Самая сладкая парочка Хогвартса

Гермес Грейнджер и Драко Малфой, несмотря на внешние и идеологические различия, были удивительно похожи. Рациональные, педантичные, с обостренным чувством собственного достоинства и стойкой ненавистью ко всему слащавому и показному. Особенно их единодушие проявлялось в отношении Дня святого Валентина с его блевотно-розовым антуражем, дурацкими открытками и всеобщим притворным умилением. Гермес, однако, как главный староста не мог просто так отмахнуться от этого безумия. Со скорбным видом обреченного он помогал другим старостам глубоким вечером развешивать в Большом зале гирлянды из бумажных сердец, расставлял коробки для анонимных валентинок («рассадник сплетен и социальной тревожности», — бурчал он) и даже, скрепя сердце, согласился на конкурс от романтично настроенной части старостата. Принцип был прост: пары кидают записки с именами в специальный ящик в течение дня, список номинантов объявляется в начале тематического бала, а ближе к концу мероприятия голосуют за «самую сладкую парочку». Победителей ждал приз — полностью оплачиваемый поход в кафе мадам Паддифут, от чего Гермеса чуть не вывернуло. Однако он вместе с Падмой самоотверженно защищал эту статью расходов перед директором МакГонаггал, помня, что личные интересы в данном случае не должны влиять на желания студентов. Что, впрочем, не мешало ему абстрагироваться от подготовки настолько, насколько ему позволяла совесть, отдав ключевую роль второй главной старосте. Драко, выслушивая потом недовольное ворчание гриффиндорца, с ухмылкой заметила, что парень совсем не пользуется имеющимися у него привилегиями. Он мог одним своим занудством по поводу бюджетов навсегда заставить нервно дёргаться глаз «коллег» при одном упоминании чего-нибудь хотя бы отдалённо напоминающего романтику. Тот, театрально окинув взором собственную комнату в Башне старост и систематизированный хаос, ровно половину вещей из которого составляли предметы девушки, чопорно прокомментировал, что «просто умеет расставлять приоритеты касательно злоупотребления полномочиями». Пара, разумеется, 14 февраля с презрением проигнорировала ящик. Оба старались не слишком закатывать глаза от очередных хихикающих влюбленных, вкладывающих сложенный листок пергамента с неизменным поцелуем в конце (Гермес старался, если точнее; Драко себя не сдерживала, не имитируя рвотные позывы только ввиду истинно королевских манер). Они планировали пережить этот день, укрывшись в гостиной Башни старост с какао, закусками и книгами, а на бал явиться чисто символически, чтобы чересчур ответственный Грейнджер мог проконтролировать ход мероприятия. А после… Гермес, как мог, не думал об этом «после». Потому что оно нивелировало его мыслительные способности до уровня оленя в свете фар, ещё и с тяжелейшей формой слабоумия. Даже нечестно, насколько легко Драко выключала его голову. Дурацкая физиология.

***

Воскресенье шло согласно планам, но с некоторыми корректировками: молодые люди, не сговариваясь, всё-таки сочли нужным подготовить друг для друга подарки. Слизеринка хохотала в голос, наблюдая метаморфозу лица Гермеса от натянуто-благодарного при виде пошлейшей коробки со стаей летящих купидонов до ошеломлённо-неверящего, потому что внутри… — Я теперь чувствую себя каким-то альфонсом, если честно, — всё же выдавил шатен, благоговейно листая самую обычную, но толстую, как роман, записную книжку. Каждая страница была покрыта аккуратными, мелкими иероглифами и рисунками, в части из которых угадывались полушария мозга. — Было бы из-за чего, — фыркнула Малфой, откидываясь на спинку дивана, — это даже не оригинал. — Если бы это был оригинал, милая, я бы добровольно надел простыню и отправился драить бесчисленные комнаты Малфой-мэнора, — серьёзно заявил Гермес, поднимая восторженный взгляд на девушку. – До конца жизни. Иначе я бы не расплатился. Серые глаза оценивающе заскользили по гриффиндорцу, от маленького хвостика на затылке из отросших кудрей до носов поношенных кедов. Грейнджер улыбнулся: — Гожусь в домовые эльфы? — Совершенно нет, — Малфой игриво приподняла очерченную темную бровь, — ты беспрекословно подчиняешься мне только в одном конкретном процессе. И принципы не разрешают мне делать такое с домовыми эльфами. — Годрик милостивый, — лицо Гермеса пораженно вытянулось, — не говори мне, что волшебники… — Увы, разные девиации везде и всегда имеют место, — девушка безразлично дернула острыми плечами, и, возвращаясь к главной теме, как-то неуверенно уточнила, глазами указывая на подарок: — Так… это оно? — Ну ещё бы! Идеальная копия записей экспериментов мага группы Кусами отряда 731! Я… Чёрт, я даже представить себе не могу, каким образом ты это нашла! – всё существо гриффиндорца вновь сосредоточилось на записной книжке в руках, он даже сгорбился, словно пытался целиком залезть в середину разворота. И, судя по возбужденно подрагивающим ноздрям, остаться там навсегда. Губы Драко растянулись в нежной улыбке. Удивительная всё-таки вещь – влюбленность: раньше вид этой не обделенной интеллектом трети Золотых придурков вызвал бы у неё только отвращение. Сейчас же… Сердце таяло от подрагивающих длинных пальцев и огонька надежды, разгорающегося между пушистых ресниц. Не спрашивая мнения хозяйки на этот счёт. Разумеется, она никогда ему не признается, каких усилий стоило отыскать эти, откровенно говоря, запрещённые заметки. Японские маги в целом после Второй мировой ударились в ликвидацию любых свидетельств зверств, которые творили во имя науки. Их можно понять: никакая нация не хочет иметь имидж безбашенных головорезов. Токийское Министерство магии также постаралось искоренить саму мысль о допустимости использования всего сколь-нибудь тёмного; взять хотя бы мантии учеников Махотокоро, белеющие от применения запрещенных чар и гарантирующие суровое наказание. На счастье Малфой, японский не входил в список изученных ей иностранных языков. Трёх уже достаточно. Иначе даже её натренированное равнодушие к пыткам дало бы трещину. Грейнджер, пока снабжал её краткой исторической сводкой и выражал крайнюю степень удивления таким нетипичным для него «Но этот целитель, блядь, считает, что эта хуйня может быть полезной», раздирал в кровь заусенцы и выглядел при этом… Спокойным. Смирившимся. Мол, колдомедики недостаточно квалифицированы? Ладно, ищем других. Им нужны подробные записи истязаний пленных, потому что гуляют слухи, что там описывали в том числе последствия мощного стирания памяти и попыток восстановления? Хорошо, переживу. О, оригинал был сожжён и находится под запретом на территории половины Магического мира, а копии осели у другой половины и за них требуют баснословные деньги? Что ж, кто бы мог подумать. Описанные действия и ритуалы могут быть исключительно тёмными, с жертвоприношениями? Весьма логично. За время войны часть Гермеса, которая могла бы вопить от намёка на мысль использования подобного тайного знания, была грубо истерзана по причине необходимости. Её труп видела Драко на протяжении этого разговора на самом дне пустых глаз. Можно ли влюбиться в человека ещё сильнее, становясь свидетелем его самой неприглядной, жёсткой стороны? Почувствовать не страх, а горькое удушье, впервые задавшись вопросом «Куда пропадали Пожиратели смерти, которым поручали отыскать и пленить Золотое трио»? Получается, можно. Увидев чужую тьму. Несмотря на все сложности с поиском и транспортировкой, у Драко была железная мотивация найти эту чёртову писанину. Никогда больше не видеть этого восхитительного, волевого парня, скупо плачущего над очередным письмом очередного целительского светила с очередным «К сожалению, заклинание необратимо, Обливиэйт такой силы…» и бла-бла-бла. Она поймала этот момент по чистой случайности, и Грейнджеру даже хватило наглости изобразить на лице слабую улыбку с дежурным: «Всё в порядке, милая». Скрытный самоотверженный идиот. И продолжал бы ведь молчать о проблеме возвращения памяти родителям, бился бы сам, спуская все щедро выплачиваемые владельцу Ордена Мерлина галлеоны, переживая каждый отказ глубоко в себе. Двойные стандарты адепта тёплых объятий и мягкого «Поделись со мной, проблемы можно и нужно решать вместе». Мужчины, чтоб их. – Я всё ещё Малфой, – напомнила слизеринка, с усилием натягивая ухмылку из набора «7 стандартных выражений лиц чистокровной аристократии на все случаи жизни», – что тебя так удивляет? Гермес промолчал. Глубоко вдохнув, гриффиндорец с силой прижал ладони к глазницам. Малфой даже растерялась при виде плотно сжатых губ и ходящих желваков под кожей гладко выбритой челюсти. Положив руку на чужое плечо, блондинка предупредила: – Скажешь, что всё в порядке – я тебе втащу. Грейнджер издал смешок. – Да, кое-что явно не в порядке. Я запрещаю тебе открывать свой подарок. – Интересная форма благодарности. – Нет, я серьёзно, – Гермес оторвал ладони от лица, костяшками вытерев редкую влагу с ресниц, и дернул уголок рта, – это будет совершенно позорно. Мне нужно время подготовиться более тщательно. – Странно, что я не слышала от тебя это перед первым сексом, – Драко невинно приподняла брови. Уши гриффиндорца мгновенно порозовели, и тот буркнул, ковыряя грубую ткань джинсов на коленке: – Тогда я был тщательно готов, это раз. Два – едва ли я мог выделять ресурсы своего мозга на самокритику. Скажи спасибо, что я тебя в собственной слюне не утопил. – Спасибо, – девушка совершенно серьезно кивнула, – но твоей слюны в любом случае было слишком много. На мой личный вкус. – Ложь и провокация, – Гермес наконец весело улыбнулся, окончательно расслабив плечи и лукаво прищурившись, – я, конечно, Гомера цитировать был не в состоянии, но худо-бедно обстановку оценивал. – И в твою гениальную голову не пришла мысль, что я всего лишь щадила хрупкое мужское эго? – блондинка невольно отзеркалила улыбку, постучав кулаком по вечно горячему лбу. Тот тут же собрался гармошкой от взлетевших бровей своего обладателя. – Драко Люциус Малфой, щадящая хрупкое мужское эго? Хорошая шутка. Надо запомнить. Друзьям расскажу, вместе посмеемся. – Идиот, – беззлобно фыркнула девушка, приваливаясь щекой к плечу, смягченному тканью толстовки, и протянула: – И всё-таки я хочу свой подарок. Не могу не воспользоваться возможностью вызвать у тебя чувство вины за выбор драконьего помета в противовес роскошному сюрпризу. Сверху раздался тяжелый вздох. Примерно минуту парень нервно отбивал пяткой какой-то быстрый ритм, затем вздохнул еще раз и всё же достал из кармана толстовки прямоугольную черную коробочку, положив ее слизеринке в руки. Драко откинула крышку, обитую дешевым бархатом. И, кажется, клацнула зубами – так резко ей пришлось себя остановить от колкой реплики. Тонкая серебряная цепочка с плоским кругляшком лунного камня, безликая, базовая. Бижутерия, одним словом. Мерлин и Моргана. – Прежде чем ты растопчешь мое самолюбие, – высоким голосом начал Гермес, словно прочитав намерения девушки, – это не просто безделушка. Точнее, в общем-то безделушка, но… Ай, дай руку, в общем. Малфой, всё ещё сохраняющая каменное лицо (не то чтобы в этом была необходимость – со своего ракурса гриффиндорец видел только платиновую макушку и кусочек лба), вложила кисть в протянутую ладонь. Грейнджер мягко поправил: – Левую, милая. Драко повиновалась, непонимающе подняв голову. Гермес, поймав вопросительный взгляд чужих глаз, сглотнул, но промолчал, сосредоточившись на застегивании браслета на тонком предплечье девушки. Закончив и удовлетворенно кивнув сам себе, педантично разместил лунный камень ровно посредине запястья. Попросил: – А теперь… Сними чары. Фигурка Драко мгновенно напряглась. Гермесу несложно было догадаться, почему. Бывшей Пожирательнице смерти всё ещё было очень тяжело даже смотреть дольше пары секунд на левую конечность, несмотря на маскирующие чары и всегда минимум один слой одежды. За ночь заклинание обычно сходило на нет, и Малфой всегда, без исключений, только осознав себя утром, накладывала его заново. И обновляла в течение дня. И, черт возьми, её глаза каждый раз нервно дергались в сторону спрятанной Темной метки, когда Грейнджер снимал с неё форменную рубашку и покрывал поцелуями обезображенную магией Волан-Де-Морта кожу, и гриффиндорец перестал считать, сколько проклятий он послал этому безносому ублюдку, чтоб ему икалось в любом из аналогов ада. Грейнджер осторожно сжал девичьи пальцы и тихо повторил: – Прошу, Драко. Слизеринка, неслышно вдохнув, прикрыла глаза и шевельнула губами. Хваленая аристократическая выдержка – Гермес бы и не понял, что Малфой на взводе, если бы не похолодевшие пальцы в его руке. Грейнджер медленно задрал рукав кашемирового свитера, пытаясь угомонить собственное волнение. Он ни капли не сомневался в своём подарке – он уже видел, что кожа предплечья девушки выглядела абсолютно чистой, – он был безумно счастлив от оказанного доверия. Пожалуй, даже один этот маленький эпизод, когда Драко не упиралась и не спорила, а легко разрешила увидеть, уже был самым ценным, что она когда-либо могла ему преподнести. Гермес коротко сказал: – Посмотри, – и довольно рассмеялся от мягкого, облегченного выдоха слизеринки. Пока та очерчивала подушечками виднеющиеся голубоватые венки, Грейнджер пустился в объяснения: – Это… Тоже что-то вроде маскировочного заклинания. Только, как ты видишь, скрывает не всё, а… Последствия темномагического воздействия. Фините не отменяется, обновляется примерно раз в пять дней, могу сам это делать, ну и заклинанию научу, разумеется, оно простое. Так, еще можно носить, не снимая, всякие проявители вроде Гибели воров тоже не работают… Распространяются только на эту часть руки, чтобы увеличить время между зарядкой артефакта… – Гермес прочистил горло, и, чтобы куда-то деть свободную руку, начал крутить между пальцами ближайшую белоснежную прядку. – Я подумал… Что тебе может понравиться не отвлекаться на… на всякие детали прошлого, которые для меня больше не имеют никакого значения, конечно, но… – Твоя неуверенность в себе меня бесит, – грубовато прервала Малфой, сердито заглядывая в недоумевающее лицо Грейнджера, и передразнила, – «Мне надо подготовиться, мне надо подготовиться…» Признайся, тебе кого-то пришлось убить ради него? Шантажировать? У артефакторов очередь на что-то подобное на годы вперед расписана. Парень почесал щеку, становясь, как и всегда в моменты сильного смущения, малость косноязычным: – Нет, сам заколдовал. Ушло, конечно, много времени, зелье для обработки камня и цепочки тоже вызревало долго, я в один момент думал, что ошибся и ничего не получится, но… Но это, в общем-то, ничего особенного, всего лишь маскировка получше, я же не саму метку стёр, ты сама бы могла с этим справиться, я уверен… – Спасибо, Герми, – очень тихо и очень искренне, – это хороший подарок. Грейнджер разулыбался, внимательно изучая искрящиеся радужки, словно расплавившиеся от испытываемых эмоций, и поднес к губам запястье с поблескивающим браслетом: – Я тебя люблю. – Сам виноват, – но улыбка Гермеса стала только шире, потому что взгляд его колючей слизеринки был таким… Таким же, каким она смотрела на шоколадный торт с вишней и какао. На небо во время полёта на метле, пока совершала разминочные круги на тренировке. На булькающее в котле зелье, выглядящее в соответствии с описанным в рецепте. Так она смотрела на то, что ей нравится. Что она любит. Стремясь не утонуть в ощущениях, гриффиндорец вернул разговор в их привычное полушутливое русло: – Мы с тобой, получается, всё-таки влюблённые восторженные придурки. Как тебе вообще пришла идея одарить меня так на ничего не значащий праздник? Гермес откровенно наслаждался редким зрелищем – аккуратным розовым румянцем, проявившимся на фарфоровой коже девушки. Та, впрочем, не только не выдернула конечность из мягкой хватки сухой ладони, но и переплела пальцы, едко замечая: – Мне всего лишь доставили посылку день назад, а вчера, если ты помнишь, ты носился по замку как пикси, так что это просто совпадение. – Значит, только я – влюблённый восторженный придурок, – Грейнджер не удержался от искушения провести носом по нежному ушку. – Я тебе давно это говорю, – тон слизеринки не поменялся ни на йоту, но призывно откинутая голова и заметные над воротом свитера мурашки мгновенно переключили направление мыслей, и… Дурацкая, дурацкая физиология.

***

Гермес Джонатан Грейнджер, будучи рассудительным молодым человеком девятнадцати лет от роду, всегда помнил о таком явлении, как закон подлости. Более того, эрудированность позволяла ему оперировать термином «закон Мёрфи», выражающим, по сути своей, ровно то же самое. Но с большим апломбом. Теперь и Драко знала о существовании данного закона. Как и всегда, когда дело касалось абсолютно бесполезных пунктов из раздела маггловской философии (к тому же, шуточной), против своей воли – её заучка-гриффиндорец, нервничая, становился ходячим учебником продвинутого Маггловедения под галлоном зелья болтливости. Справедливости ради, эти ремарки всегда были в тему. Поэтому слизеринка, убийственным взглядом прожигающая дыру прямо посредине лба ухмыляющегося во все ровные белоснежные зубы Тео Нотта, без тени сомнения окрестила своё предстоящие возмездие «воплощением закона Мёрфи для чересчур радостного ублюдка». А получилось так. Согласно расписанию на остаток дня, Драко и Гермес приходят на бал, не блюют от обилия блесток и сердечек (пункт только для Малфой; гриффиндорец обладал более сильным желудком), наблюдают основную часть мероприятия, не отсвечивая, и уходят восстанавливать душевное равновесие в уютную комнату главного старосты. Началось всё идеально. Большой зал сиял розовыми и красными огнями, пахло конфетами и духами, шоколад и пунш были весьма неплохи, а Грейнджер ни разу не сорвался приструнить нарушителей правил или залатать собой какую-нибудь дыру в процессе. Пара стояла у стены, лениво переговариваясь, и каждый неплохо, в целом, проводил время. Например, Гермес то и дело мысленно возрождал перед глазами образ Снейпа в одежде бабушки Невилла, потому что комплект из белой рубашки, брюк и галстука едва ли мог скрыть проблему интимного характера, дающую о себе знать при любом долгом взгляде на незаконно горячую блондинку в коротком чёрном платье. А Драко тщательно контролировала выражение своего лица, не пуская на него краску от ощущения уверенной теплой ладони, в собственническом небрежном жесте лежащей на ее талии. Идиллия, как она есть. Филиус Флимонт, пятикурсник-пуффендуец, назначенный на роль ведущего ввиду самого бескостного языка среди старост, в очередной раз взял слово. Белокурый парнишка, залихватски откинув волосы ото лба и явно копируя манеру поведения ныне ушедшего из светского поля Златопуста Локонса, взлетел на небольшую импровизированную сцену: возвышение в форме сердца, заменившее преподавательский стол. — Дорогие друзья, влюбленные и просто сочувствующие! — его голос, слащавый и пафосный, разнесся по залу. — Пришло время огласить пары, чья любовь сияет ярче всех остальных! Кто же хочет получить звание «самой сладкой парочки» Хогвартса и полностью оплачиваемое свидание в кафе мадам Паддифут? Кто готов заявить о своих чувствах? Давайте оценим претендентов! Если бы Грейнджер и Малфой видели себя со стороны, они бы точно удивились одинаковому, до мельчайшей морщины, молебному возведению глаз в направлении каждого из многочисленных божеств. Флимонт между тем взмахнул палочкой, призвав к себе большую розовую коробку и оставив парить рядом с собой. Гермес, прищурившись и рассмотрев узор, хмыкнул: – Ты оберточную бумагу для моего подарка у старост стащила? – Фи, как пошло, – Драко театрально наморщила острый носик, – как ты мог вообще использовать такой глагол в мой адрес? – …Ты заставила кого-то стащить оберточную бумагу? – Гермес улыбнулся шире, чуть отклонившись и лукаво поглядывая на девушку. Та вернула взгляд, протянув: – Десять очков Гриффиндору. Пока Грейнджер беззвучно смеялся, пуффендуец на сцене продолжал витийствовать: – …После того, как я озвучу всех трепетных влюблённых, пожелавших доказать силу своей привязанности, вы сможете выбрать самую достойную из пар, положив листок с именами в этот саркофаг любви!.. – Знает ли он, что саркофаг – это гроб? – Гермес задумчиво наклонил голову, машинально поглаживая изгиб талии блондинки. – Сомневаюсь, – отозвалась Драко, так же машинально придвигаясь ближе, – он не выглядит как человек, которому не нравится всё происходящее настолько, чтобы сыпать такими метафорами. – Кажется, мы единственные тут такие, – вздохнул шатен и проворчал, – чувствую себя склочной бабкой. Старой такой. Обязательно похожей на мопса. – Коралловая помада тебе не пойдёт. – Как же я это переживу, – саркастично выгнул бровь гриффиндорец и тепло улыбнулся, услышав весёлое фыркание. Как же ему нравилось её смешить. Парень пропустил мимо ушей большую часть начавшегося объявления конкурсантов, предпочитая незаметно склониться над слизеринкой и вдыхать запах её духов. Всяко приятнее. Его самого пугали темпы, с которыми он становился буквально одержимым этой ядовитой змейкой. Гермес пропитывался ей до самых потрохов, подсаживаясь на дофаминовую бомбу, которой для него теперь являлись чистые, человечные реакции блондинки. Радостный смех с появляющейся ямочкой на щеке. Расслабленно опущенные плечи. Смущенная благодарность и почти детские, крепкие объятия. Он мог только возносить благодарственные речи небесам, которые помешали ему рассмотреть под ледяной бронёй обжигающе-горячее сердце раньше. Потому что так до статуса ярчайшего волшебника своего поколения он бы точно не добрался. О, как он теперь понимал Гарри, Рона и их вечную рассеянность! Изумительно, как они ни разу не награждали его фингалом за превышение уровня занудства. —... Вы еще не устали? Мы почти закончили! Деннис Криви и Мэри Эткет! Надежда на будущее нашего мира, вы видели вообще этих голубков?.. Гермес и Драко невольно прислушались: Флимонт вдруг сделал паузу, красноречиво повисшую в легком гуле, еще раз заглянул в листок, и его брови поползли к волосам. Он сдержанно кашлянул. — И… о! Следующие номинанты стали для меня настоящим сюрпризом! — Он игриво подмигнул залу. — Драко Малфой и Гермес Грейнджер! Да, вы не ослышались! Казалось бы, что может быть общего у льва и змеи, у героя и преступницы? Но, видимо, их союз доказывает, что даже самые противоположные личности не могут устоять перед тайной магией любви! Настоящий вызов общественному мнению, браво! Все присутствующие тут же пришли в движение, поворачивая головы и отыскивая пару. Лицо Гермеса выражало концентрированное, неподдельное недоумение. Он выглядел так, будто только что прочитал доказательство того, что дважды два — пять, подтвержденное Международным математическим союзом. Драко же не изменяла себе: выпрямилась до хруста позвонков, бледные щеки залил яркий румянец — не от смущения, а от яростного возмущения. Острые глаза безошибочно метнулись к единственному человеку, который мог быть ответственным за такую подлость: Тео Нотт, не скрываясь, давился от смеха, что-то объясняя слизеринцам поблизости. Драко делала мысленные пометки, кто из слушателей присоединялся к веселью – с каждым из них в ближайшее время случится какая-нибудь… неожиданность. — Нотт, сука, — прошипела она, обращаясь к Гермесу, который, кажется, прикладывал все усилия, подбирая правильную реакцию. — Я… я не… — он беспомощно огляделся, смотря то на Драко, то на Флимонта, то на ящик для голосования, как будто пытаясь провести криминалистический анализ произошедшего. Захлопнул рот, обдумывая, что ещё можно сказать по образовавшейся проблеме, и весьма гениально продолжил: — Какого хуя… — О, посмотрите на них! — восторженно продолжал Флимонт, размахивая палочкой в сторону ошарашенной пары. — Такая милая растерянность! Скромность, присущая истинным чувствам! Вокруг уже начали перешептываться, кто-то хихикал, кто-то смотрел с одобрением – отношения Золотого мальчика и опальной Малфой, казалось, уже месяц как перестали быть главной темой школьных сплетен, но из-за практически пуританского прилюдного поведения, видимо, продолжали возбуждать нездоровый интерес. Гермес, кое-как сориентировавшись в обстановке, нервно подергал узел галстука. Другую руку пришлось напрячь: Драко была собрана, как кобра перед броском, а парень не то чтобы был фанатом публичных мордобоев. А вот в более приватной обстановке… Голосом на пару октав выше, чем хотелось бы, гриффиндорец изрёк: – Слышала ли ты когда-нибудь о законе Мёрфи?..

***

Пока Гермес пытался вести дипломатические переговоры с Флимонтом, Драко уже вела переговоры иного рода. Она приперла Тео Нотта к стене, и острие ее палочки угрожающе упиралось ему точно под ребро. — …и после того, как я закончу с твоим позвоночником, — шипела она так холодно, что температура вокруг точно упала на добрый десяток градусов, — я волью в тебя зелье, которое заставит волосы на твоей жалкой голове отрастать внутрь черепа. Медленно. И болезненно. И это будет лишь прелюдией к тому, что я… — Драко, — раздался у ее уха спокойный, уставший голос. Она обернулась, не убирая палочки. Гермес стоял рядом с видом человека, только что получившего главный приз в конкурсе по поеданию слизней. — Ну? — выдохнула она, всем видом показывая, что ее план мести еще далек от завершения. — Мы не можем сняться, — произнес он с обреченной простотой. — Старосты, оказывается, заколдовали список по принципу магического контракта слабого действия. Чтобы избежать жульничества и… обязать участников проявить себя в финале. Для общего веселья. И проблема таких контрактов в том… – Салазар, я в курсе, – девушка закатила глаза и продолжила опасным, тихим голосом, выдавливая палочкой из Тео возмущенный возглас, – какие санкции для нарушителей контракта? – Помнишь следы на лице бедняжки Эджком от бородавок? Вот и у нас будут такие же. Ну, если мы войдем в тройку лидеров, конечно. Драко скрипнула зубами. Ее пальцы сжали палочку так, что костяшки побелели. — Войдём, можешь не сомневаться. Что будет в финале? — Финалистам придется… что-то делать, — размыто объяснил Гермес, с тоской глядя в потолок. — Что именно — определяется случайностью прямо на месте. Мы, — он сделал паузу, чтобы слова обрели должный трагический вес, — в полном и беспросветном дерьме. Тихий хриплый звук, доносящийся от Тео, оборвался. Он снова давился от смеха, пытаясь сдержаться под дамокловым мечом палочки Малфой. — О, Мерлин, — всхлипнул он, и слеза прокатилась по его щеке. — Это лучше, чем я мог мечтать! Грейнджер, твоя буйная девушка только что обещала убить меня в туалете Миртл особенно жестоко, чтобы я стал призраком, и заявить нас на этот конкурс! Гермес медленно перевел взгляд с хихикающего Тео на пылающую яростью Драко. И по его лицу, преимущественно серьезному и собранному, расплылась язвительная, абсолютно малфоевская ухмылка. Он скрестил руки на груди и с наслаждением протянул: — Отличная мысль, любимая. Я прикрою. Только удостоверься, что он будет мучиться достаточно долго и творчески. Чтобы его страдания стали уроком для будущих поколений. Тео перестал смеяться. Он посмотрел на Гермеса с неподдельным восхищением, а затем снова расхохотался, вытирая щеки: — Ну и кто после этого назовет вас не самой сладкой парочкой Хогвартса? Вы идеально подходите друг другу! Два сапога пара! Кровожадные и мстительные! Драко злобно одёрнула палочку, посмотрев на Гермеса с промелькнувшим любопытством. Как котёнок на шуршащий пакет. — Золотой мальчик поддерживает садизм? — Приходится, — он кивнул с той же невозмутимой ухмылкой. — Это, наверное, твое дурное влияние. В любом случае, — парень вздохнул, возвращаясь к реальности, — похоже, нам придется пройти через этот ад до конца. Вместе. — Ладно, — скривилась Драко, с отвращением окидывая взглядом розовые гирлянды. — Но если нас обяжут кормить друг друга клубникой или петь серенады, я сначала убью тебя, потом Нотта, а потом себя. — Честно и справедливо, — согласился Гермес.

***

Надежда — последнее, что умирает. И в случае Гермеса Грейнджера она умерла мучительной смертью под оглушительные аплодисменты, когда Флимонт с практически балетным па вывел в воздух искрящимися буквами последнюю пару финалистов: «Драко Малфой и Гермес Грейнджер». Кажется, весь Хогвартс, затаив дыхание, ждал именно этого момента. Не трогательной истории Парвати и Терри, не милого мулата-пятикурсника и его застенчивой подруги, а именно этого — зрелища публичной казни двух самых скрытных, самых саркастичных и самых не-валентиновских существ в школе. Драко, финально перечислив Тео список объектов, которые она бы с удовольствием затолкала ему пониже спины, с видом королевы, идущей на эшафот, взяла Гермеса под руку. — Если нас заставят прилюдно лизаться, — прошипела она, ее пальцы впились ему в рукав, — я не побоюсь использовать непростительные. Все три. Одновременно. — Оставь всё мне, — так же тихо ответил Гермес, ведя ее к сцене с каменным лицом. — Результат будет похожим, но без Азкабана. Когда они встали рядом с другими финалистами — сияющими, розовощекими и явно наслаждающимися моментом, — контраст был разительным. Драко и Гермес выглядели как две беспристрастные статуи. Чувствовали себя, впрочем, так, будто их привели на добровольно-принудительную чистку канализационных труб. Гермес параллельно еще кричал. И выделил секунду похвалить себя: в этой рубашке не будет заметно, если он сильно вспотеет. Флимонт, сияя от счастья, засунул руку в парящую шляпу и с шумом пошуршал там бумажками. — Итак, задание для наших отважных влюбленных! — провозгласил он и вытащил один листок. Его глаза расширились от восторга. — О, какая удача! Какое милое, душевное испытание! Один из пары должен рассказать, за что он любит другого! Финалистам стоит знать, что промолчать или солгать они не могут: магический контракт в таком случае будет расторгнут, и пара покроется бородавками! Но я не думаю, что с этим будут проблемы: всё же максимально просто! По залу пронесся нестройный хор «охов» и «ахов», а также очевидных стонов разочарования. Гермес почувствовал, как кровь отливает от лица, оседая где-то в пятках. Нет, у него не было проблем с выражением привязанности. С первого же дня, как Драко сняла эмбарго на объявление об их отношениях, он легко говорил, что больше несвободен. Держал ее за руку, носил ее вещи, незаметно целовал в щеку перед тренировкой, игнорировал колкости в свой адрес и без сомнения доставал палочку, когда колкости смещались на личность слизеринки. Он не кричал об этом на каждом углу, но и железно не стыдился своих чувств. Однако… Говорить что-то настолько личное, почти интимное, что-то, во что он всегда, без исключения, вкладывал всё тепло, которое у него есть, перед толпой озабоченных подростков – смерти подобно. Аристократическая маска Драко не дрогнула, но Грейнджер поморщился от болезненно впившихся в бицепс ноготков. Ее взгляд метнулся к нему, полный чистого, животного ужаса перед перспективой публичной исповеди. Гермес сделал единственное, что мог. Он незаметно сжал ее пальцы и наклонился к уху, чтобы успокаивающе прошептать: — И это тоже мне оставь. Мужественно оттяну позор на себя. Она ухмыльнулась: тема мужественности худощавого и вежливого гриффиндорца стала их локальной шуткой, — но в холодных радужках мелькнула такая искренняя благодарность, что у него появилось желание приосаниться. Гермес невольно улыбнулся, впитывая черты разом посветлевшего лица. Такая красивая. И вся моя. Флимонт уже подходил к другой паре с импровизированным микрофоном (палочка и Сонорус – безотказно). Парвати Патил, не смущаясь, рассказала о чувстве юмора Терри, доброте и отзывчивости, не забыв ввернуть про «синдром отличника не только в учёбе». Пятикурсник что-то пробормотал, краснея, про то, как им «вместе хорошо» и какой-то другой сентиментальный бред. Бородавками никто не обзавёлся, но будто Грейнджеру было интересно, ей Мерлин. У него было две задачи: А) Подобрать достаточно искренние, но обтекаемые и общие формулировки, чтобы не дать возможности сплетникам играть на своих нежных чувствах; Б) Потеть поменьше. Годрик, как он дёргался. Гермес почти захотел прямо сейчас пойти поискать крестраж какого-нибудь нового антагониста. Там схема отработанная, в конце концов. Но вовремя себя остановил – непозволительно черная шутка. Даже Малфой не оценит. И вот «микрофон» добрался до них. Флимонт протянул палочку Гермесу с многозначительным подмигиванием. — Ну что, Гермес! Неожиданная номинация, но, я уверен, у тебя найдется что сказать своей избраннице! Помни о последствиях! — он игриво погрозил пальцем. Этот жест точно был невербальным и беспалочковым Обливиэйтом: многоступенчатые словесные конструкции, скрупулезно выстраиваемые гриффиндорцем последние десять минут, испарились практически бесследно. Из предлогов и союзов, увы, внятной речи не получится. Грейнджер был в паре шагов от полноценной паники, но тут же разозлился на себя. Черт возьми, ты смотрел в глаза смерти, ты нес смерть, ты летал на ебучем драконе, на чем ты решил спасовать? На возможности признаться в любви еще раз чудесной девушке? Да, на всеобщее обозрение. Да, ты будешь выглядеть тем самым «влюбленным восторженным идиотом». А как ты тогда собирался пережить помолвку, которая точно будет во всех газетах, герой? Гермес моргнул, отодвигая мысль. Но она уже была подумана, так что… К ней явно придется вернуться позже. Парень сделал глубокий вдох, покосившись на Драко. Слизеринка смотрела на него скучающе, но, он ощущал, затаив дыхание. Зал тем временем замер в ожидании крови. Все ждали совершенно слащавых дифирамб, которые дадут почву для месяцев унижения главного зануды и его заносчивой пассии. Или отказа и его малопривлекательных последствий на лицах парочки. Но Гермес был педантичен. И он ненавидел проигрывать. Даже в таких дурацких конкурсах. Еще и самому себе. — Я люблю Драко, — медленно начал он своим четким, лекторским голосом, — за её невероятную силу. В зале кто-то сдержанно хихикнул, ожидая подвоха. — Я люблю её за острый ум, который способен разобрать на атомы любую проблему, включая мои собственные глупые идеи, — продолжал гриффиндорец, и в его голосе не было ни капли иронии. — Я люблю ее за ту верность, которую она проявляет не словами, а поступками. За то, что она, самая ядовитая и колкая из всех, кого я знаю, стала для меня самым тихим и безопасным местом. Он сделал паузу, глядя на неё, на её порозовевшие щеки и чуть приоткрытый от изумления рот. Возможно, Грейнджер мог бы закончить прямо на этом моменте, но ведь он ещё не рассказал самого главного, верно? — Я люблю её за то, что она никогда не говорит того, во что не верит, и за то, что я могу верить ей безоговорочно. За сердце, в существовании которого я не сомневаюсь. И… — он чуть улыбнулся, — …за то, что она единственный человек, который способен заставить меня участвовать в подобном мероприятии и говорить искренне. И ничуть не пожалеть о своих словах. Он замолчал и легко кивнул ошеломлённому Флимонту, обозначая конец речи. В зале повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь сдавленным всхлипом парочки девчонок в углу и имитирующих рвоту звуков от… от кого, интересно? Здесь же и так сборище романтично настроенных пар. А потом раздались аплодисменты. Сначала робкие, потом все громче и громче. Гермес Грейнджер, обладатель Ордена Мерлина, главный староста и не менее главный книжный червь всея Хогвартса, только что произнес одну из самых красивых и неожиданных речей о любви, которые когда-либо звучали в этих стенах. Для обладательницы тёмной метки, осужденной условно, дочери Пожирателя смерти, поцелованного дементором, исключительной стервы и врага с детства Драко Малфой. Слизеринка стояла, немного опустив голову, словно ловя отзвуки витавших слов. Отмерев и откинув волосы за спину, она поднялась на цыпочки и быстро, по-воробьиному, чмокнула его в щеку. — Идиот, — прошептала она, отстраняясь. — Полный… идиот. Тео Нотт, наблюдавший за этим, отхлебнул из бокала. Получилось не так весело, как он рассчитывал. Зато стало спокойнее, чего уж там: если бы он умел изящно выбирать слова, пожалуй, он ответил бы примерно так же на вопрос «За что я ценю Драко Малфой». За подругу теперь можно не беспокоиться. — Ну вот, — пробормотал он с поражённым видом, морщась. — Они действительно выиграют этот дурацкий конкурс.

***

Даже самые заядлые скептики и завистники не могли не признать: речь Гермеса была не игрой на публику, а чем-то настоящим, поэтому решение было практически единогласным. Флимонт, сияя как тысяча свечей, вручил им надушенный купон в кафе мадам Паддифут и с пафосом возложил на их головы венки из блестящих бумажных сердец. Драко и Гермес синхронно сдернули их, едва сойдя со сцены, с одинаковыми выражениями брезгливости на лицах. Не откладывая дело в долгий ящик, Драко, не выпуская руки Гермеса, мощным рывком подтянула к себе лукаво ухмыляющегося Нотта. — Возьми, — она сунула ему в руку купон так, будто это было не несколько бесплатных десертов и напитков, а по меньше мере гной бубонтюбера. — Ты идешь с Пэнси. И проведете там минимум три часа. Я буду следить. — Её глаза сузились до опасных щёлочек. — И вы будете вести себя как два влюбленных пуффендуйца с недотрахом. С взаимными подмигиваниями, кормлением друг друга тающим шоколадом и прочей ахинеей. Если нет… я знаю десять заклинаний, чтобы обеспечить тебе недотрах самого жуткого свойства. На всю оставшуюся жизнь. Гермес лишь молча кивнул в подтверждение её слов. А что тут ещё скажешь. Они не стали задерживаться ни на минуту больше: обоих тяготила эта атмосфера притворного умиления. Они вышли из Большого зала в прохладную тишину коридора, где пахло старым камнем и покоем. Напряжение внутри парня росло пульсирующе, толчками, под аккомпанемент ровного стука каблуков Драко. Эмоции сплетались в странный клубок, и, распутывая его, Грейнджер выделил парочку главных. Смущение и страх. Сомнение, проснувшееся так некстати. Он же не сказал ничего компрометирующего, правда? Но уверенности не было: попроси его повторить речь – и он этого не сделает, это точно. Могло ли ей не понравиться? Но тогда девушка откусила бы ему голову прямо там же, не сходя со сцены. Влепила бы пощёчину и гордо удалилась. Почему она тогда молчит? Тоже смущается? Фирменная маска Малфой не давала ответов на вопрос, что сейчас происходит под фасадом. Гермес, всё ещё держа Драко под руку, прокашлялся, пытаясь вернуть себе привычную почву под ногами. — Ну, раз мы оба не покрылись бородавками, — начал он с кривой улыбкой, — ты можешь быть уверена в твердости моих чувств. Они прошли проверку магическим контрактом. Он ожидал её язвительной ремарки, колкости, чего-то, что вернет их в привычные рамки. Но вместо этого Драко резко остановилась, будто споткнулась, слегка отвернувшись. Её пальцы слабо сжали его рукав. — Ты… — голос прозвучал тихо, с непривычной дрожью. — Зря всё это сказал. Я… Я недостойна таких слов. Кто угодно, но не я. Гермес вздохнул. О. Понятно. С объяснимым можно работать. Он мягко повернул её лицо к себе. В серых глазах, таких высокомерных и холодных мгновение назад, плескалась настоящая буря — стыд, неуверенность, боль. — Магия любви, — тихо съязвил он, цитируя речи Флимонта, — в том и заключается, что тебе необязательно считать себя достойной. Я вижу тебя такой и считаю тебя такой. Все совершали ошибки в прошлом. Но… сейчас я не вижу ничего, что могло бы меня переубедить. Она смежила веки, тихо выдыхая, будто его слова резали её наживую. Гермес погладил щёку слизеринки большим пальцем, другой рукой притягивая за талию. Грейнджер, мягко говоря, был удивлён, когда Драко впервые сказала что-то подобное. Но зато её вечные игры в прятки от неумелых попыток парня сблизиться стали иметь под собой менее безнадёжную причину, чем неприязнь. Она считала себя тьмой. Беспросветной и недостойной ничего, кроме порицания и унижений. Но можно ли хоть кого-то назвать абсолютным светом, без примесей? — Да, колючая, — перечислил Гермес с улыбкой настолько же теплой, насколько потеплел тон его голоса. — Ядовитая. Хитрющая слизеринская ведьма, местами невыносимая совершенно. Только вот, — он наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись, — может, мне такая и нужна? Драко медлила. Между бровей залегла морщинка, линия губ исказилась, и её веки были щитом, последним бастионом, спасающим свою хозяйку от душевной наготы. И Грейнджер ждал: терпеливо, трепетно, как делал всегда, усыпляя бдительность чрезмерно осторожной змейки, декларируя мягким касанием – тебе не причинят вреда. — Я недостойна тебя, — выдохнула девушка на грани слышимости. — Никогда не была и не буду. И наконец пронзительно посмотрела на него. Блестящие радужки из расплавленного серебра, на дне которых была вся её незащищенность. Хрупкость, которую можно видеть только ему. Властная, гордая наследница рода Малфой давала ему самое сильное оружие против себя. Грейнджер мог бы незамедлительно растоптать её, если бы хотел. Но времена таких желаний давно прошли. Получив в свои руки ключ от чужого сердца, Грейнджер подчинялся основному гриффиндорскому инстинкту. Защищать. Уберегать. Необъятной нежностью окутать надломленную, потерянную в новых реалиях девушку, осознавшую, что вся её картина мира была ошибочной. Гермес склонился еще ниже, его губы почти касались её уха, а голос стал тихим, интимным шёпотом. — А я считаю, что недостоин тебя. Как думаешь, возможно, нам, таким «недостойным», – Грейнджер интонационно выделил очередной повтор, дёрнув уголок губ, – как раз самое место друг с другом? И прежде чем она успела что-то ответить, что-то возразить, он поцеловал её. Медленный, глубокий, нежный поцелуй, в котором не было ни капли стыда или сомнения. Не просто соприкосновение губ, а нечто, призванное стереть все её страхи, развеять все её тревоги, отпечатать слова прямо в недрах её души. Можно ли влюбиться ещё сильнее, наблюдая момент раскаяния? Обнаружив нетронутые фанатичным папашей и безносой ящерицей фрагменты совести и сострадания? Увидев, как человек раз за разом казнит себя, считая назначенное себе наказание несопоставимым величине проступков? Получается, можно. Найдя чужой свет. Когда он оторвался, Драко не говорила ничего. Стояла, прижавшись к нему, дыхание было сбившимся, щеки пылали в неровном свете факелов. И штормовые, потемневшие зеркала души уже не показывали неуверенность. Было лишь изумление, благодарность и та самая, бездонная, тихая любовь, которая и заставляла Гермеса быть… Мерлин, каким угодно быть, лишь бы это не менялось. Она просто кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и коснулась лбом груди парня, позволяя его объятиям быть той самой крепостью, в стенах которой она наконец-то чувствовала себя в полной безопасности. Гермес, мужественно не пискнув от с силой сжавшихся на его торсе рук, не смог сдержать улыбки. Ему хотелось закрепить этот хрупкий момент, вернуть их к чему-то простому и легкому. — Стоял там на сцене и думал, какая ты красивая, — проговорил он, его голос обрел нотку игривости. — Тебе очень идет это платье. Драко спрятала ухмылку. Ту самую, что предвещала либо большую неприятность, либо большое удовольствие. Чаще и то, и другое одновременно. Слизеринка приподнялась на цыпочках и прошептала ему на ухо так тихо, что слова были похожи на шелест шёлка: — О, это ты еще не видел меня без платья. Гермес резко сглотнул. Воздух вокруг наэлектризовался за долю секунды, будто кто-то нажал на невидимый переключатель. Шаткий самоконтроль, и так испытываемый возмутительно обворожительной ведьмой с её возмутительно стройными ногами на протяжении вечера, испарился без следа, сметённый одной-единственной фразой. Зрачок покрыл собой радужку мгновенно, и парень растерял всю интеллигентность своего облика, преобразуясь в нечто хищное. — Сегодня ты ночуешь со мной, милая, — заявил он низко, безапелляционно, обещающе, и тут же словно вышел из роли, осторожно уточнив: — Возражений не будет? Драко рассмеялась — тихо, тепло и победно. Звук её смеха был похож на звон хрустальных колокольчиков, от которого по коже побежали мурашки. Она снова взяла его под руку, уже уверенно направляясь в сторону Башни старост. — Ну, раз уж ты настаиваешь, Грейнджер, — сказала она с преувеличенной важностью, но позволила себе провести носом по плечу парня. Она уже предвкушала, как будет сводить с ума этого умника, как доведет его до пораженного молчания и безоговорочной капитуляции. Он будет заикающимся, сомневающимся мальчиком и жаждущим, уверенным мужчиной в одном флаконе, оставит на ней несколько укусов и будет умолять прикоснуться, и… И судя по тому, как его рука сжала ее ладонь, а шаги стали шире, он был совершенно не против такой формы безумия. «Такой идеальный», — четко и ясно, как приговор. — «И весь мой».