Crossfire

Утро на полигоне пахло металлом и резиной, как всегда. Кофе на подоконнике пах тоже металлом: в этом здании даже стаканы пропитывались оружейным маслом. Холодные лампы гудели, вентиляторы гнали по коридорам сухой воздух, и казалось, будто сам полигон — организм: глотает, выдыхает, шуршит стальными лёгкими. Лекса стояла боком к фанерной «квартире», прижимаясь плечом к стене. Проверила затвор, глянула в патронник, сняла, потом поставила предохранитель — больше для ритма, чем по необходимости. Джек справа делал то же самое, только с тем своим фирменным шуршанием жвачки, которую он жевал уже как клятву. — Рипер, — сказал он негромко, через наушники, — если сегодня опять оттяну твою задницу, требую официальное признание, что я классный. — Если ты опять начнёшь комментировать в середине зачистки, — так же спокойно ответила Лекса, — я оттяну твой язык степлером к шлему. — Жёстко. Люблю, когда тобой пахнет дисциплина, — он слегка улыбнулся. — И оружейное масло. — Коллинз, умоляю. Откуда с утра столько энтузиазма? — подала голос Сонни из хвоста «стека». — Давай уже двигаться, у меня маникюр к обеду. Майк тихо крякнул, как будто сдержал смех. — Держим строй, — сказала Лекса. — Хадсон — первый. Я — следом. Джек — третьим, Рамирес — хвост. Входим по стандарту, «С-образная», правая — моя. Команды — кратко. — Майк, — сказала Лекса. — Таран в дверь. Хлопок ладонью по бронежилету — их немое «да». Том вдохнул, переместил вес, и в ту же секунду они заскользили вдоль коридора: шаг, прижим, проверка угла, каскадное дыхание в наушниках. Формирование стека всегда выглядело на камере как танец, но изнутри это был чистый счёт — до следующего угла, до следующей тени, до следующей мишени «огонь/прекратить огонь», которую расставил инструктор. — Полиция Чикаго! Бросьте оружие! — чётко дала голос Лекса, и Том выбросил щит в проём, Майк ударил тараном. Дерево жалобно взвизгнуло, петли вздохнули. Взрывчатку сегодня не ставили — экономия бюджета и чьи-то нервы — но инертная светошумовая покатилась внутрь всё равно: без вспышки, без грома, только короткий стук по линолеуму. Достаточно, чтобы мозг вспомнил: в реальности здесь бы ослепило. Они вошли. Внутри пахло пылью и картоном. Перегородки делили пространство на три комнаты — узкий коридор, кухонька, спальня с крошечной ванной. Картонные фигуры стояли в углах в нелепых позах: мужчина с пистолетом, женщина с телефоном, девочка с плюшевым крокодилом, старик с тростью. Лекса уже знала, где кто; инструктор периодически менял расклад, но руки двигались быстрее мыслей. Том сдвинул щит, она проверила правый угол: один выстрел, второй, третий. Джек шлёпнул дробью, и где-то за их спинами Сонни сдержанно ругнулась: кому-то досталось лишней дробью в руку — картонный, но всё равно обидно для статистики. — Чисто! — крикнул Том. — Контакт слева! — отозвался Джек, его дробовик выплюнул ещё две порции свинца. — Чисто! — Дальше! — сказала Лекса, и они перетекли в следующую комнату. Работали быстро. Фанера дрожала так, будто у неё была температура. Под ботинками поскрипывал песок от предыдущих тренировок, пыль забивалась под ворот бронежилета. Взятые накануне новые перчатки тёрли пальцы, и это раздражало больше, чем потенциальная ошибка: кожа успевала почувствовать дискомфорт, когда голова отказывалась замечать страх. Третья комната оказалась тесной, как чужой шкаф. Мишень заложник стояла вплотную к стрелку. Лекса прицельно сняла стрелка, не дыша, и только когда картон качнулся и задел заложника, она вдохнула снова. — Чисто, — сказала она, и воздух дрогнул: упражнение закончено. Том опустил щит, отступил на шаг. Джек мягко ткнул дробовик в плечо, как будто хвалил. Сонни, ещё не сняв наушники, прикрыла рот и зевнула нарочито громко. — Пятьдесят семь секунд, — сообщил Майк, взглянув на таймер. — Неплохо. Но можно было быстрее, если бы некоторые, не будем показывать пальцем, перестали флиртовать с фанерой. Джек приобнял ближайшую перегородку. — Привет, детка. «Это мой щит от тревожного мира», — прошептал он фанере. — Рипер, — сказала Сонни, снимая наушники, — ты снова чуть не наступила на девочку с крокодилом в коридоре. На третьем шаге. Минус балл к карме. — Я заметила, — отозвалась Лекса спокойно. — Повторяем ещё раз, — вмешался Майк, поднимая таран. — Капитан сказал без суеты и без дырок в фанере. — Капитан сказал «бездырок», а Джек услышал «без головы», — хмыкнула Сонни. — Очень смешно, — отозвался Джек, вставая в строй. — Давайте ещё раз, пока нас реально не придушили за перерасход материалов. Лекса проверила захват, кивнула: — В этот раз ровнее. Второй заход прошёл жёстче. Инструктор подвинул старика с тростью в мёртвую зону, и Том его едва не сбил щитом. Был тот самый неловкий момент, когда щит идёт вперёд, а за ним — человек, и, если в реальности это заложник, ему ломают грудную клетку. Лекса успела крикнуть «стой!», и Том застыл на полшага — слишком резкая остановка, квадрицепс дёрнулся от спазма. — Моя ошибка, — сказал он после коротко, ещё до того, как кто-то успел ткнуть пальцем. — Видела, — ответила Лекса. — Исправил на полшага раньше, чем появился бы труп. Красиво. — Люблю такие комплименты, — буркнул Джек. — «Ты почти не труп, детка». Третий заход инструктор перевёл на синие тренировочные патроны, больно, но не смертельно. Они давно привыкли ловить синие отметины на руках и животе, и всё равно каждый раз это нервировало: мозг не умеет разбирать, когда боль безопасная. Сонни получила синим в ребро от Джека, тот прыгнул в дверной проём слишком широко, открыв её бок. Сонни выдохнула сквозь зубы, прижала ладонь к жилету и даже не посмотрела на него, просто сказала: «Потом». Это «потом» у них всегда означало «в раздевалке получишь». Джек покивал, как человек, подписавший расписку о палочках для суши, которые потом шутливо переломают о его голову. После четвёртого захода у всех загудели предплечья, и инструктор наконец махнул рукой: перерыв. Они вышли в коридор, где воздух был на полтона чище. Сняли наушники, и мир стал слишком громким: голоса из соседнего зала, плеск воды в кулере, гудение ламп — так, будто кто-то включил общий чат. Комната с мишенями длинная, белая, как плохо промытая кастрюля. Лекса сняла магазин, провела глазами по патронам, вбила обратно — счёт, проверка, привычка. Вразнобой ощутила, что бинты на правой руке начинают впитывать влажность — кожа запотела, хват стал хуже. Запомнила. Если сейчас идти на реальную дверь — надо поменять бинт. Ничего личного, просто механика. — Хадсон, — сказала Лекса, — на третьем шаге ты вышел на мою линию. В сектор не лезем. Следи за траекторией, иначе на реальном заходе это будет пуля. Том кивнул спокойно, без возражений, будто она просто напомнила очевидное. Его невозмутимость иногда раздражала, но чаще спасала. — Коллинз, — продолжила Лекса, поворачиваясь к нему, — в дверях перестань расправлять плечи. Ты не в спортзале. В проёме должен быть минимальный силуэт. Работаем узко. — Принято, — коротко ответил Коллинз. — Рамирес, — Лекса перевела взгляд, — меньше жестов винтовкой. Прикрываешь сектор — держи ствол стабильно. Любой лишний поворот — и мы теряем секунды. — Поняла, — кивнула она, проверяя магазин. Лекса повернулась к Майку: — Таран держишь правильно, но заминка была у дверей. В следующий раз вход без пауз, иначе вся группа спотыкается. — Исправлю, — отозвался он спокойно. Джек хмыкнул, облокотившись на стену: — Получается, у нас у всех по минусу. Капитан будет рад. — Капитан будет рад, если мы не повторим те же ошибки, — отрезала Лекса. — Поэтому ещё раз прогоним связку. И без самодеятельности. Тишина после её слов была рабочей, без обид. Все понимали: каждое замечание — про то, что может стоить жизни. Том уже что-то записывал в свой блокнот, куда заносил привычки и мелкие детали — кто слишком рано улыбается, кто отвлекается жестом. Никто не возражал: эти записи помогали им выживать. Пятый заход инструктор сделал неприятным: свет выключили. Остался только дорожный аварийный, красный, едва живой. Они вошли на ощупь. Тени стали плотнее, воздух — тяжелее, и фанера превратилась в настоящий дом: в темноте фанера звучит как штукатурка. Лекса шла за щитом, считая шаги, глотая пыль, и впервые за утро ощутила под рёбрами то холодное покалывание, которое не любит показываться при чужих: память всегда выбирает темноту. Она просто пошла глубже, вжав ладонь в рукоять, и это ощущение ушло так же быстро, как пришло. После темноты всегда легче дышать при свете; вот и сейчас, когда лампы вспыхнули обратно, кому-то показалось, что даже пончики в комнате отдыха стали аппетитнее. Они добили упражнение на тренировочных патронах — синие подрали всем кожу, на бронежилетах остались круги, как от мокрых стаканов. Инструктор отдал им камеры — «посмотрите сами, потом я вас посмотрю» — и ушёл ругаться из-за бюджета в кабинет к завхозу, потому что фанера стоит денег, а у полицейских бюджеты — хроническая боль. В раздевалке было тесно. Влажные полотенца висели не на крючках, а на чужих нервах. Сушилки гудели, и этот гул почему-то всегда делал людей громче. Джек снял бронежилет, как будто с него сняли двести лет. Сонни отклеила пластырь с прошлой синей отметины и тут же налепила новый — с мультяшным совёнком, который выглядел вызывающе не к месту среди татуировок и шрамов. — Хей, слышали? — спросил Джек, подминая себе кеды под лавку. — На севере опять стройку заморозили. Можно аплодисменты сенату штата, нашему лучшему другу. Разрешения, проверки, всё как вы любите. — Ты когда успеваешь читать новости? — спросила Сонни, протирая винтовку сухой тряпкой до блеска, который он всё равно потеряет через час. — Я культурный. И у меня уведомления включены на всё, что может привести к перестрелке, — сказал он. — А стройка — это перестрелка через три шага. Сначала деньги пропадают, потом выгребают цемент, потом появляются люди с плохо спрятанными пистолетами. — Или с хорошо спрятанными, — заметил Майк. — «Кто роет яму, тот упадёт в неё». — Перестань, — сказал Джек. — Ты и так роешь каждый день. — Это метафора, — спокойно ответил Майк. — И предупреждение. Лекса молча вытерла ладони сухой салфеткой, намотала новый бинт на правую руку. Слова Джека упали внутрь как болт на бетон: глухо и точно. Север, разрешения, комитеты — всё из какого-то чужого разговора, за стенкой, но рикошетили правильно. Она не любила пускать политику в свою работу. Но опыт подсказывал: там, где останавливаются бетономешалки, всегда начинают крутиться стволы. — И кто там у вас в сенате главный по строителям? — продолжил Джек, как будто не заметил, что Лекса замолчала чуть дольше обычного. — Харрис? Тот, который улыбается, как продавец страховок? — Харрис улыбается только пока камеры работают. Как выключат — он тот же подрядчик, только в костюме, — сказала Лекса, затягивая бинт. — Политики любят одно: чужой пот и чужую кровь. Пока мы ловим пули, они спорят, сколько будет стоить бетон. — Не «у вас», — поправила Сонни. — «У них». У нас — парковка, полигон. У них — камеры, кофе и «мы всё контролируем». — Пусть снимают сколько хотят. Ни одна камера ещё не закрыла дверь и не прикрыла спину, — сказала Лекса и резко щёлкнула замком шкафчика. Металл хлопнул так, что разговор на секунду стих. Она сунула внутрь сложенный жилет, проверила, как лежит пистолет в кобуре, и хлопнула дверцей ладонью, будто ставила точку. Джек бросил быстрый взгляд, приподнял бровь, но промолчал — все знали: после таких слов и жестов у Лексы спорить бессмысленно. Том не участвовал в разговоре. Он обматывал вокруг запястья узкую чёрную ленту, вместо браслета. Лента всегда была идеальной ширины и идеальной длины; Лекса однажды спросила, где он её берёт, он сказал: «В хозяйственном», и на этом обсуждение закончилось. У Тома всё заканчивалось быстро. — Риверс будет доволен временем в темноте, — сказала Лекса. — Но мы провалили старика. На видео — наглядно. Хадсон, держи щит внизу на входе в тесный санузел. Не хочешь — тебе его сломают. Я не хочу выбирать между твоей кистью и чужой глоткой. — Принято, — сказал Том. — Рамирес, — продолжила она, — перестань качать мишени взглядом. Картонные не падают от харизмы. — Картонные — нет, — согласилась та. — А вот люди… — Люди падают от свинца, — отрезала Лекса. — И от ошибок. Нам незачто умирать на тренажёре. — Охо-хо, — протянул Джек. — Какая мантра. «Нам незачто умирать на тренажёре». Донован, запиши в свою Библию. — У меня уже записано, — сказал Майк. — «Не сотвори себе кумира...из фанеры». Смех снова прошёл как очередь — короткий, резкий, с отдачей в стальные шкафчики. Они пошли смотреть камеры. Комната анализа была узкой, с проектором, который пережил два бюджетных комитета и один ремонт, где стены покрасили таким цветом, что любой тревожный расцветает. Риверса пока не было — капитан сидел на планёрке у начальства — поэтому они включили запись сами. На экране заскользила чёрная лента стека по коридору, Том распахнул щит, и чей-то голос за кадром, очень знакомый и спокойный, дал вход. Когда ты смотришь на себя со стороны, особенно на вход, всегда кажется, что ты слишком медленный. Это ложь. На экране все быстрые. Лекса поставила паузу и ткнула пальцем в экран. — Вот тут, Рамирес. Ты держишь правый сектор, а носом клюнула влево. На тренажёре это любопытство, в живом доме — похоронка. Сонни откинулась назад, скрестила руки на груди, будто хотела спорить, но вместо этого молча прикусила губу. Джек уже распахнул рот, чтобы вставить комментарий, но Лекса подняла палец, не глядя — и он послушно закрылся. — Видишь мигание? — продолжила Лекса, прокручивая запись ещё раз. — Ты отвела взгляд ровно на долю секунды. Но доля — это чужая дыра в боку. Экран мигнул, показав, как Сонни возвращает прицел на сектор, но слишком поздно. Майк наклонился вперёд, хмыкнул и произнёс в своём стиле: — «Кто колеблется — тот уже пал». — Спасибо, Екклесиаст, — буркнула Сонни, но голос звучал тише обычного. — Я исправлюсь, — сказала она уже спокойнее, первой признавая промах. Лекса кивнула. — Ценю, когда исправляются до того, как я командую. Джек состроил рожу, театрально завалив голову набок: — Она сказала «ценю» дважды за день. Это что, новая нежность? Сонни скосила на него взгляд. — Хочешь проверить мою нежность на тренировке? — Только если у меня будут зрители, — ответил он, расплываясь в ухмылке. Лекса не объяснила им, что два «ценю» — это не мягкость, а старая необходимость: отмечать тех, кто умеет учиться. Она снова щёлкнула пультом, и запись пошла дальше. — Джек распахивался плечами в дверях, прожектор на цирковой арене. Смех команды от реплик стих так же резко, как включённый свет. Они снова уткнулись в экран, каждый делая свои пометки — кто в блокноте, кто в памяти, а Лекса в бинтах на своих руках. В комнате отдыха пахло кофе и пончиками, как в плохой шутке про полицейских. Пончики, правда, были реальные, потому что кто-то из ребят из соседнего отделения по пути на работу повернул не туда и привёз коробку с розовым логотипом. Джек запихнул в рот половину с шоколадной глазурью и зажмурился так, будто ему удалили зуб без анестезии, и он благодарил за это всю придумавшую мир матчасть. Сонни взяла пончик с корицей и положила обратно, пальцы в перчатках не дружили с сахарной пудрой. Том взял обычный, без всего, потому что «без всего» — это он. — Кто за кофе? — спросил Майк. — Я, — отозвалась Лекса. Ей надо было встать. Её всегда тянуло вставать, когда разговор сворачивал не туда. Или туда, но слишком близко. Она налила себе чёрного из термоса. Сахар всегда казался ей компромиссом с реальностью. — Рипер, — сказал Джек, проглотив и отхлебнув воды так, будто это был виски, — я серьёзно: строители на севере — это будет наш хлеб. Где деньги — там проблемы, а где проблемы — там мы. Кто-то из «их» уже писал, что сенаторша новая, с громкими речами, давит на комитет. Имя вылетело, но смысл остался. Как только перекроют кран, кто-то потянется за железом. — «Их» — это кто? — Не «наш хлеб», — сказала Сонни. — Наш хлеб — решение проблем. Их хлеб — тендеры. — Наш хлеб — люди, — сказал Майк мягко. — И лучше, когда они живые. Лекса слушала, как любой механик слушает мотор: на слух. Разговорам команды она позволяла скакать по всем темам — юмор, грязь, еда, секс, политика, — потому что это утрамбовывало напряжение, как руками — снег на козырьке. Но внутри, под этой болтовнёй, всё равно мелькали метки. Север. Комитет. Сенаторша с громкими речами. Пауза. Разрешения. Перекрытый кран. — Из новостей, — продолжил Джек, уже доставая телефон, чтобы показать, что он не просто фантазёр, — «заморозка комплекса», «нарушения норм», «будет создана комиссия», «губернатор прокомментировал», «сенатор Гриффин заявила». Во. Гриффин. Надо запомнить. Интересное лицо. Сонни фыркнула. — Глаза оторви. — Я эстет, что поделать. Эстетика — часть службы, — невозмутимо ответил он. — Кстати, сержант, у вас эстетика тоже огонь. — Коллинз, — сказала Лекса, — своё право флиртовать на сегодня ты исчерпал. Джек ухмыльнулся, но Лекса уже продолжила, не давая перевести тему обратно в балаган: — А эта Гриффин… Я видела её пару раз по новостям. Стоит в костюме, говорит так, будто слово — бронежилет. Удобно, когда твоя война — микрофон. Сонни покосилась. — Думаешь, она пустышка? — Думаю, если ты ни разу не стояла у двери, за которой ствол на уровне глаз, твои речи не стоят даже сахара, который я не кладу в кофе, — сказала Лекса. Она отставила кружку и перетянула бинт на ладони крепче. — Политики любят выдавать отчёты за победы. Мы потом разгребаем их ошибки. Джек присвистнул, покачав головой. — Мрачная ты, Рипер. — Я реалист, — ответила она. — У нас секунды на принятие решений. У них камеры и комиссии. Разные миры. — А мне больше нравится мир, где есть пончики, — сказал Джек и хлопнул ладонью по колену. — Хотя да, там тоже войны за последний кусок. — Ты воюешь только с тестом, — отрезала Сонни. — Вы — шум, — сказал Том вдруг из своего угла. — Рипер, у нас через десять минут ещё два захода по темноте, инструктор просил вернуться. Они вернулись на полигон. Два захода на темноте всегда усаживают нервную систему в правильный табурет: низко, жёстко, близко к полу. На пятом входе Лекса ощутила, как поднимается знакомая дрожь — не страх, не адреналин. Привкус металла. Она сжала кулак на рукояти, сделала вдох так, как учила когда-то на чужих песках — долго, ровно, через зубы, — и дрожь сдулась, как плохой шар. В темноте нужно держать руку, не голову. Голова в темноте любит играть в кино. Рука работает. В конце тренировки они уже почти не говорили. Тела шумели за них: шлёпанье ботинок, цоканье защёлок, хруст выжатых суставов. Инструктор покрутил у виска — это у него значило «дураки», но в его языке «дураки» часто означало «мне понравилось». Протянул им тетрадь с пометками (любую бумагу по их тренировкам он по старинке вёл руками) и ушёл. На обложке тетради было напечатано «февраль», хотя был уже сентябрь. Бюджеты. Всегда бюджеты. Риверс поймал их в коридоре. Капитан был в гражданке: серый пиджак, синий галстук, воротник чуть в сторону, будто он боролся с ним утром и победил не до конца. — В темноте — молодцы, — сказал он, не расплываясь. — В санузле чуть снова не убили дедушку. Исправили. Камеры посмотрю вечером. И, Грейвс, — он перевёл на неё глаза, — кричишь хорошо. Продолжай кричать. У некоторых голос — это единственное, что попадает в цель. — Есть, капитан, — кивнула она. — Коллинз, — сказал Риверс, — у тебя есть талант размазываться по дверям. Не пользуйся им. Рамирес — сектор. Хадсон — щит на низком. Донован — таран только по команде, а не по настроению. Всё. И да, — он помолчал, — кто-нибудь видел новости? Север? Будьте внимательнее в вызовах по тем районам. Люблю, когда мне не звонят из мэрии из-за ваших приключений. — Всегда мечтал стать героем сводки мэрии, — буркнул Джек. — Ты и так герой чата «безопасность здания», — отрезал Риверс. — Разошлись. Лекса, проходя мимо, подумала, что новости у них всегда попадают в бронежилеты не хуже пуль. Особенно когда их приносит мэрия. В душевых вода стучала по плитке так, будто кто-то в соседней комнате вбивает гвозди в крышку длинного ящика. Лекса стояла под слишком горячей водой, чтобы кожу обжигало, и думала ровно о том, что рядом: мыло, локоть, лезущая в глаза мокрая прядь. Когда она вышла, волосы были стянуты в мокрый тугой хвост, лицо — как грубая карта без названий. Сонни сидела на лавке, наклонившись над ботинками, и проверяла шнурки с такой серьёзностью, как будто жизнь подвяжется к бантику. Джек пытался поймать в телефонном «зеркале» угол, под которым его синяя отметина на рёбрах выглядела бы героически. — Ты как? — спросила Лекса у Сонни, кивнув на место, куда та сегодня получила тренировочным патроном. — Как обычно, — ответила. — Жить буду. Коллинз — тоже. — Всегда, — сказал тот. — У меня договор с высшими: я им шутки, они мне жизнь. — Плохая сделка, — заметил Том. — Они не смеются. Майк натягивал чистую чёрную футболку, на которой белыми буквами было написано «HOLD THE LINE». Он упорно носил её под формой — суеверие, мантра или просто удобная ткань. Все уже перестали спрашивать. — Вечером зал? — спросил он, обращаясь одновременно и к Лексе, и к пустоте. — Пятнадцать раундов по две минуты, кто падает — покупает воду. — Я, — сказала Лекса, — падаю редко. — Мы это знаем, — сказал Джек. — Иногда это бесит. — Иногда это спасает тебе жизнь, — ответила она. Они вышли на стоянку. Чикаго дышал, как всегда: пробками, гудками, запахом жареного чего-то с лотков, которые появлялись там, где нельзя, и исчезали раньше, чем приезжал инспектор. На стоянке бликовали стекла, и в каждом блике — он же, город, только поменьше и чуть искривлённый. Чёрный Dodge Лексы стоял там, где она всегда оставляла — дальний угол, под камерой, которую однажды починил Том собственноручно, потому что ему надоело, что угол — это всегда мёртвая зона. Дверь отозвалась коротким «чирк». Запах — кожа, табак, немного пыли от ботинок. Она кинула перчатки на пассажирское, проверила, чтобы магазины были там, где должны, дверь закрылась, как коробка с инструментами. Перед тем как завести двигатель, Лекса опустила стекло и закурила. Это был плохой ритуал, она это знала. Плохие ритуалы держатся лучше хороших: хорошим нужно внимание, плохим достаточно привычки. Дым пошёл вверх, смешался со светом, и мир на секунду стал резче — контуры у любых вещей появляются охотнее на фоне дыма. По радио говорили о погоде, потом — о пробках, потом — ровным голосом прочитали три раза «комитет, разрешения, заморозка». Фамилия «Гриффин» прозвучала однажды, быстро. Лекса выключила радио и ехала молча: мотор — это лучший голос. Зал был в десяти кварталах. Окна — запотевшие, вывеска — ободранная, внутри — люди, у которых язык — это последняя очередь после рук. Она переоделась быстро: майка, шорты, бинты. На ринге кто-то шлёпал канатом по воздуху так, будто убивал паука размером с лошадь. В углу мешок ждал её, как терпеливый противник, который не запоминает ошибку — и поэтому идеально подходит, чтобы повторять её, пока не станет навыком. Она не считала удары. Сначала. Потом начала, потому что счёт — это тоже способ не думать. Пять левых, две правых, шаг, корпус. Пот пошёл в глаза, соль щипала. Где-то рядом кто-то ругнулся, где-то кто-то засмеялся. В воздух вплёлся запах крови — настоящей, не синей — кто-то ушиб нос. Удар, выдох, удар, выдох. Руки ныли ровным, правильным зудом. Джек зашёл через двадцать минут. Кивнул из проёма, не помахал — это у них считалось лишним. Встал у соседнего мешка, начал лупить его с изяществом человека, который может утопить тебя в разговоре, но иногда выбирает простой диалог с кожей и песком. — Рипер, — сказал он между сериями, — я тут подумал: если нас завтра вытащат на север, ты дашь мне словесную прививку от политики? — У тебя уже иммунитет, — сказала Лекса. — У тебя вместо крови — кофе и сарказм. — Вот видишь. Я человек стабильной пищевой цепочки. Ладно, — он сменил стойку. — Скажи честно: ты «туда» думаешь? — Я думаю ровно настолько, чтобы не влететь «сюда», — сказала она и сделала ещё пять ударов, каждый — как скоба в крышку. — Завтра будет завтра. Сегодня — мешок. — Поэзия, — усмехнулся он. — Рабочая инструкция, — поправила она. — Поэзия, Рипер. Когда-нибудь я соберу твой сборник цитат. — Только похороны себе испортишь, — сказала она и всадила ещё удар. — Отлично, — он усмехнулся, — на похоронах наконец-то все меня будут слушать. Она покачала головой, но краем рта дёрнулась в сторону улыбки. Через полчаса появились Майк и Том. Они разошлись по углам, и зал запел четырьмя разными ритмами. Когда люди бьют, зал всегда поёт. Вышли они по одному, каждый в свою сторону. На улице темнело. Лекса села в машину. Не заводила сразу. Сидела, пока дыхание не выровнялось, пока плечи не перестали держать висячий мост, пока город не стал просто городом, а не картой угроз. Телефон мигнул один раз — уведомление от Риверса: «Завтра 08:00 — бриф. Будьте все. Проверка по северу». Коротко. По делу. Как он любит. Она ответила «Есть». И только потом завела двигатель.

***

Дом встретил тишиной, которая не прикидывалась ничем. На кухне стояла чистая кружка. На столе смятый пакет с кофе. Сняла ботинки прямо у стола. Села на край стула, посмотрела на руки: линии на ладонях казались нарисованными углём. На правой костяшке собрались мелкие красные точки. Хорошая, честная боль. Лекса выдохнула, откинулась на спинку стула и позволила себе сорок секунд смотреть на стену. Сорок, потому что после сорока стена начинает превращаться во что-то ещё. До сорока стена держится. На тридцать восьмой секунде она потянулась к телефону и ткнула в плейлист. Кухня вздрогнула от гитарного риффа — тяжёлый металл, старый, с армейского плеера. Музыка сразу заняла пустое пространство, закрыла все щели, выбила тишину. Она отстучала пару ударов кулаком по столешнице в такт: только чтобы напомнить себе, что рука живая, что звук идёт не только из динамиков. Телефон мигнул ещё раз, перекрывая аккорд. Новости. В заголовке — фамилия. Снова Гриффин. Последние недели эта фамилия звучала из каждого экрана. Сначала интервью, потом комиссии, потом очередные речи про «честность» и «будущее города». Лекса видела их мельком в новостных вставках и вечно ловила себя на том, что сжимает зубы. Слишком много звука, слишком мало дела. Когда политики начинают мелькать слишком часто — у полиции растёт статистика выездов. Фамилия казалась чужой, но упёртой, как камень в ботинке. Слишком громкая, слишком чистая для тех районов, где она привыкла работать. Политики на экране всегда выглядели одинаково: костюм, улыбка, речь. Но это имя уже лежало где-то в той же полке, где «север», «комитет», «заморозка». Полка, которая всегда рядом с оружейным шкафом. Лекса фыркнула, добавила громкости. Пусть гитара глушит голос сенаторши хоть на пять минут. — Завтра, — сказала она кухне сквозь музыку. — Завтра. Кухня не возражала. Квартира тоже. Она поставила кружку на стол, ещё раз посмотрела на руки: костяшки красные, кожа сбитая. Но руки должны были работать по-другому — держать оружие, а не статистику тренажёров. В дверь позвонили. Один короткий звонок, пауза, потом ещё один — тише, как будто осторожнее. Лекса уже знала, кто. Она выключила музыку не сразу: гитарный рифф всё ещё держал квартиру в тисках. Только когда шагнула к двери, сбросила громкость до половины. Эрика всегда звонила так, будто не в чужую квартиру, а в больничную палату. Но в коридоре, когда Лекса открыла, та скривилась и покачала головой: — Ты решила оглохнуть? Это же не музыка, это пытка соседям. — Соседи и так должны привыкать к аду, — буркнула Лекса и отступила в сторону. — Заходи. Эрика вошла без суеты, уверенно. На плече у неё болталась сумка, в руках бумажный пакет. Она тут же захлопнула за собой дверь, сбросила куртку на ближайший стул и заметила, как на подоконнике вибрировал пустой стакан от баса. — Господи. Ты живёшь как в казарме и слушаешь так, будто у тебя соседи — глухие морпехи. — В казарме у меня бы не было этого стула, — Лекса хлопнула ладонью по спинке. — Прогресс налицо. Эрика закатила глаза, но улыбнулась. Поставила пакет на стол, достала аптечку. — Я принесла курицу-гриль и мазь. Одно для желудка, другое для твоих рук. И угадай, чем займусь первой? — Если ты нормальный человек — курицей. Она нарочито громко хлопнула крышкой аптечки. — Ошиблась. Садись. Лекса бухнулась на стул. Эрика достала стерильную салфетку. Лекса дёрнула пальцами, когда та коснулась её костяшек, но не убрала руку. — Ты держишься, как будто я собираюсь тебе навредить, — заметила Эрика. — Просто не люблю, когда к моим рукам прикасаются. — А я не люблю, когда ты превращаешь руки в фарш. Смотри, кожа уже в клочья. Завтра полигон — ты собираешься стрелять с такими пальцами? — Я тренируюсь. — Ты разрушаешься, — поправила Эрика. Сказала спокойно, без обвинения — и именно это задело сильнее. Антисептик обжёг, Лекса поморщилась. — Потерпи, — добавила Эрика. — Или хочешь, чтобы я подула, как на детской площадке? Лекса хмыкнула. — Если подуешь — я умру от смеха. — Отлично. Значит, цель достигнута. — Эрика провела салфеткой по сбитым костяшкам, уверенно, но аккуратно. Они замолчали. Музыка из динамика всё ещё гудела на фоне — теперь тише, но ритм барабанов пробивался сквозь лампу и запах антисептика. — Ты терпишь боль, которая не имеет смысла, — сказала Эрика, накладывая мазь. — А когда дело доходит до боли, которая могла бы помочь, — ты убегаешь. — Ты слишком много говоришь. — А ты слишком много молчишь. В итоге — ничья. Лекса качнула плечом, будто хотела стряхнуть её слова, но не стала. Уставилась на потолок, где лампа оставляла мутное пятно, и только губы дрогнули в уголке. Её пальцы были маленькие, но уверенные. Ты никогда не щадишь себя, — сказала Эрика, обрывая молчание. — Видела много упрямых идиотов в форме. Но ты — чемпионка. Лекса фыркнула. — Спасибо за диагноз. — Это не диагноз. Это предупреждение. Лекса усмехнулась не уголком, а заметно, впервые за вечер. Когда бинт лёг на место, они задержали взгляд дольше. Музыка на секунду показалась тише, и поцелуй вышел сам собой: короткий, осторожный. Лекса почувствовала тепло дыхания, сладковатый вкус чужих губ. Сердце ударило резко, непривычно: не от страха, а от того, что стену можно сломать без взрывчатки. Эрика отстранилась первая. — Нет, — сказала мягко. В её «нет» не было холода. — Хватит на сегодня. Она коснулась щеки Лексы тёплой ладонью, словно проверяла температуру. — Ты думаешь, что только предельная нагрузка доказывает, что ты жива. Но иногда достаточно просто быть. Лекса молчала. Но молчание было как пауза в песне, где ждёшь, когда снова ударит барабан. Эрика убрала руку, встала. — Я оставлю курицу. Поешь и спать. Не курить подряд, не лупить стены. Договорились? — Ты как капитан, — усмехнулась Лекса. — Я лучше. Забочусь без протокола. Она натянула куртку, закинула сумку на плечо. На пороге обернулась: — Если завтра опять раздерёшь руки, налеплю пластырь с утками. Будешь на полигоне выглядеть как идиотка. Лекса рассмеялась тихо, но искренне — тот редкий смех, от которого чуть дрожали плечи. — Угроза принята. Эрика улыбнулась и закрыла за собой дверь. Квартира снова погрузилась в тишину. Но теперь в ней оставались запах курицы, ментола и ритм, что ещё играл в динамике. Лекса глянула на перевязанные руки и поймала себя на мысли: иногда чужое «нет» звучит легче любого «да».