You can afford weakness

Глубокое, мерзкое, назойливое предчувствие скреблось где-то под лопаткой Кацуки, пока он наблюдал, как Изуку в очередной раз пробивает бетонную стену своим закопченным кулаком. Тренировочный зал №3 пах озоном, потом и пылью. Было поздно, давно пробил комендантский час, но для них, двух лучших героев Японии (по версии Кацуки — первого и второго, не иначе), правила всегда были немного условными. Особенно когда дело касалось тренировок. Но сегодня что-то было не так. Кацуки закончил свой комплекс, отрабатывая точность и мощность взрывов на подвижных мишенях. Его тело горело приятным, ровным жаром, мышцы пели усталую, но удовлетворенную песню. Он вытер лоб тыльной стороной запястья, разминая кисть, и уперся взглядом в спину Изуку. Тот стоял, тяжело дыша, плечи ходили ходуном. Пар от его разгоряченного тела поднимался в холодном воздухе зала густыми клубами. Он уже сбросил майку, и на его спине, испещренной старыми шрамами и свежими ссадинами, выступали капли пота, сливаясь в целые дорожки. Кацуки видел, как напряжены его трапеции, как его шее уже просто сложно удерживать голову. Это была не продуктивная усталость. Это было изнеможение. — Деку! — крикнул Кацуки, и его голос, грубый и резкий, гулко отозвался под сводами зала. — Собирай свое шмотье и пошли. Хватит. Изуку вздрогнул, обернулся. Его лицо было бледным, под глазами залегли густые, почти черные тени. Но губы растянулись в той самой, до боли знакомой, натянутой улыбке. — Еще немного, Каччан! Я почти… почти почувствовал, как можно стабилизировать выход энергии при пятой просадке мощности. Еще десять попыток! — «Еще десять попыток», — передразнил его Бакуго, с раздражением швыряя полотенце в сторону скамейки. — Ты еле ноги волочишь, идиот. Твои «еще попытки» будут выглядеть как попытка жопой гвозди забить. Бессильно и жалко. — Нет, нет, все в порядке! — Мидория тряхнул головой, и мокрые пряди волн упали ему на лоб. — Я просто сосредоточен. Не волнуйся. Вот это. Это самое «не волнуйся» за последние две недели звучало все чаще и чаще. И все сильнее бесило. Кацуки фыркнул, подошел ближе. Он почувствовал исходящий от Изуку жар еще за пару шагов. Не здоровый жар тренировки, а липкий, болезненный. — Ты горишь, болван, — заявил он, тыча пальцем в его грудь. Кожа была влажной и обжигающе горячей. Изуку отшатнулся, словно от прикосновения льда. — Просто перегрелся. Серьезно, Каччан, все хорошо. Давай я еще… — Я сказал, хватит! — голос Кацуки повысил громкость, заставляя Мидорию инстинктивно съежиться. — Мы уходим. Сейчас. Принять, душ, жрать и спать. Все. Он видел, как в зеленых глазах мелькнуло знакомое упрямство. Изуку готов был спорить, настаивать, оправдываться. Они прошли этот путь миллион раз. С детства — «я еще немного поиграю, Каччан!», с геройской юности — «я должен стать сильнее!». И теперь, в их общем доме, в их взрослой жизни, это превратилось в «я почти понял свою чертову причуду». Но за годы отношений Кацуки научился кое-чему, помимо того как эффективнее крушить злодеев. Он научился читать Изуку. Читать между строк его бормотания, видеть истину за его чертовски раздражающим героическим фасадом. И самое главное — он научился доверять ему. Доверять, что Изуку знает свои пределы. Доверять, что он, такой же одержимый перфекционист, как и сам Кацуки, не перейдет черту. Что его стремление быть лучше не уничтожит его. Вот и сейчас, после недели нарастающего напряжения, после их вчерашнего разговора, который чуть не перерос в ссору, Бакуго сжал зубы и решил довериться. В очередной раз. — Ладно, — выдохнул он, сдаваясь. — Пять минут. Ровно. Если после не пойдешь - я потащу тебя за шкирку. Лицо Изуку озарилось благодарной, сияющей улыбкой. Настоящей, на этот раз. — Спасибо! Я быстро! Он развернулся к стене, снова сконцентрировался. Зеленые молнии «Один за всех» окутали его руку, но их свет был каким-то неровным, сбивающимся. Кацуки, скрестив руки на груди, наблюдал, как его парень снова и снова бьет по бетону, и то самое предчувствие под лопаткой превращалось в тяжелый, холодный камень. Он доверял Изуку. Но в данный момент его благоразумие казалось Кацуки сомнительным, как решение принять ванну во время грозы. Пять минут растянулись на пятнадцать. "И почему я позволяю ему так меня проводить?" - Очередной риторический вопрос , который Бакуго задавал сам себе уже который раз. В душе Изуку двигался как сомнамбула, почти засыпая под струями горячей воды. Кацуки, уже готовый, стоял у двери и бормотал ругательства себе под нос. Он практически силой впихнул в него простую еду — рис с курицей, которую Изуку ковырял вилкой, а не ел. Его глаза слипались. — В кровать. Немедленно, — приказал Кацуки, выхватывая у него из рук тарелку. — Мне надо… Там, короче, конспекты… — пробормотал Изуку, уже почти спящий. — Твои конспекты подождут, пока я не удостоверюсь, что ты не сдохнешь от недосыпа. Марш. Он проводил его до спальни, проследил, чтобы тот рухнул на кровать, и натянул на него одеяло. Изуку что-то пробормотал себе в грудь и почти мгновенно провалился в сон. Его дыхание было глубоким, но каким-то тяжелым. Кацуки постоял над ним несколько минут, глядя на его спящее, наконец расслабленное лицо. Тени под глазами казались еще темнее. Он нахмурился, положил ладонь ему на лоб. Горячо. Слишком горячо. — Идиот, — тихо прошипел он. — Конченный идиот. Он хотел заорать, разбудить его и устроить разнос прямо сейчас. Но вместо этого потушил свет, закрыл дверь и пошел мыть посуду, отчаянно надеясь, что сон все исправит. Что это просто усталость. Просто перетренированность. Надежда — дерьмоовая стратегия. Кацуки знал это лучше кого-либо. Лучше бы он послушал свое предчувствие и заставил этого упрямца остановиться неделю назад. Утро началось с тишины. Подозрительной тишины. Кацуки, всегда просыпавшийся первым, уже успел пробежаться, принять душ и начал готовить завтрак — овсянку с сухим протеином для Изуку и какое то остро-мясное месиво для себя. Но в квартире было тихо, не считая звона посуды. Обычно к этому времени Изуку уже ворочался, бормотал что-то во сне о квантовой физике причуд или шел на запах кофе. Сегодня — ничего. Кацуки заглянул в комнату. Изуку лежал в той же позе, свернувшись калачиком под одеялом. Но сейчас он дрожал. Легкая, но заметная дрожь сотрясала все его тело. — Деку, — позвал Кацуки, подходя к кровати. — Вставай, соня. Завтрак готов. Ответом был тихий, жалобный стон. Кацуки нахмурился. Он сел на край кровати и дотронулся до его щеки. Кожа горела огнем, а на ощупь была сухой и обезвоженной. — Блять, — выругался Кацуки без особой злости, с холодным ужасом на душе. — Деку. Эй. Глаза открой. Изуку с трудом приподнял веки. Его глаза были стеклянными, безжизненными, полными лихорадочного блеска. — К-Каччан? — его голос был хриплым, слабым. — Что… который час, а?... — Час твоей капитуляции, болван, — проворчал Кацуки, но в его тоне не было насмешки. Только тревога. — Горишь, как чертова доменная печь. — Нет… — Изуку попытался приподняться на локтях и тут же рухнул обратно с очередным стоном. Голова явно раскалывалась. — Все хорошо… просто… нужно встать… нет, у меня сегодня тренировка, я собирался... Кацуки смотрел на него, и ярость, холодная и безжалостная, поднималась в нем пузырями. Не на Изуку, толку-то на него злиться. На себя. На свою глупость. Он видел, видел все эти дни, что тот срывается с цепи, и позволил этому произойти. Доверился. А Изуку, весь в своем героическом, абсолютно не нужном самоувечивании, довел себя до пневмонии или чего похуже. — Никаких тренировок, — его голос прозвучал низко и опасно. — Ты даже с кровати не встанешь. Сейчас, врача вызову. Эффект был мгновенным. Стеклянные глаза Изуку расширились от чистого, животного ужаса. Он попытался отодвинуться, как будто Кацуки предложил его казнить. — Нет! — его голос сорвался на визгливый, панический шепот. — Нет, не надо врача! Мне не нужен врач! Я в порядке, правда! Просто отлежусь! Кацуки смотрел на него, ошеломленный. Эта реакция была иррациональной. Неуместной. Изуку, который бросался на рожон против мутантов-убийц, который без колебаний лез в самое пекло, — он бледнел и дрожал при мысли о докторе? — Ты еле дышишь, у тебя температура на лицо, и ты говоришь, что в порядке? — зарычал Кацуки. — Ты сейчас сознание потеряешь, а не «отлежишься». Врач. Точка. — Нет! — Изуку вцепился пальцами в его руку. Его ладонь была обжигающе горячей и липкой. — Пожалуйста, Каччан, нет. Не надо. Я... я буду лежать, буду пить чай, что угодно! Только не врач! Он выглядел таким напуганным, таким по-детски беспомощным, что гнев Кацуки мгновенно испарился, сменившись настораживающим недоумением. Что за черт? — Деку… — он попытался говорить мягче. — Это просто доктор. Он даст тебе таблетки, и тебе станет лучше. — Я не хочу, — упрямо твердил Изуку, его глаза, в своей уже отработанной манере, блеснули чем то грустным — от слабости, от жара, от паники. — Не заставляй меня. Пожалуйста. Кацуки вздохнул. Длинным, усталым вздохом. Проблема, о которой он даже не подозревал. Оказывается, его бесстрашный герой, считай, практически Символ Мира, панически боялся врачей. Идеально. Просто, блять идеально. — Ладно, — сдался он, потирая переносицу. — Ладно, успокойся. Сначала завтрак. И лекарства, которые есть дома. Но если к вечеру температура не спадет — я без разговоров везу тебя в больницу, и не буду выслушивать ничего о сопливых страхах. Понял? Изуку кивнул, слабо и благодарно, и тут же закашлялся — сухим, разрывающим грудь кашлем. Кацуки помог ему сесть, подставил стакан воды. Он смотрел, как Изуку пьет маленькими жадными глотками, и чувствовал, как тяжесть на душе становится все неподъемнее. Доверие — это, блять, обоюдноострый меч. Иногда нужно было просто наорать, вломиться в его упрямую башку и силой заставить остановиться. Он больше не повторит этой ошибки. Завтрак превратился в поле битвы. Овсянка, которую Кацуки старательно приготовил, остывала на прикроватной тумбочке, нетронутая. Изуку делал вид, что пытается есть, но каждый раз, когда он подносил ложку ко рту, его лицо искривлялось в гримасе чистого отвращения, и он отшатнулся. — Не могу, — простонал он, отодвигая тарелку. — Прости. Не лезет. Кацуки, сидевший на краю кровати со скрещенными руками, замер. Его бровь дернулась. — Что значит «не лезет»? — его голос был обманчиво спокоен. — Ты не ел нормально с прошлой недели. Ты пустой, как выеденное яйцо. Ешь. — Я попробую позже, — пообещал Изуку, уже пытаясь отодвинуться подальше от еды. — Сейчас просто… не хочется. — Мне плевать, хочется тебе или нет, — Кацуки взял тарелку и сунул ее ему обратно в руки. — Ты болен. Тебе нужны силы, чтобы бороться с инфекцией, а не геройствовать с своей ебанной причудой. Ешь. Сейчас. — Изуку посмотрел на овсянку, потом на Кацуки, и выдал такую несчастную гримасу, что хуже уже ну просто некуда. Он выглядел таким таким разбитым, что Кацуки на мгновение почувствовал укол совести. Но он тут же подавил его. Жалость сейчас не поможет. Нужна была твердость. Жесткая, непреклонная, Бакуговская любовь. — Кацуки, правда… — начал Изуку. — Никаких «правда», — оборвал его Кацуки. — Или ты ешь это добровольно, как большой мальчик, или я буду кормить тебя, как младенца. Выбирай. Угроза прозвучала абсурдно, но Изуку знал, что Кацуки никогда не блефует. Он вздохнул, поднес ложку ко рту и, с горем пополам, что то там да съел. Прожевал. Сглотнул с огромным усилием. Его лицо исказилось от тошноты. — Видишь? — просипел он. — Не могу. Кацуки наблюдал за этим цирком, и его терпение лопнуло. Он не был сиделкой. Он был героем, и его любимый человек умирал тут от глупости и упрямства. А еще от голода, но ему это попробуй докажи. — Хорошо, — сказал он тихо. — Значит, второй вариант? Он взял тарелку, поставил ее на тумбочку, и прежде чем Изуку понял, что происходит, Кацуки схватил его за запястья. Болезненная слабость сделала Изуку легкой добычей. Одной сильной рукой Кацуки прижал его руки к груди, обездвижив. — Ээй, да ну что ты делаешь?— испуганно запищал Изуку, пытаясь вырваться. Его попытки были жалкими, как у котенка. — Делаю то, что должен был сделать давно, — проворчал Кацуки, зачерпнув полную ложку овсянки. — Открывай рот. — Нет! Кацуки просто поднес ложку к его сжатым губам. — Изуку. Открой. Рот. — Не буду! Взгляд Кацуки стал опасным. — Последнее предупреждение. Или ты сам открываешь рот, или я сделаю это за тебя. И тебе это точно не понравится. Изуку заупрямился, сжав губы и глядя на него с немым вызовом. Идиот. Кацуки вздохнул. Он переместил ложку в ту же руку, что держала запястья Изуку (такое хлипкое сцепление, он мог вырваться, если бы у него были силы, но сил не было), и свободной рукой прекрыл его нос, перекрывая кислород. Изуку заморгал, глаза его снова расширились от неожиданности. Он продержался секунд десять, пока защитная реакция не пересилила упрямство, и он инстинктивно открыл рот, чтобы вдохнуть. В этот момент Кацуки засунул ему в рот ложку. — Жуй, — приказал он, отпуская его нос. Изуку захлебнулся, закашлялся, но еда была уже во рту. Он с отвращением проглотил, глядя на Кацуки с немым упреком. — Ну ты и козел, знаешь об этом?, — хрипло выдохнул он. — Знаю, — безразлично ответил Кацуки, уже зачерпывая следующую ложку. — Теперь сам, или продолжим веселье? Следующие десять минут прошли в напряженной тишине, прерываемой лишь подавленными всхлипами Изуку и короткими командами Кацуки. Он ел. Медленно, неохотно, с каждой ложкой как на пытку, но он ел. И Кацуки следил за этим, его сердце сжималось от странной смеси ярости, жалости и непреодолимой нежности к этому невероятно упрямому, глупому, дорогому ему человеку. Когда тарелка, наконец, опустела, Кацуки отпустил его запястья. Изуку тут же отпрянул к изголовью кровати, свернулся калачиком и отвернулся к стене, демонстративно обиженный. — Вот и молодец, — проворчал Кацуки, вставая. — Теперь лекарства. Он принес воду, термометр и жаропонижающее. Изуку, все еще дуясь, на этот раз позволил измерить температуру. 39.3. Кацуки заставил его проглотить таблетку — к счастью, без борьбы, просто с немым, полным страдания взглядом. — Теперь спи, — приказал Кацуки, поправляя на нем одеяло. — Если что я слежу, слинять не получится. — Я не хочу спать, — буркнул Изуку в подушку. — Я уже весь день проспал. — Ты не «спал», ты был в беспамятстве, — поправил его Кацуки. — И теперь будешь отдыхать. Или мне нужно привязать тебя к кровати? Изуку ничего не ответил, лишь глубже зарылся в подушку. Кацуки погладил его по мокрым от пота волосам — жест, который он позволял себе только наедине, — и вышел из комнаты, чтобы убрать за собой на кухне. Он мыл тарелку, и его руки дрожали от остаточного адреналина. Он ненавидел это. Ненавидел быть таким… жестким. Но что еще оставалось? Смотреть, как он чахнет? Позволить болезни взять верх? Иногда было просто сложно сдерживать моменты своего характера, а тут курчавый еще и масло в огонь подливает своим детским максимализмом, который, кстати, проявляется только когда ему что либо запрещали. В этом весь он, что ж делать. Через пару часов он заглянул в комнату с кружкой чая с лимоном и медом. Изуку не спал. Он лежал на спине и смотрел в потолок, и его лицо было странно безмятежным. — Как себя чувствуешь? — спросил Кацуки, ставя чашку на тумбочку. — Лучше, — ответил Изуку, и его голос звучал чуть менее хрипло. — Температура, кажется, спадает. Кацуки снова приложил ладонь ко лбу. Все еще горячо, но уже не так, как раньше. Лекарство, наконец, начало действовать. — Пей, — кивнул он на чашку. Изуку послушно приподнялся и сделал несколько глотков. Он даже улыбнулся — слабая, но искренняя улыбка. — Спасибо, Каччан. За… за все. Извини, что я такой… трудный. — Ты всегда трудный, — парировал Кацуки, но беззлобно. — Это твоя базовая настройка. Он сел на край кровати, наблюдая, как Изуку допивает чай. Казалось, кризис миновал. Может, он справится сам. Может, врач и правда не понадобится. Эта надежда продержалась ровно до вечера. К пяти часам температура снова подскочила. Изуку начал бредить. Он бормотал о каких-то уравнениях, о том, что должен тренироваться, что не может останавливаться сейчас, он ведь на пороге успеха. Он метался по кровати, его тело снова пылало жаром. Кацуки смерил температуру. 39.8. — Все, — сказал он тихо, но с такой ледяной уверенностью, что даже в бреду Изуку замер. — Хватит. Мы едем к врачу. — Нет… — слабо запротестовал Изуку, но его протест уже не имел силы. Он был слишком слаб. Кацуки не стал с ним спорить. Он действовал быстро и эффективно, как на миссии. Одел его в мягкие спортивные штаны и толстовку, сам накинул куртку, взял ключи, кошелек, телефон. Он почти на руках вынес Изуку к лифту, потом к их машине, усадил на переднее сиденье и пристегнул. Изуку весь путь молчал, уставившись в окно широко раскрытыми, полными страха глазами. Он дрожал, но теперь это была не только лихорадка. В приемном отделении ближайшей клиники для героев (у них были свои, с усиленной конфиденциальностью) было тихо. Медсестра за столом подняла на них глаза. — Чем могу помочь? — У него температура под сорок, кашель, слабость, — отчеканил Кацуки, усаживая Изуку в кресло. Тот вцепился в его руку так, что кости затрещали. — Грипп, скорее всего. Но нужно проверить. Медсестра кивнула, выдала им карту. Пока Бакуго заполнял бумаги, Изуку сидел рядом и не сводил глаз с него, будто бы ожидая когда он наконец посмотрит на его испуг и передумает. Он выглядел не как герой, спасший миллионы, а как напуганный ребенок. Их вызвали в кабинет. Врач — немолодой мужчина с усталыми глазами — жестом предложил сесть. — Ну что у нас тут? — спросил он, глядя на Изуку. Изуку молчал, сжимая руку Кацуки с такой силой, что тот еле сдержал реакцию на это. — Лихорадит второй день, — ответил за него Кацуки. — Кашель сухой. Почти не ел. Вчера до поздна тренировался, довел себя до изнеможения. Врач кивнул, достал градусник. — Поставьте, пожалуйста. Изуку замер, его глаза приклеились к тонкой стеклянной палочке. Он не двигался. — Изуку, — тихо сказал Кацуки. — Это просто градусник. — Я… я знаю, — прошептал Изуку. Но он не брал его. Врач смотрел на них с легким недоумением. Кацуки вздохнул. Он взял градусник из рук врача. — Давай-ка. Он сам засунул его Изуку под мышку, поверх футболки, и прижал его руку к телу. — Держи. Изуку послушно замер, но все его тело напряглось, как струна. Пока градусник измерял температуру, врач попытался послушать его легкие. Но как только тот приблизил стетоскоп, Изуку отпрянул, словно от раскаленного железа. — Эй, эй, полегче, — сказал врач. — Мне нужно послушать ваше дыхание. — У вас нет еще чего нибудь? Ну , что угодно, только не металлическое...— пробормотал Изуку, пятясь от стетоскопа Кацуки посмотрел на врача. — У него… фобия. Извините. Врач покачал головой, но кивнул. — Ладно. Попробуем по-другому. Он достал пульсоксиметр. — Палец, пожалуйста. Изуку с опаской посмотрел на прищепку, но позволил надеть ее на палец. Он, кажется, мог терпеть электронные штуки больше, чем холодные металлические. Температура подтвердилась — 39.7. Сатурация была немного снижена. Врач нахмурился. — Нужно взять кровь. И мазок из носа, чтобы исключить грипп. При словах «взять кровь» лицо Изуку стало абсолютно белым. Он затряс головой. — Нет. Нет-нет-нет. — Изуку, — голос Кацуки стал твердым. — Это необходимо. — Нет, Каччан, давай уйдем... Он попытался встать, но Кацуки легко удержал его на месте. — Сиди смирно, — приказал он, и в его тоне было столько стали, что Изуку замер. — Сейчас придет медсестра, возьмет кровь, и все закончится. Быстро и безболезненно. Ты герой, черт возьми, веди себя соответственно. — Это другое, — слезливо сказал Изуку. — Иглы… я ненавижу иглы. Кацуки смотрел на него, и кусок его сердца таял от этой иррациональной, но подлинной детской боязни. Он обнял его за плечи, притянул к себе, чтобы Изуку уткнулся лицом в его шею. — Смотри на меня, — тихо сказал он. — Не смотри на нее. Дыши. Я здесь. Вошла медсестра с подносом. Изуку зажмурился и глубже зарылся лицом в шею Кацуки. Тот чувствовал, как дрожит все его тело. — Все будет хорошо, Мидория-сан, — весело сказала медсестра, накладывая жгут. — маленький укол и все. Кацуки не отпускал его, одной рукой обнимая за плечи, другой держа его свободную руку. Он смотрел, как медсестра протирает кожу спиртом, находит вену, вводит иглу. Изуку всхлипнул, его пальцы вцепились в куртку Кацуки. — Готово, — сказала медсестра через мгновение, накладывая пластырь. — Видите? Не так страшно. Изуку не открывал глаз, его дыхание было частым и прерывистым. Потом был мазок из носа — еще один неприятный, но быстрый процесс. Изуку скривился и снова спрятался лицом в плече Кацуки, когда врач засовывал ему в нос длинную палочку. Наконец, все закончилось. Врач выписал рецепты — сильное жаропонижающее, противовирусное, отхаркивающее средство. — Постельный режим. Много жидкости. Если через три дня температура не спадет или если появится одышка — сразу возвращайтесь. Кацуки кивнул, забрал рецепты и почти на руках вывел своего обессилевшего, дрожащего парня из кабинета. В машине Изуку молчал, уставившись в окно. Он выглядел опустошенным и пристыженным. Кацуки взглянул на него и вдруг громко рассмеялся. Не насмешливо, а с облегчением. — Никогда не думал, что Символ Мира будет скулить, как щенок, из-за маленькой иголки. Изуку покраснел до корней волос. — Заткнись, — пробормотал он, но беззлобно. — Я не скулил как щенок... — Ага, конечно, — усмехнулся Кацуки. — Ты чуть не раздавил мне кости. Придется заставить тебя делать мне массаж в качестве компенсации. Он тронулся с места, направляясь домой. Самое сложное было позади. Теперь оставалось только вылечить этого идиота. Дома Изуку, казалось, смирился со своей участью. Он позволил Кацуки раздеть себя и уложить в постель, послушно проглотил новые таблетки — на этот раз Кацуки просто подал ему стакан воды и таблетки, и Изуку, не глядя, положил их в рот и запил. Доверие вернулось, хоть и окрашенное легкой обидой. Но с едой снова возникли проблемы. Бакуго сварил легкий куриный суп с лапшой — то, что его собственная мать всегда готовила ему в детстве, когда он болел. Аромат бульона наполнил квартиру, но Изуку, едва заглянув в тарелку, поморщился и отодвинул ее. — Не хочу, — сказал он просто, отворачиваясь к стене. Кацуки, стоявший в дверях, ощутил, как по его спине пробежала знакомая волна раздражения. Он сделал глубокий вдох, считая до пяти. — Это не просьба, Изуку, — произнес он ровным, контролируемым тоном. — Это медицинская необходимость. Ты должен поесть. — Я не голоден. Меня тошнит от одной мысли о еде. — Твое чувство голода сдохло вместе с твоими мозговыми клетками от перегрева, — парировал Кацуки, подходя к кровати. — Ты будешь есть. Сейчас. Он взял тарелку и сел на край кровати. Изуку не оборачивался. — Я серьезно, Каччан. Оставь меня. Кацуки поставил тарелку на тумбочку с таким стуком, что Изуку вздрогнул. — Хорошо, — сказал Кацуки тихо. — Последний шанс. Ты либо поворачиваешься и ешь этот суп сам, как цивилизованный человек, либо… — Либо что? — обернулся наконец Изуку. Его глаза блестели от лихорадки и вызова. — Ты снова будешь меня кормить насильно? Держать за руки? Может, привяжешь к стулу? Кацуки смотрел на него несколько секунд, его взгляд был тяжелым и неумолимым. Потом он медленно улыбнулся. Не доброй улыбкой, а той самой, опасной, азартной, от которой у всяких злодеев-проходимцев подкашивались ноги. — Нет, — мягко сказал он. — На этот раз будет по-другому. Видишь ли, я понял, что ты ведешь себя как капризный ребенок. А с детьми, которые отказываются есть… — он наклонился ближе, и его голос упал до низкого, интимного шепота, — …нужно обращаться соответствующим образом. Изуку насторожился. — Чего... Ты это о чем а? — Это значит, — Кацуки произнес каждое слово четко и ясно, — что если ты немедленно не возьмешь в свои руки чертову ложку и не начнешь есть, я переверну тебя через колено и отхреначу так, что твоя задница еще долго будет об этом помнить, уж поверь. А потом все равно заставлю тебя съесть этот суп. Понял? Изуку замер. Его глаза стали размером с блюдца. Щеки, и без того розовые от температуры, залились густым румянцем смущения и недоверия. — Ты… ты не посмеешь, — выдохнул он. — Ну проверь, че — бросил Кацуки, его улыбка не дрогнула. — Я сейчас на грани. Ты довел меня до ручки своим упрямством, Деку. Я потратил полдня, таская твою тощую задницу по врачам, слушая, как ты хнычешь из-за иголки, и теперь я чертовски голоден и зол. Так что давай, откажись от еды. Сделай мне приятно. Дай мне повод выпустить пар. Они смотрели друг на друга — Изуку с немым шоком, Кацуки с ледяной уверенностью. Он не блефовал. Он был на пределе, и идея выпороть задницу своего упрямого парня казалась ему все более и более логичной. По крайней мере, это было бы справедливо. Изуку, похоже, прочитал эту решимость в его глазах. Он колебался еще секунду, его взгляд метнулся к тарелке с супом, потом к серьезному лицу Кацуки, потом снова к супу. — Это… это унизительно, — пробормотал он, но его протест уже потерял всякую силу. — Болезнь — это унизительно, — парировал Кацуки. — Выбор всецело твой. Он видел, как по лицу Изуку проходит борьба. Гордость против страха. Упрямство против… странного, смутного любопытства? Нет, Кацуки, наверное, показалось. Наконец Изуку сдался. Он с глубоким, драматическим вздохом потянулся к тарелке. — Ладно. Ладно! Я буду есть. — Умничка, — удовлетворенно кивнул Кацуки, откидываясь на спинку стула. — И чтобы тарелка была чистой. Я проверю. Он наблюдал, как Изуку медленно, неохотно, но все же ест суп. Ложка за ложкой. Он делал это с таким видом, будто ест землю, но он ел. Кацуки позволил себе расслабиться. Угроза сработала. Как всегда. Через десять минут тарелка была пуста. Изуку поставил ее на тумбочку с таким видом, будто только что совершил подвиг. — Доволен? — проворчал он. — Крайне, — ухмыльнулся Кацуки. — Видишь, как просто, когда ты не усложняешь? Он забрал тарелку и вышел, оставив Изуку ворочаться в постели, наверняка ругая его на чем свет стоит. Но дело было сделано. Еда в желудке, лекарства в крови. Оставалось только ждать. К вечеру с Изуку произошла разительная перемена. Температура, наконец, начала всерьез спадать под действием лекарств. Жар сменился легкой испариной, и вместе с физическим облегчением пришло странное, почти эйфорическое состояние. Бакуго мыл посуду на кухне, когда услышал за спиной шаркающие шаги. Он обернулся и увидел Изуку, бледного, но улыбающегося, стоявшего в дверях в своих пижамных штанах и старой футболке Кацуки, которая висела на нем мешком. — Тебе нельзя сейчас ходить, — автоматически бросил Кацуки, поворачиваясь к раковине. — Мне уже лучше, — пропел Изуку, и его голос звучал немного пьяно. Он подошел сзади и обнял Кацуки за талию, прижавшись щекой к его спине. — Спасибо тебе. Бакуго замер с тарелкой в руках. Такой ласковости от больного, еле живого Изуку было ожидать сложно. — Ничего, — пробормотал он, продолжая мыть посуду. — Иди назад в кровать. Но Изуку не отпускал. Он стоял сзади, обняв его, и мягко покачивался, будто под музыку, которую слышал только он. Его руки были слабыми, но настойчивыми. — Я серьезно, Каччан. Ты так обо мне заботился. Это мило. — Ничего милого, — огрызнулся Кацуки, чувствуя, как уши предательски краснеют. — Я прагматичный. Больной партнер — неэффективный партнер. — Конечно, конечно, — Изуку проскользнул под его рукой и пристроился сбоку, прислонившись бедром к столешнице и глядя на него сияющими глазами. — Прагматичный. Именно поэтому ты угрожал отлупить меня, да? Кацуки фыркнул. — Это была прагматичная угроза. И она сработала. — Угу, — Изуку улыбнулся, и в его глазах играл озорной огонек. — А что бы ты сделал, если бы я не послушался? Серьезно, прямо ремнем, побил бы меня? — последние слова Мидория протянул особенно наигранно-слезливо. Кацуки посмотрел на него искоса. Изуку смотрел на него с наигранным невинным любопытством, но на щеках у него играл румянец. Этот маленький говнюк. Он не просто выздоравливал — у него был прилив каких-то гормонов или чего-то еще, делающих его игривым и… кокетливым. — Попробуй еще раз отказаться от еды, и узнаешь, — парировал Кацуки, брызгая на него мыльной водой. Изуку засмеялся — звонко, по-настоящему, и этот звук был таким редким и желанным после двух дней болезненной тишины, что сердце Бакуго сжалось. Он вытер лицо и снова прилип к парню, на этот раз спереди, обвив руками его шею. — Я скучал по тебе, — прошептал он, уткнувшись носом в его ключицу. — Я был тут все время, идиот, — Кацуки попытался отодвинуть его, но руки не повиновались, вместо этого он обнял его за талию. Изуку был таким теплым, живым, пахшим лекарствами и собой. — Но ты злился. А теперь не злишься? — Я всегда злюсь, — пробормотал Кацуки, но его голос смягчился. Он провел рукой по его спутанным кудрям. — Но сейчас меньше. Ты больше не выглядишь как призрак. Изуку поднял на него взгляд. Его зеленые глаза были огромными, сияющими, полными обожания и той самой, сводящей с ума, безграничной любви. Кацуки замер, глядя в них, и почувствовал, как что-то переворачивается у него в груди. Этот взгляд… он никогда не мог устоять перед ним. Изуку потянулся и прикоснулся губами к его губам. Легко, почти несмело, в какой то даже благодарной манере. Кацуки ответил ему, его губы были твердыми, но податливыми. Он углубил поцелуй, чувствуя, как дрожь пробегает по телу Изуку. Он все еще был слаб, его губы были сухими, немного потрескавшимися, но для Кацуки они были идеальными. Он отпустил его, положив ладони на его щеки. — Ладно, хватит с тебя. Иди назад в кровать. Ты все еще болен. — Но я не хочу, — надулся Изуку, цепляясь за него. — Я хочу быть с тобой. — Я приду позже. Иди ложись. Он мягко, но настойчиво развернул его и подтолкнул в сторону спальни. Изуку шел, оборачиваясь и делая обиженное лицо, но послушно. Кацуки проводил его до кровати, уложил, накрыл одеялом. Изуку сразу же прильнул к нему, как магнит, обняв за руку. — Останься. Посмотрим фильм. Кацуки вздохнул. Он знал, что это плохая идея. Изуку нужен был отдых, а не киносеанс. Но вид его сияющих, умоляющих глаз был сильнее любого его сопротивления. — Ладно. Один фильм. И потом спать. Он включил телевизор, выбрал какой-то старый, нейтральный боевик, и устроился на кровати, прислонившись к изголовью. Изуку немедленно устроился рядом, прижавшись всем телом к его боку, положив голову ему на грудь. Бакуго обнял его, машинально проводя пальцами по его руке. Он чувствовал, как бьется его сердце — ровно, сильно, уже не так часто, как раньше. Он чувствовал тепло его тела, уже здоровое, а не лихорадочное. Он почти не смотрел фильм. Его внимание было приковано к Изуку. К тому, как тот время от времени вздрагивал от кашля, как его дыхание выравнивалось, становясь все глубже и медленнее. Он засыпал. Кацуки собирался осторожно выбраться из-под него, когда Изуку вдруг пошевелился и повернул к нему лицо. — Каччан? — его голос был сонным, затуманенным. — Мм? — А ты бы правда меня отлупил? Кацуки цыкунул и с замученным стоном закатил глаза. — Спи уже, болван. Но Изуку не унимался. Он приподнялся на локте, его лицо было совсем близко. Его глаза блестели в полумраке комнаты, подсвеченные мерцанием экрана. — Мне было бы страшно, — прошептал он. — Но… может, и интересно. Кацуки замер. Его кровь, только-только успокоившаяся, снова застучала в висках. Он посмотрел на Изуку — на его полуоткрытые губы, на доверчивый, сонный взгляд, на всю его покорную, предлагающую себя нежность. Черт. Он знал, к чему это ведет. Мидория был мастером получать от Бакуго то, чего он хочет, только если сам Кацуки этому не препятствует. Бакуго знал, что это плохая, ужасная идея. Изуку был болен. Он был слаб. Ему нужен был покой, а не… это. Но Изуку смотрел на него таким взглядом — полным любви, доверия и чего-то еще, какого-то темного, шаловливого любопытства, — что Кацуки почувствовал, как его самоконтроль дает трещину. Он наклонился и поймал его губы в поцелуе. На этот раз это был не нежный, а властный, голодный поцелуй. Поцелуй, в котором была вся его ярость, все его беспокойство, вся его накопившаяся за эти дни тревога. Поцелуй, который говорил: «Ты напугал меня, ты довел меня до белого каления, ты мой, и я ни за что тебя не отпущу». Изуку ответил ему с такой же страстью, с жадностью, издавая тихие, задыхающиеся звуки. Его руки вцепились в волосы Кацуки, притягивая его ближе. Они потеряли счет времени, целуясь так, словно пытались наверстать упущенные за время болезни часы близости. Кацуки перевернул его на спину, не отрывая губ, и навис над ним, опираясь на руки. Его тело горело, каждый нерв требовал большего. Он чувствовал, как Изуку выгибается под ним, слышал его учащенное дыхание, его тихие стоны. Его руки скользнули под футболку, ладони легли на горячую кожу его живота, чувствуя, как мышцы напрягаются под его прикосновением. Изуку застонал прямо ему в рот, его бедра непроизвольно дернулись. И тут Кацуки остановился. С огромным усилием воли он оторвался от его губ, от его тела, и отодвинулся. Его собственное дыхание было неровным, сердце колотилось, как молот. — Нет, — выдохнул он хрипло. — Не сейчас. Изуку лежал под ним, растрепанный, с запекшимися от поцелуев губами, с помутневшими от желания глазами. Он выглядел растерянным и… разочарованным. — Почему? — его голос дрожал. — Я… я уже почти здоров. — Почти — не значит полностью, — Кацуки сел на край кровати, отворачиваясь, чтобы скрыть свое собственное возбуждение. — Ты все еще слаб. Ты болен. Это… это будет слишком большая нагрузка. — Но я хочу, — капризно сказал Изуку, пытаясь снова притянуть его к себе. — Каччан, пожалуйста… В конце концов, мы можем просто,— — Я сказал нет, — голос Блондина прозвучал резко, почти зло. Но он злился на себя, на ситуацию, а не на него. Он обернулся и увидел, как лицо Изуку поникло, губы задрожали. Черт. Он ненавидел, когда тот выглядел так, словно его ударили. Он вздохнул, снова лег рядом и притянул его к себе, уже мягко. — Слушай, идиот. Я тоже хочу. Очень. Но я не собираюсь трахать тебя, пока ты кашляешь и чихаешь. Это негигиенично и чертовски безответственно. Подожди, пока полностью поправишься. Тогда… — он наклонился и прошептал ему на ухо что-то очень неприличное и очень конкретное о том, что он собирается с ним сделать. Изуку аж сжался, и по его лицу разлился яркий румянец. Он озлобленно посмотрел на Бакуго и спрятал лицо у него на груди. — Какой ужас — было все, что он смог выдавить. — Вот именно, — удовлетворенно хмыкнул Кацуки. — Так что наберись терпения. А теперь спи. Он погладил его по волосам, и на этот раз Изуку не спорил. Он просто прижимался к нему, его дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубоким и ровным. Через несколько минут он уснул — на этот раз по-настоящему, крепко, с легкой улыбкой на губах. Кацуки лежал и смотрел в потолок, слушая его дыхание и пытаясь унять бушующий в крови огонь. Это было невероятно трудно — сказать «нет» тому, кого хочешь больше жизни, особенно когда он смотрит на тебя такими глазами. Но он был прав. Он знал, что был прав. Он дождался, пока Изуку заснет окончательно, потом осторожно выбрался из-под него, накрыл его одеялом и вышел из комнаты, чтобы принять самый холодный душ в своей жизни. Кацуки стоял под ледяными струями, пытаясь привести в порядок свои мысли и тело. Образ Изуку — покорного, страстного, умоляющего — не выходил у него из головы. Он мысленно ругал себя за то, что позволил зайти так далеко, но в то же время не мог отрицать, что это… было приятно. Видеть его таким живым, таким отзывчивым после дней апатии и болезни. И каким бы прагматичным и сдержанным в "этом плане" он не был, подобное поведение Мидории срывало ему тормоза на раз. Он вытерся насухо, надел боксеры и домашние спортивные штаны, после вернулся в спальню. Изуку все еще спал, но беспокойно, ворочаясь и что-то бормоча. Кацуки сел на край кровати и положил руку ему на лоб. Температура, кажется, окончательно спала. Хорошо. Он разбудил его легким толчком. — Эй, встаем. Нужно принять душ перед сном. Изуку заворчал и попытался отвернуться. — Каччан, я сплю... — Ты весь в поту. Пойдешь под душ, или мне тебя тащить? Изуку открыл один глаз и посмотрел на него с немым укором. — Ты тиран. — Да-да, — безразлично согласился Кацуки, стаскивая с него одеяло. — Вставай, пока я не начал применять тиранские методы. Он почти на руках довел сонного Изуку до ванной, включил теплую воду и сунул его под душ. Изуку стоял под струями, покачиваясь, как зомби, и Кацуки, вздохнув, залез к нему и принялся мыть его сам. Это было частью их ритуала. Не всегда, конечно, но когда один из них был измотан или, как сейчас, болен, другой брал на себя заботу. Кацуки намылил мочалку и принялся методично мыть его спину, плечи, руки. Его движения были резкими, эффективными, но без грубости. Изуку стоял, подставившись под его прикосновения, и блаженно улыбался от удовольствия. Его мышцы, забитые и напряженные, постепенно расслаблялись под напором сильных пальцев Кацуки. — Голову назад, — скомандовал Кацуки, и Изуку запрокинул голову, закрыв глаза, пока Кацуки намыливал его волосы, массируя кожу головы. Он делал это с неожиданной нежностью, его пальцы втирали шампунь в густые кудри, и Изуку издавал тихие, довольные звуки, похожие на мурлыканье кота. — Мда, такой кайф с мочалки только ты ловишь, — усмехнулся Кацуки, смывая пену. — Ты прирожденный массажёр для моей спины, — улыбнулся Изуку, не открывая глаз. Они поменялись местами, и пока Изуку стоял под душем, окончательно приходя в себя, Кацуки быстро помыл голову. Вытеревшись, он завернул Изуку в большое, мягкое полотенце и принялся растирать его, как медвежонка. — Я сам могу, — запротестовал Изуку, но без особого энтузиазма. — Молчи, — отрезал Кацуки, вытирая ему спину. — Ты еле стоишь. Он вытер его насухо, провел сухим концом полотенца по его волосам, впитывая лишнюю влагу, и повел обратно в спальню. Изуку, наконец, казался полностью проснувшимся и гораздо более живым. Он уселся на край кровати, пока Кацуки искал свежую пижаму. — Вот, — он бросил ему чистые штаны и свою старую футболку. — Одевайся. Пока Изуку одевался, Кацуки достал фен и расческу. Это была его любимая часть ритуала. Он сел позади Изуку на кровати, включил фен на средний режим и принялся сушить его волосы. Он делал это с почти хирургической точностью. Сначала он проходился теплым воздухом по корням, откидывая пряди пальцами, чтобы они не спутывались. Потом брал расческу с широкими зубьями и начинал расчесывать мокрые, вьющиеся пряди, одновременно подсушивая их. Ему нравилось возиться с волосами Мидории. Они были довольно густыми, но ужасно непослушными. Пока они не съехались, Кацуки всегда бесило то, как небрежно лежат эти зелёные кудри. А Изуку хоть бы что - ему не было особого дела до волос. Так что теперь блондин уделял особое внимание тому, чтобы они лежали красиво. Изуку сидел, склонив голову, и наслаждался процессом. Он обожал, когда Кацуки сушил его волосы, укладывал по разному чтобы себе самому угодить, расчесывал. В эти моменты его обычно резкие, грубые движения становились удивительно нежными и внимательными. Он знал каждую непокорную прядь, каждый завиток. — Они стали длиннее, — заметил Кацуки, пропуская темно-зеленую прядь между пальцами. — Пора стричь. — Может, отращу? — мечтательно сказал Изуку. — Ты? С длинными волосами? — Кацуки фыркнул. — Ты будешь выглядеть как помесь овцы и куста. — Спасибо за комплимент, — рассмеялся Изуку. — Не за что. Кацуки продолжал свою работу, и вскоре волосы Изуку стали пушистыми, мягкими и почти сухими. Он выключил фен, отложил его в сторону и просто провел пальцами по его шевелюре, распушая ее. Напоследок он ткнулся в его голову и поцеловал макушку. — Готово, — он хлопнул его по плечу. — Теперь ты хоть отдаленно напоминаешь цивилизованного человека. Изуку обернулся и улыбнулся ему — той самой, сияющей, солнечной улыбкой, которую Кацуки так любил и по которой так отчаянно скучал последние пару дней. — Спасибо, Каччан. — Для меня это сделать ничего не стоит, — Кацуки отмахнулся, но не смог сдержать легкую ухмылку. Он убрал фен, пока Изуку устраивался в кровати. Потом выключил верхний свет, оставив только мягкий свет ночника, и лег рядом. Они лежали лицом к другу, разделенные лишь несколькими сантиметрами, и просто смотрели друг на друга. Изуку протянул руку и положил ее ему на щеку. Его пальцы были теплыми и мягкими. — Я правда так тебя люблю, — тихо сказал он. — Даже когда ты ведешь себя как мудак. Кацуки прикрыл глаза, прижимаясь к его ладони. — Я знаю. Я тоже тебя люблю. Даже когда ты ведешь себя как идиот. Они замолчали. Тишина была комфортной, наполненной невысказанными словами и глубинным пониманием. Кацуки чувствовал, как остаточное напряжение последних дней наконец покидает его тело. Изуку будет в порядке. Изуку первым нарушил тишину, подвинувшись ближе и прижавшись губами к его губам. Это был не страстный поцелуй, как раньше, а медленный, нежный, полный невысказанной нежности. Кацуки ответил ему, положив руку ему на талию и притягивая ближе. Они целовались так долго, лениво, без спешки, наслаждаясь самим процессом, близостью, теплом друг друга. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, Изуку уткнулся носом в его шею, а Кацуки обнял его, прижимая к себе. — Спи, — прошептал Кацуки ему в волосы. — Я хочу чтобы ты выздоровел. — Уже почти здоров, — пробормотал Изуку в ответ, его голос уже был сонным. Через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким. Кацуки лежал и слушал этот звук, чувствуя, как его собственное тело наконец расслабляется. Он провел рукой по спине Изуку, чувствуя под пальцами ребра, позвоночник, тепло кожи. Он был таким хрупким. Таким сильным. Таким упрямым. Таким своим. Кацуки закрыл глаза и наконец позволил себе уснуть, держа своего героя в объятиях. Буря миновала. Наступило затишье. И оно было прекрасным. Кацуки вернулся домой после долгого, утомительного дня патрулирования. Он скинул куртку, бросил ключи на тумбочку и прошел на кухню. — Деку! Я дома! Что по ужину? Из гостиной донесся знакомый звук — легкое жужжание «Один на всех» и тихий, сосредоточенный голос, бормочущий себе под нос. Кацуки нахмурился и заглянул в комнату. Изуку стоял посреди гостиной, отрабатывая какие-то новые движения. Он был сосредоточен, его тело двигалось с привычной, отточенной грацией. На нем были спортивные штаны и обтягивающая футболка, и Кацуки не мог не отметить, что он выглядел… здоровым. Сильным. Энергичным. — Изу, ужин сегодня делался? — повторил Кацуки, прислонившись к дверному косяку и с внутренним умилением наблюдая за его движениями. Изуку вздрогнул и обернулся. Его лицо озарилось улыбкой. — Каччан! Привет! Я как раз… э… разминался. — Я вижу, — Кацуки медленно вошел в комнату. — И как, уже полностью восстановился? — Абсолютно! — Изуку выпрямился, сияя. — Сегодня даже сходил на пробежку. Никаких проблем! — Очень рад слышать, — голос Кацуки был гладким, как шелк. Он подошел совсем близко. — Значит, сил полно? — Еще как! — Изуку, похоже, наконец, уловил нотку опасности в его тоне. Он попятился. — Э… Каччан? — Значит, можно и потренироваться, и побегать, и… — Бакуго поймал его за запястье и притянул к себе. — …и постоять за себя. — За себя? — Изуку захлебнулся. — От чего? — От этого, — прошептал Кацуки и наклонился, чтобы поймать его губы в поцелуе. Но не нежном. А тем самым, властном и голодном, который он обещал ему неделю назад. Изуку ответил ему сразу же, с энтузиазмом, обвивая руками его шею. Они целовались так, словно пытались наверстать упущенное время, со всей страстью, которую сдерживали во время болезни. Кацуки без особых усилий поднял его на руки, и Изуку автоматически обвил ногами его талию. Не прерывая поцелуя, Бакуго усадил Мидорию на столешницу и положил его спиной на ее поверхность, ставя руки по бокам от его головы. — Ты помнишь, что я тебе обещал? Изуку, лежа под ним, дышал часто, его глаза блестели. Он кивнул, не в силах вымолвить слова. — И ты помнишь, как мы намучались? — Кацуки скользнул рукой под его футболку, ладонь легла на голый живот. — Вроде... Когда приходилось пихать тебе еду прямо в глотку, мм? Изуку сглотнул. — Я… я был болен. — Так себе оправдание, — Кацуки наклонился и прикусил его нижнюю губу, заставив того вздохнуть. — За все надо платить, герой. И сегодня… — он прошептал ему на ухо то же самое, что и тогда, но на этот раз без намека на шутку. С полной, абсолютной серьезностью. Изуку вздрогнул, и по лицу поползла улыбка. В его глазах читалось не только смущение, но и ожидание. Нетерпение. — Я… я, наверное, заслужил, — тихо прошептал он. — О, еще как, — ухмыльнулся Кацуки и наклонился, чтобы снова поцеловать его, на этот раз начиная воплощать свое обещание в жизнь. И на этот раз никто не останавливался. Никаких болезней, никаких ограничений. Только они двое, их страсть, их любовь и их собственный, уникальный способ восстановить равновесие. Позже, когда они лежали в постели, счастливо изможденные и запутанные в конечностях друг друга, Изуку приподнялся на локте и посмотрел на Кацуки. — Знаешь, — сказал он задумчиво. — Может, в следующий раз, когда я заболею, ты просто сразу пригрозишь мне этим? Хах, это бы упростило задачу, честно! Кацуки рассмеялся — громко, искренне, от всей души. Он потянул его к себе и поцеловал в макушку. — Идиот. Лучше просто не болей. — Постараюсь, — улыбнулся Изуку, прижимаясь к нему. — Обещаю. И Кацуки поверил ему. Потому что иногда доверие — это все, что у них было. И этого всегда было достаточно.