Сезон охоты

      Как правило, перешагнув порог душной гостиной, новоиспеченные хозяева проходят к окнам: их, в особенности нынешнюю фешенебельную молодежь, заботит только вид. И когда знакомятся с домом впервые. И когда перевозят нажитое. Они даже берутся за солнечно-ориентированный дизайн-проект интерьера, распоряжаются, куда ставить письменный стол и зачахший кактус, лишь бы лечь под общепринятые в районе стандарты. Но стоит присланному из столицы следователю обратиться к жильцам, с попыткой вытянуть информацию о пропавшем, новоиспеченные хозяева уже значатся в местном кружке глухих-и-слепых, а их окна оказываются заколоченными.              Потому что, как правило, идеальный вид — идеальное алиби.              Евсея Остафьевича нудит отлепить затылок от спинки облезлого кресла, чей паршивый вид вполне оправданно не выделяется на фоне остального, не менее потрепанного несколькими поколениями интерьера отцовской пыльной библиотеки, лишь то, что в респираторный тракт при акте вдоха затекла кровь. Перед глазами маячил белый шум, законсервированный под корпус зомбоящика, когда кашель обжег носоглотку, а лежавшая в руках стопка рукописных проповедей окропилась темной субстанцией. Он, небрежно вытерев нижнюю часть лица, сбрасывает с себя взмокшую от пота майку-борцовку — несоответствующую местной эстетике, напоминающую советский дресс-код для пьющего мужчины, заляпанную гадость. Стоило той повиснуть на подлокотнике, как техника обратно поймала сигнал, и его ослепило начавшимся вечерним выпуском новостей.              Нынче единственный корабль покинул порт островного Хэнфорта раньше начала сезонной навигации: за полтора месяца до пересмотра дела о новых государственных предписаниях, обязывающих социально-ориентированные организации предоставлять льготы так называемым «уборщикам». И нынче заброшенный сквер провинциального городка по утру оказался заставлен свежей партией скульптур, воспроизводящих черты лиц пропавших без вести… В остальное Евсей решил не вникать, швыряя на приставной столик свои священные изложения и берясь за стакан.              «Водку в одного глушишь… Не много ли ты себе возомнил?» — по мозгам Остафьевича голосом отца прошелся болезненный звон, и его рука, задев стеклом зубы, опустилась.       Только после этого он разглядел на дне посуды мертвую мышь: брюшко той было разорванным или, вследствие скопления газов, даже лопнувшим, если судить по плавающим сверху потрохам. Мужчина страдальчески поднял глаза к телевизору, выведенному ряду фотографий и кричащему заголовку «Внимание! Пропали дети!», покуда сердце, из-за изгаженных гнилью пятидесяти грамм пойла, заходилось досадой. Других паршивых чувств у него, увы, не нашлось, как и другого спиртного.              — Паскуда… — тянет ругательство Евсей, выпрямляя локоть, чтобы отвести от носа смердящее месиво. — …Не пойло, а Кровавая, мать ее, Мэри.              Определившись с тем, что коротать дни отпуска за просмотром новостного канала при здравом рассудке ему было бы во всех смыслах мучительно, он, прикинув, где расположилась ближайшая придорожная забегаловка, покинул хижину. На подходе к внедорожнику, Евсей Остафьевич неизбежно опустил глаза в содержимое стакана и, оглядев окружающий строение лес, выбрал своим ориентиром тот участок, куда падал свет. «Упокой, Господи, душу… Этой мышки», — мысленно прощается, опуская стакан, теперешний гробик, в землю.              Евсей улыбается жалко, вглядываясь в могилку, к которой приложил руку. Он впервые за четверть века не «по-прежнему» — «стыдящийся своей человечности» и не «как тогда» — «забывший чужую цену»; он несчастен всем видом, смущен и взбудоражен, когда погребение заставило его захлебываться не жалостью, а болезненным счастьем. И он впервые за эти же четверть века как никогда в здравом уме, потому что осознает истину: его сердце — не нержавеющая сталь, не отлаженный механизм или не «где никогда не поют птицы». Оно — по-настоящему живое и уязвимое. Оно — сжираемое догм-долл-химера-паразитами с самых структурно-функциональных единиц…              …Д-Паразиты разума →       

…Д-Паразиты воли →

…Х-Паразиты цели.

             — Эта твоя… Преданность… — с придыханием, — …Устаревшей идеологии поистине удивляет. Даже меня, честное слово, — чужой голос звучит из-под кожи Евсея Остафьевича. — И, милый мой, когда же ты наконец прекратишь играть священника и снимешь этот нелепый подрясник?              Он озирается по сторонам, пытаясь выцепить глазами из пахучих зарослей одну конкретную фигуру, но различает только забредшего на его территорию волка. Евсей снимает с плеча ружье и, прицелившись в голову зарычавшего хищника, замечает гадюку, странно повисшую в волчьей пасти.              И, Боже, как же ему это напомнило другое время года.              — Разреши поинтересоваться: как ты, собственно, нарушил свой нейронный шум? Отыскал и выборочно травмировал в присущем тебе лиссэнцефалийном мозге безмиелиновые нервные волокна? Или это самобытное гидроксилирование допамина, при, скажем, механизме изменения концентрации нейромедиаторов? Гениальный сценарий шантажа?.. О, нет, милость мне отпиши — уволь от бахвальства. Паршиво же вышло, — Харрис напыщенно щурится, наблюдая, как злость ложится митральной бабочкой на смуглую кожу после его слов. Ждет, что это окажется диагнозом. — Ссылаясь на мои ментальные репрезентации, у тебя в наличии зона Брока, поэтому не соизволишь ли прояснить мотивы… Какого дьявола ты вывез меня сюда в период охотничьего сезона?              Недовольство плещется двуличием в голосе. Будто бы весь круг его увенчанных лаврами слов — отражение мнения общественности, представленное им как единственно верное и объективное.              Стужа ложилась белесым облаком на охотничьи угодья, где ослепляющее ванильное солнце и ряд юных подснежников около заледеневшей реки отзывали болезненное счастье. Колода, размещенная под навесом небольшого дома, пропахла хвоей и легким ароматом цитрусовых цветов — следствием после колки дров из здешней лиственницы. От помпованного гладкоствольного ружья тянется вверх свинцовая дымовая лента, мимолетно расползаясь по густым потокам пара, вздымающихся с раздробленного медвежьего черепа. Оттого едко-сладковатый запашок свежего мозга призрачно развеялся под пороховым, затем и лесным шлейфом.              Евсей Остафьевич отбрасывает топор, авансом выдернув его из сырого толстого пня, в снег и сам падает туда же — на колоду. Озлобленно ищет, чем прикурить хваленую дизайнерскую дурь, ту, что неравноценно бытовала внутри дешевой марки сигарет: немногословная беседа с оголодавшей мамашей двух медвежат, исчерпавшая весь патронташ, была не столько блаженным глушением психологической жажды крови, сколько нервотрепкой. Ничего не находит. Выронил зажигалку.              — Бросай ныть, — он по-хозяйски шире расставляет колени, прикусывая незажженную сигарету зубами, и рывком руки перемещает цевье назад, сбрасывая к ногам отстрелянную гильзу. — Думал я ружье для пантов взял?              — Это одна из причин — личная выгода показаться мне с самой выигрышной стороны, — мелочно, до подбора орнамента пуговиц на манжетах белого матового пальто, — Очевидно.              — Перед кем мне тут петушиться? — нахально усмехнулся Евсей, сделав цветистый акцент на местоимении. — Мне до того заняться нечем, что я аж перед идеалистом в павлина ряжусь?              По весне Джона одолела сонливость, гадко отразившаяся в мертвенно-бледном цвете лица и легком дрожании рук. И этим он намертво очаровывал Евсея, представая перед ним околевшим, с уязвимостью, переданной анемичностью, ссутулившимися плечами и заиндевевшими ресницами. Он смотрелся как увядшая под изморозью роза, но то не делало ни облик его, ни его самого менее ценным. Джон обладал сложной и многогранной, недоступной Остафьевичу, харизмой, тяжелой натурой и способностью сводить к нулю чужой коэффициент интеллекта с такой легкостью, будто он губит не жизни, а бессмысленные, ресурсозатратные существования.              Только вот Евсей плохого не видит, нет, пожалуй, отрицает очевидное: он по-прежнему глубоко им очарован.              Потому Евсей Остафьевич не считал нужным срывать цветы удовольствия на ниве чужой слабости. Слабости, что заявлялась отголоском человечности. Настоящей человечности — не лицемерным оборотом «ценности делают людей циничными», замаринованным простым декларированием моральных убеждений, а именно сердобольностью. Быть может, не строй Харрис из себя морального урода, он окружил бы того заботой с поднятым забралом. И уж не Джоном вывихнутый височно-нижнечелюстной сустав, оправданный парированием чужой колкости — бьющим по больному «Придушить тебя мало»; и не напускная мягкость JDH — обезглавливающим «Не воспринимай близко к сердцу», рассеянная среди хлестких пощечин, будет тому стартовой позицией.              Улыбка его выходит паршивой, вымученной и нелепой, но он пытается выдавить из себя подобие чего-то сердечного, горячего, нежного… «Оставь это, Евсей. Он тебя не любит», — горечь течет из подкорки.              Наст глухо трещит под элегантными демисезонными туфлями, стоит Харрису медленно проступить ближе и остановиться между чужих ног. Он стягивает шейный платок с носа и, пытливо выправляя сбившуюся клетчатую ткань за лацканы жилета, заглядывается на кривую улыбку Евсея Остафьевича.              — Так я неправ? — Джон складывает окоченевшие, налитые кровью руки за спиной и жеманно клонит голову, окидывая взглядом поверх очков, — Попытка оспорить столь легчающую систему, а именно твою же психику, равносильно попытке взломать механизм рычага с помощью калькулятора. Неэффективно и, откровенно говоря, смешно, — он усмехается злораднее, находя свое очарование в том, что Евсей суровеет всем видом. — Пожалуйста, не вынуждай меня вводить принцип Оккама. Не горю желанием затягивать этот бессмысленный диалог.              — Врубился, родной, не начинай.              Легкость «правильных» слов, тех, настырно обезвоживающих в спиртах самомнение, накапливалась, как пыль на книжном шкафу. Наличие пыли для Евсея Остафьевича не более, чем данность. Данность — единожды испачкавшая его тыльную сторону ладони, открывшая дверцы в подноготное — софизм «Е. О. — мишень для чужого удовольствия», саморучно нацарапанный между боковой стенкой и выдвижным ящиком. И даже если он выдрессировался жить только так: отдавать всего себя с потрохами и наблюдать, виляя хвостом, как та самая «жизнь» — преподнесенный им целый мир, чахлое, но заштопанное горьким опытом сердце — делается пылесборником; это не оставляло его глухим-и-слепым к тому, что каждый новый слой блеклой серо-коричневой пудры оказывался еще одним гвоздем в крышку собственного гроба.              — Но не у всех, знаешь, в голове нейронные сети с золотым напылением…              «…Не у всех», — Евсей одергивает себя от воспоминания, отпуская зверя с прицела: сейчас не сезон охоты на волков. Он мрачнеет, понимая, что прошлое больше не приносит ему приятных чувств. Мужчина хмурит брови в жалости, когда переводит взгляд на вытянувшую клыки и выбравшую место для смертоносного укуса гадюку, которой волк тут же переламывает позвоночник. И когда змеиная тушка оказывается у его ног, а зверь бесследно исчезает из вида, Евсей Остафьевич ощущает себя легче. Ибо в этом округе на одну ползучую тварь стало меньше.              Ибо в этом бренном мире ни имя его, ни его самого он больше не любит. .