала сестёр к себе, молча показывая глазами на свою подопечную. Как был звонок её смех, когда «Рыцарь Рикардо» взял её на руки, укачивая и целуя в макушку. Рокэ, ехавший рядом на Моро, постучал в окошко, красноречиво показывая жест перерезания горла. Счастливая Дженни, приложив тыльную сторону ладони ко лбу, картинно навалилась на Ричарда. Весьма умело пародируя королеву, ей всегда хорошо удавалось притворятся. — Ах, благородный рыцарь, моё сердце сейчас взорвётся от несправедливости и я разорву шёлковый платок, своими нежными пальчиками! — Застенала Дженни, точно героиня любовных романов, которые были ей точно не по возрасту. Зажатые и стесненные Дейдри и Эдит захихикали, слегка расслабляясь. Ричард не знал, смеяться ему или плакать. Девочка ощущала одиночество в особняке в столице, где чопорная аристократия не желала знатся в бастардом. А первые же девочки её возраста получали от брата столько любви и ласки… Она тоже хотела старшего брата, слишком хорошо понимая, что значит быть лишней. Дженни не нуждалась в рыцаре — она хотела брата. Старшего, который будет смеяться с ней, слушать её и обнимать, как Ричард обнимал своих сестёр. Она смеялась, пока воздух не кончился, и смех её оборвался канонадой кашля — словно сама жизнь напоминала о её хрупкости. Герцог Окделл проехал те недели не с солдатами — а в карете, среди девочек, утешая Дженни и вместе с ней своих сестёр. И сам не заметил, как стал для них тем, кем всегда мечтал быть — опорой. Порой его подменял Рокэ. Позволяя Ричарду в рядах кортежа слегка размять тело. А потом всё повторялось вплоть до замка. Её звали Дженни, Алва Джейн, она не любила плакать по пустякам и лекарства. Ей нравилось спать в одной кровати с Эдит и Дейдри, шушукаясь обо всём подряд. Ей нравилось, когда её отец с Ричардом приходили укладывать их. И пели разные песни. … Они танцевали и ночью, и днём, Под снегом, под ветра свист. С зимы и до лета и вновь до зимы, Пока стены не рухнули вниз… Голос Рокэ чуткий, томный, Ричард дремлет на его плече. Скромный диванчик у кровати скрипит, герцог уложил оруженосца поудобнее и накрыл своим халатом. Весь мир спал и только двое проклятых смотрели друг на друга, размышляя о чём-то своём. — Папа… — шёпотом, словно рассказывает секрет, будто боясь, что услышат сестры. — Мне страшно умереть. Я не хочу, чтобы ночь кончилась. Тишина разрезала ночь после её робкого признания. Ричард упорно притворявшийся стиснул зубы так сильно, что скрипнула челюсть, лишь бы не выдать себя. На миг показалось, что в её словах отразился их собственный страх — о котором никто никогда не говорил вслух. Рокэ по обыкновению отставил гитару и налил себе вина. Оно горело в горле, но спасало от слов, которые он не имел права сказать. Мужчина, выигрывавший войны, и юноша на его плече — оба оказались бессильны перед шёпотом ребёнка. — Когда я умру… — Дженни говорила едва слышно, как будто спрашивала разрешения дышать. — Джейн, ты слишком маленькая для таких разговоров. — Рокэ перебил её слишком резко, будто отрезал лезвием. Он сам услышал надлом в своём голосе и отвернулся, чтобы скрыть глаза. Дженни вздрогнула, но больше ничего не сказала, лишь крепче прижала к груди одеяло. — И всё-таки, папа… С Рикардо, пожалуйста не ссорься с ним и отдай все мои украшения в приданное Айрис, Дейдри и Эдит. Рокэ Алва не любил свою дочь. Но каждое движение его рук, каждое слово, каждый взгляд говорили об обратном. Он просто не умел показывать это так, как другие. Дженни ничего не знала о тяжести проклятия, о страхе, который держал его на расстоянии. И всё же, даже отвергая её словами, он тихо оберегал каждое мгновение её жизни. Дженни была его тихой гаванью, единственной девочкой, которой он бы достал и звезду с неба. И в этой тишине, полном доверия и робкой близости, он позволил себе опустить плечи и прислонил лоб к её голове. Дженни, не подозревая о сложной буре, что кипела в его сердце, жалась к нему крепче. Рокэ понимал: она слишком маленькая, чтобы постигнуть весь мир, в котором им пришлось жить. Но именно в её невинной просьбе, в её детской прямоте, он находил то, что давало ему силы — защищать, любить, быть рядом, даже если словами ему это давалось с трудом. Он позволил себе шепотом, почти для себя: — Всё будет так, как ты хочешь, Дженни… Всё будет. И на мгновение, среди тишины ночи, оба — отец и дочь — почувствовали, что несмотря на все проклятия и опасности, они всё же были вместе. Ричард и Рокэ вышли из спальни вдвоём, стараясь не издавать лишних звуков. — Дикон, ты думаешь слишком громко, — Отстранёно отметил Алва. Ричард лишь хмыкнул, стараясь скрыть улыбку, и шагнул чуть быстрее, чтобы догнать Алву. Тонкая тьма коридора окутывала их, но в этой тишине каждый шорох казался громче обычного — скрип старых половиц, тихое дыхание их собственных сердец. И тихий рокот где-то над ухом. — Иногда мне кажется, что я слышу каждый камень во дворце, — пробормотал Ричард себе под нос. Алва не ответил сразу. Он замер на мгновение, прислушиваясь, будто проверяя, действительно ли Ричард осмелился говорить эти мысли вслух. Мальчика уже не сравнить с тем, что было год назад. Нет, гордость всё ещё играла в Ричарде, но уже не принимала решений за него. Алва не отводил глаз, и его тон был полон странного, тяжёлого доверия: — Камни говорят тем, кто умеет слушать. Они помнят всё, — ответил он, чуть приблизившись. — Но слышать свой элемент… и понимать — дано не каждому Повелителю. Ричард заметил, как тень улыбки мелькнула на лице Алвы, и сердце его странно замерло. Окделл почувствовал, как ночная прохлада коридора больше не знобит. Камни шептали ему о том, что Алва никогда не скажет словами, о защите, доверии и странной, почти запретной близости между ними. И в этот момент он понял: не стены держат их вместе, а что-то гораздо более личное, что не услышать. Лето в Каэналлоа было знойным днём и прохладным вечерами. Северные девушки, успевшие загореть, преобретя бронзу в коже, теперь наносили мазь на Дженни, до смешного похожую на вареную креветку. Больше всех прижилась Дейдри, которой пришлась по сердцу морская живность и лёгкие наряды из гардероба Дженни. Ричард чуть моргнул, отрываясь от своих мыслей, и заметил, как девочки суетливо заботятся о Дженни. Дейдри с удовольствием возилась с мазью, напевая тихую, незатейливую песенку, а Эдит осторожно поправляла шляпку Дженни, стараясь, чтобы солнце не обожгло нежную кожу. А Айрис раздавала указания детям раскладывая на пляже блюда и приборы для пикника. — Они слишком увлечены, — пробормотал Ричард себе, но Алва услышал. — Какой бардак… — Иногда забота выглядит как хаос, — сказал Алва, почти улыбаясь. — Но в этом хаосе есть своя правда. Ричард взглянул на него, и в их молчании словно возникло невидимое согласие: этот маленький, шумный, жаркий летний мир принадлежал Дженни. И никто, ни камни, ни стены, ни проклятия, не могли отнять у неё этого счастья. Он позволил себе слегка улыбнуться, понимая, что именно за этой суматошной заботой скрывается глубокое чувство: доверие, защита и близость, которая ощущается всем телом и сердцем. — Соберано, — Ричард не отрывая глаз от детей сказал: — Северные цветы вянут за западе, пожалуйста, не дайте им прижится в столице. Алва слегка нахмурился, словно пытаясь рассмотреть, серьёзно ли Ричард говорит или просто строит вид. — Ты переживаешь за каждый лепесток, — тихо заметил он, чуть наклонившись ближе. — Даже за те, что не видны глазам. Ричард только кивнул, не отрываясь от игры детей. Весь он был тихая тревога: время учило его осторожности, но здесь, среди смеха и яркого солнца, он позволял себе быть частью жизни, где нельзя было спрятаться за лезвием меча или железной дверью. За новыми для себя лестью и дворцовыми болотами. — Они должны цвести, — продолжал Ричард, — даже если мы будем далеко. Дать им воды, света и плодородной почвы. Алва бросил на него короткий взгляд, и в нем Ричард почувствовал: доверие, уважение и что-то глубже, чем дружба или долг. И краска тронула его скулы. Юноша поторопился стянуть сапоги и побежать к девочкам. Рокэ наблюдал за ним, тихо улыбаясь, жизнь от чего-то казалась сейчас легче одуванчика. Его взгляд задержался на каждом движении Окделла, читая его заботы и скрытые тревоги. Алва сделал шаг навстречу, но остановился, позволяя Ричарду быть рядом с детьми. Иногда его жизнь действительно выглядела как хаос, но он уже понимал: этот хаос — истина, которую он не мог разрушить. Её звали Дженни. Дженни из Алвасете. Она была хрустальной бусиной, что разбилась за неделю до десятых именин. И рассветные сады приняли её в белоснежном саване, в последний день лета. Траурно-белый Каэналлоа провожал свою дору, жемчужину и отраду Соберано в последний путь. С каменного пастамента собрали её пепел и по ветру развеяли над морем. Рокэ молчал. Тишина сьела все слова и эмоции. В Каэналлоа женщинам запрещалось приходить на вторую часть похорон. Айрис с Дейдри и Эдит остались в замке. А Ричард стоял за своим эром и видел, как поникшие плечи мужчины задрожали, когда последние крохи пепла улетели по ветру. Фарфоровая урна глухо упала в море следом. Ричард не знал, как утешить того, кого ещё год назад считал своим главным врагом. Он и сам, в ночь перед похоронами, как дитя, запершись у себя, выплакал все глаза, пока сестры не пришли просить поддержки. Теперь, стоя рядом с Рокэ, он не решался делать шаг. Но заметил, как едва-едва дрожали пальцы мужчины. Как застыли плечи, будто тяжесть горя была физической. Сердце Ричарда сжалось, и, не думая, он протянул руку, касаясь локтя Алвы. Тот не отстранился. — Соберано… — Молчи… Просто заслони меня и молчи… Рокэ повернулся к Ричарду, спрятался за его фигурой и зажмурив глаза, навалился спиной на перила корабля. Ветер подхватил его чёрные, как ночь локоны и заиграл ими, перебирая и являя свету первую проседь на висках. Зашуршали паруса, половицы трещали и Леонель, вышедший с ними в море, убежал к капитану. — Её похоронили по обычаям Раканов, — тихо проговорил Рокэ. — В Каэналлоа так не принято. Ричард не ответил, лишь по-глубже втянул воздух, ощущая холодный морской бриз на лице. Молчание растянулось над палубой, и каждый звук — плеск волн, скрип дерева — казался ему громче всех слов. Рокэ стоял рядом, тихо, спокойно, позволяя воде и ветрам быть их общим языком. — Ты слишком громко думаешь, Дикон. - С усталой насмешкой бросил Рокэ. — Её мать была Роканом? — Ричард не удержался от вопроса. Алва посмотрел на него как на дурака, приподняв одну бровь. — Я и есть последний Ракан, — сказал он, сжимая кулаки, — а этот кусок говна Альдо и яйца выеденного не стоит. Под славным именем рядом с котором и не лежал, на какие бесчинства он способен? Сначала Ричард даже вытянулся по стойке смирно. Но потом расслабившись, растёр руками лицо. Хотелось не поверить, но если не Рокэ, то кому? Он один за всю его жизнь был с ним честен с самого начала. — Я дал клятву эрэа Джейн, — сказал Ричард, голос звучал твёрдо, без угрозы. — Я буду защищать Алва, и их крови не будет на моих руках, Соберано. Услышав это, Рокэ захохотал, но в этом смехе звучала странная смесь облегчения и удивления и толики злости. Он навалился спиной о перила, слегка свешиваясь за борт. Глаза его блеснули на солнце, отражая море. — О, Создатель, как я благодарен что ты не поторопился падать на колени и давать мне пустые и ненужные обещания. Ричард поморщился, но не отстранился. В словах Алвы была насмешка, но над оруженосцем, лишь горькая честность. Впервые за все время службы Рокэ упомянул не иную тварь, любовь которой приписывалась мужчине. — Я никогда не был искусен в красивых речах, — выдохнул Ричард, упрямо глядя в сторону моря. — Но эта клятва для меня — не пустая, я буду хранить её, пока мы не встретимся снова... Алва чуть наклонил голову, словно оценивая его слова, и уголок губ дернулся в едва заметной улыбке. Совершенно не похожая на ту, что не сходила с его благородного лица в столице. — И это, Дикон, куда ценнее всех присяг, что мне довелось слышать, — произнёс он, уже тише, без привычного яда и опостылевшей боли. Море плескалось о борта корабля, и в этой зыбкой тишине Ричард вдруг понял: впервые его слова восприняли не как долг, а как правду. Горькую правду жизни и смерти. Её звали Дженни — единственный узаконенный бастард Повелителя Ветров, Соберано Каэналлоа, Первого маршала Талига — Джейн Алва. Она пташка из особняка на улице Мимоз, где были её личные рассветные сады, высаженные неумелыми копытцами группы поросят. Эта девочка любила балы и танцы и тайком слушать истории о рыцарях и нежных эрэа.