Все мои песни

Мира, конечно, накосячил тем, как сильно опоздал, но то, что он видит, вообще-то, бесчеловечно. И ладно бы прилетела претензия от Маши: она сегодня правит балом, ее желание – закон, ее претензии – кара мгновенная. Но недоволен Мага. Да-да, Мира согласен, что за слова надо отвечать. Да, седьмой час вечера это несколько позже, чем два часа дня (как шестой, но на один повыше; наушники – отключить, вытащить из ушей). И да, подарок от них двоих должен был привезти Мира, поэтому Мага наверняка чувствовал себя полнейшим идиотом. Но пытки отменили в каком-то там году, возможно до нашей эры, Мира не помнит. Мира ничего уже не помнит. А то, что делает Мага, это просто незаконно и наверняка попадает под статью о надругательствах над правами человека. Если есть такая статья. Если есть хоть что-то, способное в этот вечер Миру спасти. Не то чтобы Мира собирался на него заяву писать. Это ж доказательства предъявлять придется, а Мира категорически отказывается такого Магу хоть кому-то предъявлять. Достаточно и того, что все присутствующие делают вид, что не замечают этого порно и не участвуют в нем. От воды ветер несет прохладу и запах мокрой прелой травы. Деревянные половицы скрипят под ногами – еле слышно за грохотом музыки, одним ощутимым хрустом при перекате с пятки на носок. Сердце пропускает удар от испуга провалиться и уйти под воду. От испуга, да. Мира начинает себе врать. Так легче успокоить скачущий пульс: все нормально, никто не собирается тонуть. Не собирался. Пока Мага на припеве не поворачивается вокруг себя, разбросав руки в стороны. Мира застывает статуей, глядя на него, бело-черного, в ярком голубом пятне света, разбрасывающего темноту по углам. Музыка громче, глаза закрыты. Ночной ветер шершавыми пальцами лезет за шиворот футболки, вспенивает мурашки вдоль позвоночника. Мира передергивает плечами, силясь сбросить оторопь, но это не помогает. Свет от экрана телефона идет по озеру рябью – кто-то пустил лягушку по водной глади и теперь снимает видео, весело смеясь. Мира точно знает, кто это; возможно, он узнал бы даже лягушку, если бы напряг извилины – в конце концов они все тут знакомы, от менеджеров и СЕО до последних головастиков. Но извилины заняты важным: они поддерживают в нем жизнь. Все силы уходят на простые жизненные радости: сделать шаг, потом еще один, махнуть рукой на чей-то полутрезвый приветственный вопль Если попробовать проанализировать ситуацию, может отказать дыхательная система. Поэтому Мира просто идет: шаг, потом еще один. Потом еще один. Мага взмахивает головой, и отросшая челка разлетается в стороны, как ворох бумаги, сбитой со стола сквозняком. Мира скучал по ней, мягкой и длинной, так удобно ложащейся между пальцами. Если влиться пальцами глубже, скользнуть ногтями по скальпу, Мага начнет чаще дышать. Сердце снова пропускает удар, хотя под ногой ничего не скрипит. Это все ветер и его потусторонняя дрожь, щекоткой по пояснице. Мира улыбается темной фигуре с пятном сигареты между пальцами. Еще один шаг. Музыка меняет свой ход, заканчивается одно и начинается другое, совсем без пауз, потому что паузы значат конец. Конец веселья, которое вьется над озером пушистым облаком музыки, воткнутыми иголками голосов, булавками смеха. Мире бы не хотелось, чтобы все закончилось с его приходом. И тянутся города, я в каждом из них бывал… Заметив его, Мага прекращает прыгать и оборачивается. Улыбается, чуть иронично, выгибая тонкую бровь. Такая молодая в этом летящем платье, такая хрупкая, полупрозрачная – в свои тридцать с хвостиком моложе и ярче любой двадцатилетки, уж Мира повидал всяких, Мира между ними набегался, насмотрелся вдоволь. Мира эксперт в выборе девушек, которые напрочь ему не нужны. – Я уже думала, ты не придешь, – легко и необидчиво бросает Маша и отпивает из высокого бокала. Ненавязчиво отходит от толпы к столику с закусками и напитками – бери, пробуй, угощайся. Мира улыбается ей в ответ и протягивает коробку, перевязанную простым черным бантом – будь воля Миры, он бы перевязал розовым, и коробку выбрал бы светленькую, и внутрь что-нибудь помоднее бы напихал. Но Мира выбрал Магу, и все розовое, светленькое и модное осталось в прошлом, а выбор подарков Мага взял на себя. Мага по жизни выбирал вещь со смыслом, и только с Мирой чутка облажался. Пикнул сердечком себе хмурое, длинное и нескладное, не способное приходить вовремя на чужие праздники – пикнул и доволен как слон. Танцует вон, едва не снося собой всю посудную лавку и здравый смысл Миры. Никаких проблем у человека. Еще один шаг. – С днем рождения, – Мира давит из себя слова. Не потому что Машу сложно поздравлять или Машу сложно любить – совсем нет. Просто мало звуков и мало воздуха, в горле горячее облако, нечем дышать. Мира смотрит на Машу и думает, как же сильно соскучился. Не по ней. – Спасибо, – Маша улыбается, все понимает. – Извини, я, вот, слегка об-бъебался со временем. – Отличный тост. Насколько было бы проще, влюбись Мира в нее, а не в стихийное бедствие. Пиво на вкус химическое и сладкое, отвратительно безалкогольное. Мира куксится и удивленно приподнимает бровь, но Маша только пожимает плечами беспечно. – ЗОЖ и все дела. Хочу стареть красивой и здоровой. – Что за б-бред? Ты не стареешь. – Подкат засчитан, проходи. Над деревянными перилами, мелко болтая лапками, качается бессонный светлячок. Мира пытается поймать его рукой, но только загребает прохладный воздух пальцами, чуть влажными из-за проступившего пота. Вечерняя сырость остужает кожу на ладонях. Это хорошо. Плохо, что только на ладонях, что сырость не может продуть его насквозь, чтобы дышалось полегче. На втором глотке пиво все такое же мерзкое, и на третьем, и на четвертом. Только что-то случается с его безалкогольностью, потому что у Миры кружится голова и в коленях слабость. Самая подозрительная банка на свете. Подозрительнее взгляда, которым Маша гонит его к танцполу. Шаг, шаг, еще шаг. Не бежать. Настил скрипит под ногами, разгоняется пульс в венах. В темноте мы пляшем танго, пьем мартини бьянко… С ним даже не разговаривают, только вскидывают приветственно ладони. Кто-то трогает за плечо – Мира почти огрызается, но это Ярик, всего лишь Ярик. Сжимает пальцы так крепко, что Мира во всю мощь нервных окончаний ощущает, где начинается и заканчивается надкостная мышца. – Привет, – Ярик тоже откидывает челку со лба, но это совсем не похоже на микроинсульт. – Привет. – Дышишь? Мира моргает озадаченно, фокусируется на Ярике – тот ждет, по-птичьи склонив голову вбок, щурится, улыбается дружелюбно. Безопасный как кресло-мешок и доброжелательный как пожилой лабрадор. Мира когда-то пытался на него злиться или обижаться, потом бросил – невыносимо и бесполезно, Ярик всегда был солнечный и беспечный, и все конфликты стекали с него, как роса с травы, не причинив вреда. Тем более что всегда находилась более подходящая цель для выплеска эмоций. Вон она как раз прочесывает челку гребнем растопыренной пятерни, скрещивает руки на груди, упирается бедром в деревянную балку – о чем-то спорит с Илюхой поверх басов. Футболка задралась с одного бока. Мира смотрит на изгиб плеча-груди-талии-бедра и забывает, о чем Ярик его спрашивал. – Мира, – Ярик ржет, но смотрит если не с пониманием, то с приятием. Ему недоступно это ощущение напрочь отлетевшей крыши, но за четыре года вместе каждый из них понял: если ты понять не в состоянии, достаточно просто не осуждать. Мира сначала думал – бред, а потом влетел с головой и в эту дружбу, и в эту семью, и в этого человека, непонятного, невероятного, совершенно невыносимого. Который отталкивается от балки плечом таким движением, что горячий обруч сжимает нижние ребра. Мира на автомате облизывает нижнюю губу, язык сухой и шершавый, как у кошки. – Ты набуханный? – участливо интересуется Ярик. – Я нормальный, – хрипит Мира в ответ. – Оно и видно. Ладно, иди. Только Мира. – Что? – Давайте без этого всего? – Без этого всего – чего? Ярик улыбается еще чуть шире, чуть спокойнее, словно умалишенному. Ярик недалек от правды. – Хотя бы не на людях, ладно? Мира? Ладно, Мира? Хорошо, Мира? Уведите Миру. Я люблю, ненавижу, у меня срывает крышу… Шаг, шаг, шаг. Мага вздрагивает и поворачивает голову, улыбается счастливо и безмятежно, так, что Мире сразу ясно: ни за какие опоздания его ругать сегодня не планируют. У Маги глаза черные, губы ярко-красные и распахнутые, разлизанные до совершенно непотребного состояния. Футболка со спины в том месте, где Мира прижимается, мокрая насквозь и парит жаром, даже через ткань. Мага весь – огонь и жар, подвижное прелое пекло с белым пропащим лицом. Челка при развороте падает на глаза; Мира откидывает ее вверх, прочесывая короткими ногтями по коже головы, и слышит, как Мага вздыхает, в голос так, гулко и влажно. Так, как Ярик просил не делать на людях. Мира выдыхает через открытый рот и приникает к Маге еще ближе, грудью с мокрой спине. Пытается подстроиться под его движения, хоть и догадывается, что со стороны выглядит как конвульсирующая раскладушка. Бедра прижимаются к бедрам. Мага скашивает глаза, цепляет Миру взглядом, приоткрывает рот – но так ничего и не говорит. Молча округляет губы, прикрывает веки, дышит этой бессовестной влажной “о”, как будто поет, как будто вот-вот начнет стонать. По выгнутой шее к вороту футболки медленно ползет капля пота, раскаленная даже на вид. Музыка становится глуше, или Мира глохнет еще сильнее. Ладони ложатся на округлые бедра; в этом бесконечном беге накачаться-подсушиться-накачаться-подсушиться-воз-му-жать в конце-то концов по-настоящему или хотя бы на вид Мага забылся, споткнулся о доту, перестал стараться – и вот снова стал самим собой. Мягкие мышцы, гладкие линии, нежная кожа плеча. В ямке между ключиц собирается запах пота и вечернего парфюма – Мира вдыхает и желает больше никогда в жизни не выдыхать. Челка взлетает, когда Мага откидывает голову ему на плечо, под опущенными дрожащими ресницами плещется пламя. – Ты пил? – спрашивает Мира одними губами, совершенно без звука, касаниями по коже за ухом. Мага хмыкает и улыбается осколочно-остро, толкается так, что бедра бьются о бедра. Ширинка джинсов больно давит на член, Мира старается не застонать, он же обещал Ярику, что он обещал Ярику, что он вообще мог ему пообещать? Перед глазами хаотично вспыхивают бензиновые пятна – то ли от света, отраженного водой, то ли от желания, отраженного желанием Маги, его заполошным дыханием, движением его коленей. I'm bringing sexy back. Мире кажется, ничего уже не способно его спасти. От запаха, которым разит взмокший возбужденный Мага, кружится голова. Мира коротко целует его скулу, молясь о том, чтобы на них никто не смотрел. Разумеется, все уже привыкли к ним – что они вот так, вместе и не разделишь, рука за рукой, губами вдоль линии челюсти, давай я прилечу в среду, а ты в пятницу, чтобы не было вопросов; да какие вопросы, Мага, покажи мне хоть одного человека (или хотя бы лягушку) по эту сторону границ, кто не был бы про нас в курсе, но конечно я прилечу в пятницу, если тебе так спокойнее, только давай я прилечу хотя бы утренним рейсом, потому что я дольше без тебя не смогу. Все уже привыкли и просили об одном: создайте хотя бы видимость приличия. И они отвечали, что конечно, они постараются – кажется, именно это Мира Ярику и обещал, – но как тут постараться и каким молиться богам воли и здравого смысла, когда под ладонью напрягаются мышцы бедра, и прогибается поясница, и Мага качается, утягивая Миру за собой в хаотичный обжигающий транс, и так дышит открытым ртом, что Мира кончит, как только он решит еще раз облизать губы. И вот в этом, от сомкнутых удовольствием ресниц до кроссовок дорогих, но выглядящих так, как будто их покупали на барахолке – в этом он весь настолько настоящий, насколько настоящим Мира его когда-либо видел. Вовлеченный и летящий, забывший, каким идеальным он должен быть – должен, кому-то и зачем-то, Мага никогда не мог объяснить, и Мире понадобились долгие годы, чтобы дать ясно понять, что любят его (что любит его) совсем не за это. Промокшая футболка, сбившаяся укладка, перекосившаяся резинка штанов и мокрая глянцевая шея – запечатлеть момент, распечатать и уснуть с ним в обнимку. Под ногами бьется большая вода, Мага бьется в руках. Илья смотрит с дивана, и его глаза блестят над банкой пива; когда он замечает на себе взгляд Миры, то салютует сигаретой и ухмыляется с пониманием. Косит в сторону двери за барной стойкой. Подносит фильтр ко рту, облизывает губы. Мира дергается, и Мага дергается следом за ним, и это слишком быстро и слишком тесно, и сердце слишком частит, и слишком горит под ребрами, и слишком-слишком-слишком, и даже без пробелов и черточек, одним слипшимся звуком, распускающимся в голове: слишкомслишкомслишшшш… – Я тебя люблю, – шепчет Мира в соленые капли под мочкой уха, когда от слов, спекшихся в горле, становится нечем дышать. Потому что на утро пятницы не оказалось билетов, и я был вынужден лететь в субботу, а ты представляешь, что такое целый день, еще целый день без тебя, не рядом и даже не под тобой? Полдня в аэропорту в ожидании билетов – сначала мчаться до такси, гнать водителя сквозь перекрестки, протискиваться между прибитыми друг к другу, как масляные шпроты, машины в пробке, скорость двадцать километров в час, это не автомобиль, это уже велосипед – и снова бежать через зал ожидания, чтобы в этом зале ожидания и утонуть. Замереть беспомощно и тоскливо. Ожидание, которое больнее мигрени. Спамить сообщения в чат и смотреть на тебя, сонного и недовольного, в вечернем кружочке, заслушивать голосовые до дыр. Оглядываться и следить, чтобы остальные пассажиры не поняли, что я немного не в себе, потому что, если они поймут – а я не в себе, и много – можно вообще никуда не улететь. – Я так по тебе скучал. Мага не может слышать всего этого под грохотом музыки, скрипом кроссовок, сипением половиц веранды – но перекатывает голову с одного плеча Миры на другое и начинает дышать чаще. Трется затылком. Вскидывает за голову руки и трогает волосы у Миры на затылке. Прижимается так, что ближе только срастись. Вдох, выдох, движение от коленей, дальше бедра, поясница, грудная клетка, плечи, шея, раскрытые губы – пожалуйста, только не надо стонать, я еще ничего с тобой не делаю, я ничего не смогу с тобой сделать, я просто перестану существовать, если ты сейчас пришибешь меня своим голосом, пощади, пожалей, подари мне первый танец, забери меня с собой… Тело следует за движением Маги, идет волной – Мира и не подозревал, что умеет так двигаться. Огни плывут перед глазами, какое странное безалкогольное, но алкогольное пиво, от него весь мир кружится и шумит как морская волна. Четко видны только разомкнутые губы Маги, острый абрис его скулы и линии челюсти, электрические капли на лбу. Интересно, видят ли остальные, как плохо им двоим и как им двоим хорошо – а впрочем нет, ни разу не интересно, Мира не узнает ни одно присутствующее лицо, Мира даже Илюху перестает замечать, все смазано, скомкано, совершенно не важно. Мира потом извинится перед Машей за свое безразличие, потом перездоровается со всеми заново, потом треснет Илюху за то, с каким пониманием тот смотрел и как кивал на дверь, куда, кстати, он там кивал? Мира поворачивает голову в сторону импровизированного бара, туда, где меньше движения, но больше света и смеха. Там где-то должна быть дверь с этой пристани, из этой гавани в большое и опасное темное море, которое похоронит их под собой. Мага облизывает губы и приоткрывает глаза: – Пошли отсюда, – совершенно трезво, очень пьяно. Горячий воздух, принимающий форму его речи, по температуре как солнце. Мира жмурится, чтобы не опалить ресницы, кивает и дергает его в сторону. После череды голосов и тянущихся навстречу ладоней там, за дверью, крутая лестница на второй этаж, целиком состоящая из темного дерева и полумрака. Как только дверь отрезает от них свет, музыку, смех и запах воды, Мира обнаруживает, что прижат к шершавой стене, а под футболкой уже шарят горячие ладони. Мага тычется губами в угол рта, целует мелко, часто, поперек щеки до самого уха, жмется и ластится, дышит как припадочный. – Ты в порядке? – Мира смеется, оглушенный его обжигающей нежностью, и тут же охает, когда пальцы крепко обхватывают член через штаны. – Так соскучился? – Ты бы еще неделю летел, – ворчит Мага, но лицо потерянное, совершенно беззащитное, а в глазах стоит голод. – Стой, Мага, стой! – Мага, пожалуйста, не останавливайся. – Давай хотя бы до комнаты дойдем. – Здесь есть комнаты? – Понятия не имею. – Тогда пошли проверять. И они пошли. В лестнице пятнадцать ступеней и одна площадка – целая вечность, если останавливаешься на каждой, чтобы поцеловаться, разлепиться, подышать в чужой рот. На седьмой ступени Мага начинает дышать так, что Мира почти не слышит музыку, доносящуюся снизу; на двенадцатой он начинает стонать, и Мира не слышит ничего кроме него. Открывая дверь в спальню – это же спальня? слава богу, это спальня, – он замечает, что умудрился где-то снять и посеять футболку, но этот вопрос тут же выметается из головы, стоит Маге стянуть свою. У Маги под черной тканью – белая кожа, нежная и гладкая, совсем безволосая, не свойственная ни его природе, ни его роду, ни его образу, да и вообще никому, кроме него самого. Маленькие соски с темными ореолами твердые на вид, воспаленные – Мира представляет, как Мага терся ими о футболку во время танца, сглатывает стон и накрывает левый губами. Под языком за консервной банкой ребер дребезжат стоны, Мира их не слышит, но чувствует, откликается всем телом, как металл на электричество. Пальцы на ногах поджимаются, когда Мага хрипит, пытаясь заткнуть себя кулаком, трогает волосы Миры кончиками пальцев, сжимает в горсть и отпускает, не знает, куда деть руки. Снова пытается заглушить голос. – Не молчи, – просит Мира, оторвавшись от соленой кожи, потрясающе напрягающейся в ответ на каждое касание. – Отвали, – цедит Мага. – Ну хотя бы так. Ладонь медленно скользит по боку грудной клетки, вторая ложится между ног – Мага опускает голову, смотрит напряженно, но восторженно, задыхается, когда Мира медленно сжимает пальцы, поводит бедрами навстречу. Мира видит, как по-животному расходятся его зрачки, все шире с тем, как штанины скользят вниз по ногам, как поднимаются светлые волоски на бедрах, так очевидно, так красиво – Мира в жизни не видел ничего красивей, чем Мага, который так сильно его хочет. На боксерах спереди крохотное глянцевое пятно, Мира давит на него языком, ощущая округлый бок крупной головки под тканью, рефлекторное сокращение устья. Здесь Мага пахнет еще ярче, хотя наверняка мылся перед выходом, дочиста соскабливая с тела последние признаки себя. Но сейчас, раскрываясь перед Мирой, он – горячая кожа, и соль, и горечь, и мышцы под кожей, и кровь под мышцами, и огонь в крови. Жмурится, вздрагивает, выдыхает плачущие стоны. По-оленьи перетаптывается на месте, сбрасывая штаны с лодыжек. Мира смыкает губы на бедренной кости, толкает пальцы на сжатые мышцы входа, и Мага заходится криком и мурашками. – Тише, б-боже, – улыбается Мира и коротко, но сильно, до слепых белых пятен, сжимает себя через штаны. От возбуждения плохо слушается язык и шумит в голове. Мага качает головой, или это качается свет над головой, или этой качается вся комната от головы до хвоста, большое пресноводное чудовище. Пальцы крепче вцепляются в волосы: Мага тоже слышит, тоже боится утонуть, хотя разве он еще не? Его волосы плывут в воздухе черным водорослевым облаком, глаза – водовороты, голос задыхается, когда он пытается хапнуть воздуха. – Мира, – зовет он слабо, еле слышно под водой. – Мира… Кругом голова, о да, в тебе слишком много СО2, много СО2… Цепляет и не отпускает, пальцами, голосом. Мира тянется, пытаясь врасти сильнее, ребрами в острые трогательно безволосые колени, лезет руками: вверх по талии, вниз по спине, стянуть белье, лизнуть мягкую складку паха, и снова раскрытыми ладонями вверх по ногам, вниз по ногам, между ног. Мире рядом с ним всегда не хватает – рук, времени, сил, иногда даже кажется, что любви, но он успокаивает себя тем, что Мага выглядит счастливым, а ему больше нечего дать, совершенно нечего, он дает всю любовь до капли, ему и для себя ничего не остается. Пальцы тычутся между ягодиц, в мелкие, мокрые от пота складки. Мага топчется на месте, расставляет ноги пошире и так очевидно не знает, куда себя деть, что Мире почти его жаль – ровно до секунды, пока одна фаланга не проталкивается внутрь, и Мага стонет, громко и требовательно, навзрыд. Двигает бедрами, пытаясь поймать в себя еще больше, хоть на немного больше удовольствия. Падает на Миру тяжелыми ладонями, вдавливается в плечи, гнет к полу, а сам словно на секунду выныривает на поверхность. – Все, хватит, – мотает головой, и золотые капли пота летят от него кругом, как искры. – Что хватит? – Хватит меня лапать. Пойдем, я тебя хочу. – Мага, я… – Что? Я так сильно боюсь разочаровать тебя, что не могу поднять глаза. Но не смотреть на тебя долго я тоже не могу, во мне заканчивается воздух, во мне заканчивается жизнь; поэтому я медленно задираю лицо и просто пытаюсь тобой надышаться. Мира никогда не скажет этого вслух. Но он счастлив знанием, что Мага никогда от него этого не потребует. Потому что Мага умеет (как-то по-своему, Мира сам еще не разобрался, как это в Маге работает, но оно работает точно, на ганги в смоках на поздних стадиях плей-офф и на Миру, у которого не хватает слов не от дефекта речи, а от дефекта словарного запаса) чувствовать его совершенно без звука. Иногда это просто случается, и тогда Мага присаживается рядом, белый и блестящий, как мраморная статуя, как памятник всей любви, которая случалась с Мирой в жизни. Берет лицо Миры в ладони, сомкнутые лодочкой, тычется в нос носом, трется, выжигая последний воздух, целует замершие губы. – Ну что случилось? – У меня ничего с собой нет, – признается Мира. – В плане? – В п-плане, я ехал днюху Маши праздновать и, типа, не планировал… Сходить с ума. Мага моргает. И вдруг улыбается, широко, с деснами, упоительно нежно. Пододвигается – хотя Мире казалось, что они стоят вплотную, член Маги целиком прижимается к его бедру, головка трется между животами – и просто дышит, обняв Миру за затылок распахнутыми ладонями. То ли думает, то ли приходит в себя. То ли тоже замер в этом моменте бесконечного щемящего счастья и боится шевельнуться, лишь бы не спугнуть. За окном с хлопком распускаются первые залпы салюта, сиреневый и золотой, большие цветы за спиной Маги, делающие его нездешним, почти инфернальным. Возбуждение такое сильное, что Мира почти его не ощущает, только стойкий жар и невозможность быть на месте. Мир останавливается на мгновении, когда Мага запрокидывает голову и вздыхает, накрепко прижимаясь бедрами, толкаясь и притираясь жадно, почти с яростью. Пальцы сжимают плечи Миры, разноцветные брызги света на белой коже, танцуй вопреки, дальше будут медляки, три минуты твои – твори все, что хотела… – Пофиг, давай так, – Мира с трудом разбирает это среди вороха музыки, смеха и огня. – Тебе будет больно. – Наплевать. Не наплевать. Но Мира молчит. Потому что знает, что по-другому будет еще больнее. Потому что сам застревал в этом ощущении: дай мне себя или я умру; в такие моменты недостаточно пальцев, слов, голоса, члена или поцелуев – недостаточно ничего из этого, только все вместе, одномоментно, накрыться и пытаться выжить, закутавшись в чужое тело как в одеяло. Стонать под ним, кричать под ним, биться под ним и знать, что наутро будет мучительно стыдно, но прямо сейчас по-другому просто не получится. Поэтому Мира позволяет себя раздеть и затащить на постель. Не затащить даже – завалить, Мага падает сверху, елозит на бедрах, пытаясь устроиться поудобнее, трется кожей о кожу. – Ты хочешь сверху? – уточняет Мира настороженно. Не то чтобы он не согласен или не готов, но… – Да, хочу сверху, – признается Мага одним выдохом и давит на плечи, заставляя улечься, вытянуться на кровати. Мира пробует развести ноги, но чужие колени зажимают его с обеих сторон. – И еще хочу, чтобы ты на меня смотрел. Я и так на тебя смотрю не отрываясь, не успевает Мира ответить. А дальше не может даже думать. Мага опускается на него медленно, покачиваясь на каждом крошечном движении вниз, кусая губы, закатывая глаза, пальцами впиваясь в плечи Миры до синяков и стискивая собой так крепко, что это даже Мире больно. Мышцы неуступные, почти сухие, наспех смоченные потом и слюной – завтра Мага будет ныть, что у него болит поясница, ноги и жопа, еще какие-то части тела, на которые Мира залипнет, пока будет смазывать кремом и покрывать поцелуями. Но сейчас Мага слишком соскучился. На очередном еле ощутимом толчке он хмурится, перебирает пальцами у Миры на груди как птичьими коготками. Кривятся красивые губы, искусанные в кровь – назавтра для них тоже диета крем и поцелуи, Мира фокусируется на этом, чтобы не фокусироваться на том, как Маге осколочно больно, но ослепительно хорошо, а поэтому эту медленную, выматывающую пытку нельзя прекратить. И Мира смотрит на выгнутую шею, на витые мышцы в паху, на поджатый напряженный живот с темной полоской волос, уходящей книзу. Мага качается мелко, почти не двигается, почти не дышит, пропускает член внутрь себя так медленно, словно хочет Миру прикончить возбуждением, изгибом своей поясницы, волной бедер, скольжением вверх и вниз, почти не приносящим облегчения. Танец перед зеркалом, вальс нагишом. Наблюдать за ним долго невыносимо, особенно когда крепкие мышцы сжимаются под головкой. Мира слишком давно возбужден: погоня, наблюдение, первое прикосновение после разлуки, пытка совместным танцем и теперь это медитативное, накатывающее возбуждение, похожее на оглушающую волну. В ушах ракушечный шум, соль на губах. Мага качается резче, стонет, и Мира запрокидывает голову в крике, не способный больше это наблюдать. Его тут же хватают за подбородок, и Мира мимолетно целует пальцы-коготки: да смотрю я на тебя, смотрю, моя радость, как я могу на тебя не смотреть, как я могу смотреть на кого-то, кто не есть ты. Как я могу терпеть это без тебя или терпеть это с тобой, потому что, знаешь, с тобой тоже бывает трудно, и больно, и жарко, и страшно настолько, что кажется – лучше все прекратить. Но потом приступ проходит, и я об этом не вспоминаю до следующей большой волны, даже не могу заставить себя снова об этом подумать. Так что я, конечно, смотрю на тебя, как ты можешь подумать про меня что-то другое. Мага наконец опускается целиком, и Мира чувствует его усталость, его боль, его надрыв, и одновременно – огромную благодарность за то, что Мира рядом, просто рядом и не делает лишних движений, иногда этого бывает достаточно. Мира обнимает его за поясницу, усталую и перегруженную, укладывает грудью себе на грудь, ощущая, как шелково мышцы сжимаются вокруг члена, как мелко пульсируют около грани. Пальцы плашмя ложатся на растянутый анус, гладят, давят, не проникая внутрь, раздражают и без того напряженные нервы, и Мага отзывается на каждый импульс: вздрагивает, стонет, елозит мокрой щекой, вскидывает лицо навстречу, находит губами губы и тут же разрывает поцелуй, потому что не успевает дышать. Такой невыносимо жадный, такой неправдоподобно нежный. Однажды он угробит их обоих, но Мира вполне готов это принять. Лишь бы лежать вот так, лицо к лицу, пульс на шее соприкасается с чужим частящим пульсом, стонут от усталости мышцы и кружится от жажды голова. Ловить губами его вдохи-выдохи, касаться уха языком и слушать, как он начинает ругаться и просить. Смотреть, как он приподнимается на дрожащих руках, распрямляется, весь вытягивается взгляду, приоткрывает глаза: ты смотришь? конечно я смотрю – сжимается в последний раз с силой, на износ, и кончает, стекая белыми каплями Мире на живот и на грудь. А потом еще долго лежит, уткнувшийся носом в шею, так и не снявшийся с члена, дрожит в мелкой послеоргазменной неге, цепляется пальцами за плечи так, словно боится упасть, но упасть некуда, они уже на дне – так что, видимо, утонуть. И, словно по заказу, за окном, смущенно и неожиданно затихает музыка, прямо посреди песни, посреди дурацкого попсового “я тебя лю…” – и наступает тишина. И теперь Мира слышит его дыхание, поверхностное и бегущее. Надсадное, когда Мага подтягивается на непослушных руках выше, утыкается носом в шею и заканчивает все так же попсово: – Я тебя люблю. И Мира вздрагивает, приподнимая его на себе и слушает фейерверки, гремящие в черепной коробке. Вдоль позвоночника катится длинная жаркая волна, катится и все не находит выхода – Мира дрожит, и дрожит, и дрожит, слушая, как Мага что-то бормочет ему на ухо, слушая не голос, но интонации, родные и успокаивающие, упрашивающие, погребающие под собой. Когда он наконец приходит в себя, Мага уже сидит рядом и с недовольной миной размазывает по животу лужицу застывающей спермы. – А еще я думал, – говорит он явно Мире, не особо заботясь, что тот отходил в мир иной за собственным сознанием и только вернулся, – что если взять большой, который голубой, то для него нужны нестандартные пленки, понимаешь? И… – О чем ты? – бормочет Мира, все еще не до конца уверенный, что он в сознании и весь спич Маги про что-то большое голубое ему не снится. – Про полароид, – Мага смотрит удивленно, даже возюкаться прекращает. – Про какой п-полароид? – Который мы Маше на день рождения подарили. – Мы подарили Маше на д-день рождения полароид? Мага открывает рот, о чем-то думает секунду и закрывает обратно – и Мира чувствует, как мимо него только что прошел скандал, только волосы дергаются, когда Мага наваливается сверху и недовольно выдыхает ему прямо в лицо. – То есть ты даже не открывал наш подарок? – склочно интересуется он, но по мягкой усталости глаз Мира видит, что буря откладывается. Поэтому чмокает его в наморщенный нос, дожидается шумного сопения в ответ и отвечает: – Нет. Я т-тебе, типа, полностью доверяю. Веришь? – Верю, – с неохотой признает Мага и, сопя, окапывается под боком. Я жив, пока я пою, вот мои песни, и там каждая о тебе. Так и есть, думает Мира. Так оно и есть.