Новенький

Глянул на него, думаю, ну всё, пиздец. Вздохнул. — Ладно, давай, входи в кадр. Смотри, здесь вот становись. Видишь, белый крестик, знаешь? Он занял нужную позицию достаточно уверенно — все-таки, значит, снимался уже. Я не успел посмотреть его биографию. Но по виду понимал, что человек неизвестный. Был бы известный, я бы знал, такое лицо в кадре я бы запомнил. Но дело, увы, было не в лице. Веры в успешный исход оставалось мало, и она таяла с каждой секундой. Козёл чёртов, ухитрился в больницу попасть. День как не задался, так и не думал улучшаться. Однако делать было нечего. — Кто его одевал? Длинное шмотье Шульгина висело на нем унылой занавеской. Вроде бы как по росту, но смотрелось нелепо. Талия у него была поуже шульгинской точно, а снизу наоборот. — Снимите с него это, оставьте в рубашке, да, вот так. Ты реплики знаешь? — я спросил без особой надежды, потому что откуда ему было знать реплики. Шульгин даже не написал сам, написал его агент. Сломал ногу, идиот. Как можно сломать ногу сейчас, в двадцать первом веке, в Москве, когда вас от ступеньки до ступеньки всюду на такси возят. И обязательно же всегда бизнес. Вышли еще чтобы и дверь вам открыли, вы ручки свои не утруждайте, сэр актер, даже если барышня за рулем. Ух, устал от них. Да и фильм, честно говоря… Не фильм мечты. Но когда я прочел вторую версию сценария, показалось, что Журавль сумел в этот раз сделать текст, который может помочь нам нащупать за камерой хотя бы что-то. Из изначально тухлой и плоской идеи он сумел вылепить идею относительно свежую. Не артхаусную заумь, нет, могло бы здесь прорисоваться что-то открытое и простое. Как «Питер фм», который если в двух словах рассказать, то прозвучит неинтересно, но звезды там сошлись, были то звезды режиссера, актеров, или оператору что-то боженька в уши нашептал. В итоге фильм выстрелил именно за счет отсутствия пафосного выпендрежа. Была изначально надежда на что-то такое же. Я скользнул взглядом по напряженным плечам. Их обладатель стоял на своем кресте, застыв и опустив глаза. Будто бы он нес этот крест, а не попирал его элегантными ботинками. Наверняка собственными, вряд ли гардероб раздобыл обувь нужного размера с такой скоростью. Чёртов Шульгин. — Реплики знаю, — ответил он негромко. Голос был красивый, но не мелодичный. Там в одном месте по сценарию он должен был петь, и тут, видимо, тоже предстоял провал. Но то, что выучил реплики, конечно, это он молодец, за это спасибо. Я рассматривал его, скользя взглядом по слишком длинным ресницам, старательно увлажненным губам и прядям волос, аккуратно уложенным вокруг лба, чтобы прикрыть изъяны пробора. Ответный взгляд его — кипящая плита нервов, укрытая несколькими полотенцами спокойствия. Только не помогают такие меры плитам. — Ну давай, говори. Пробуй, — сказал я, прокашлявшись. Нет, надо его подбодрить, в конце концов. Что я ему, бармалей какой-то? Моя задача — снять фильм. Его задача — отсняться в этом фильме. Если обобщить, то ему повезло, а мне не повезло. Но это не значит, что стоит отравлять ему жизнь своими дурными манерами. — Все сейчас сложится, поехали. Он начал говорить. Не так, как я думал. Я предугадывал, что он перестарается со слишком сладкими интонациями, подпустит актерствования и станет дополнять каждые полфразы жестом, как учат в плохих театральных. Этого не было. Он проговаривал свои фразы спокойным голосом. Линия плеч его была по-прежнему напряжена, голова откинута неестественно, но он старался. Это было уже неплохо. Это было уже неплохо — в общечеловеческом смысле, для него. К сожалению, больше ни для чего это неплохо не было. Съемочный день продолжался до самой ночи. К чести новенького актера, он проявил редкий нынче среди завсегдатаев русских съемочных площадок профессионализм. Он не жаловался на количество дублей, не ругался, не капризничал, не огрызался на критику. Он был готов сниматься еще и еще, следовал всем моим инструкциям. Я говорил ему, расслабь плечи. Я говорил ему, мол, представь, что ты уже три дня как не можешь добиться от нее ответа, и теперь тебе уже просто нужно от нее хоть какое-нибудь любое решение. Ты устал, ты плохо спал, ты выгорел эмоционально. Ты не заботишься уже о своих интонациях и тебе плевать, что она о тебе думает. Подними на нее взгляд, но искоса. Вот так. Говори, говори! Он честно замирал на несколько секунд, представлял все это, обдумывал. Потом начинал заново, стараясь привнести что-то в свой исходный тон. Менял жесты. Когда я просил его не менять жесты, покорно склонял голову. Пробовал еще и еще, стараясь понять, чего я хочу от него. К сожалению, я хотел от него того, чего он не мог мне дать. Я хотел от него многолетней выучки актерской игры. Я хотел от него попадания в роль. Я хотел, чтобы он был тем, кто прошел двухмесячный кастинг. Я хотел, чтобы он был Шульгиным, я хотел, чтобы он был Петровым, а еще лучше — Киллианом Мерфи, тем более, что по внешности там было недалеко. А он был всего лишь собой, то есть второразрядным актером, у которого, конечно же, не было никаких планов в этот день, и который, конечно же, оказался свободен. И когда ему позвонили, как человеку, подходящему по типажу, он приехал сразу же и даже выучил усердно реплики, еще в такси, а вероятнее того — в метро. Мне не было его жалко, потому что второразрядных актеров я повидал много. Ладно, может быть, не совсем таких, как он. Что-то в нем было такое… Он держался с достоинством и одновременно был очень послушен. В нем не было гордости, по крайней мере, не на съемочной площадке, но не было желания угодить. Он просто старался выполнять свою работу, которую выполнить очень хотел. Мы отсняли, наверное, дублей сорок с ним. Наконец, мне самому стало казаться, что я не понимаю, зачем я требую от человека чего-то невозможного и мучаю нас обоих. То, что он мог, он делал. ** — Ну и что в итоге? Взял ты его? — Я-то его… — Антон закашлялся. Шутка выходила не по возрасту неудачная. Он замялся, и Серёжа уставился на него, не понимая. — Мы в итоге дождались Шульгина. — Со сломанной ногой? — Да, у него оказалась маленькая трещина. Через две недели уже как-то ходил. Дублера использовали. — А, этого и записали в дублеры, раз похож? Антон неловко засмеялся, а потом потер непривычно гладко выбритый подбородок своей большой рукой. — Нет, так унизить Арсения я бы не мог. Нашли каких-то ребят молодых, профессиональных. — Арсений, значит? Ты зачем мне вообще про него все это рассказываешь, а? — Да я вот… познакомить хочу. Подойдет сюда через минут десять. — Сюда? — изумленно переспросил Сережа. — Зачем? — Да потому что, знаешь, это и хорошо, наверное, что не сложилось с ролью его. Было бы неловко, пошли бы разговоры. Настолько красивый, мол, оказался? Знаешь, как эти сплетни быстро начинаются. Хотя дело-то было не в этом, конечно. Сережа криво улыбнулся, рассматривая его и пытаясь понять, правильно ли услышал. — А я-то тут при чем? Со мной зачем знакомить? — Да потому что ты знаешь, он оказался, ну, довольно удивительным. — Конечно, оказался, — вздернул брови Сережа, — ты гонишь, что ли? — Да я не про это. Снимать-то в фильмах я его не буду. И хуй с ними со сплетнями, сам не смогу. И не знаю, кто сможет. Арсений… Он этого, может не примет еще долгое время. Но сейчас про другое — я видел его в ином формате. — Разумеется, видел… Шаст, ты давно в педики заделался? Антон отмахнулся от него, затянулся давно тлеющей своей сигаретой и продолжил — В театре люди видят его вживую, и — понимаешь — у них вообще другая реакция на него. И у него на них. Точно там что-то есть взаимообратное. Ему дано держать аудиторию вживую, они следят за ним, за его сиюсекундными эмоциями, за его каламбурами глупыми, чуть ли не за афоризмами… — Ты уверен, что это не только ты? — Ну Серёж. Ты все-таки обижаешь меня. Я, может быть, влюбленный дурак. Но глаз у меня наметан. — Ты хочешь-то чего? Я тебе зачем? — Помнишь, у тебя была идея снимать шоу про бег? Fin