Crossfire

Коридор для свидетелей пах резко: антисептиком и тёплым пластиком. Это был стерильный, липкий запах, который пытался заглушить всё живое. Свет был ровным и безжалостным, не оставляя теней. Лекса сидела на пластиковом стуле, колени параллельно, ладони лежали на бёдрах. Поза была спокойной и ровной. В конце коридора бормотал автомат с кофе. Он выплёвывал стаканы с глухим щелчком, похожим на холостой выстрел. Внутри автомата что-то плескалось, пахло тёплой ржавчиной. У неё в кармане были монеты. Она вытащила одну, покрутила в пальцах, чтобы дать им ощутимый вес, и спрятала обратно. Монета была тёплой от прикосновения. Слева сидела женщина в шерстяном пальто с усталыми петлями. На её чёрной сумке болтался красный брелок-клубника. Женщина смотрела в одну точку — так смотрят люди, которые ждут, что сегодня у них отнимут или вернут что-то единственное. Справа подросток в слишком чистых кроссовках мотал стопой, постукивая мыском о кафель. На щиколотке висел шнурок от бейджа «посетитель», узелок был затянут туго. Пристав прошёл по коридору, ключи на ремне цокнули, словно считая присутствующих. Никто не говорил. Тишина была экономной — здесь слова тратили только по делу. — Грейвс, — позвал пристав, и звук её фамилии легко раскрылся в воздухе, как файл, который открывают сто раз на дню. — Ваша очередь. Дверь зала суда оказалась удивительно мягкой — будто этот проём привык пропускать людей без сопротивления. Внутри было теснее, чем снаружи, хотя потолки высокие. Свет из окон стоял белыми столбами, подчёркивая пыль в воздухе. Портреты на стенах смотрели поверх голов — глаза, пережившие слишком много чужих историй. Судья сидел за столом, его лицо было холодным и бесстрастным. Прокурор держал блокнот в руках слишком крепко, словно боялся, что тот улетит. Адвокат стоял, и его дежурная улыбка говорила: «Я спрашиваю, потому что имею право». Присяжные сидели с ровной вежливой скукой, тренированной годами просмотра телевизора. — Имя, должность, — сказал судья. Голос как линейка. — Лекса Грейвс, сержант подразделения специального реагирования, — ответила она. Её голос прозвучал так, будто его записали заранее — без заусенцев, без тени. Вопросы легли привычной сеткой. Где находились? С какой стороны заходили? Кто дал команду? Сколько секунд между «вход» и «чисто»? Были ли гражданские? С какой дистанции произведены выстрелы? Почему именно вы приняли решение не ждать второй группы? В зале возникло то тихое напряжение, когда все действующие лица знают, что перечисляется не «правда», а только её измеримые параметры. — На расстоянии семи-десяти футов, визуальный контакт с целью установлен в дверном проёме, — перечисляла Лекса, каждую цифру укладывая в нужную клетку. — Команду на вход — я. Команду на прекращение огня — тоже я. Вторую группу не ожидали по причине риска для заложника. На светошумовую гранату — стандартная реакция, мы были в защите. Адвокат попытался воткнуть иглу под ноготь. — Сержант Грейвс, вы признаёте, что данные с камер имеют «слепые зоны», а прибор контроля времени в моменте мог иметь погрешность? — Погрешность у секундомера — плюс-минус десятые доли секунды, — спокойно сказала она. — Погрешность у живого человека без шлема в комнате с оружием — плюс-минус жизнь. Кто-то кашлянул, кто-то шевельнул бумагой. Судья не улыбнулся, но молоточек перед ним чуть дрогнул — не в сторону, а просто напомнил о своём существовании. Прокурор удерживал линию, не давая адвокату уйти в «эмоциональное». Лекса отвечала ровно. «Да». «Нет». «Видела». «Отметила». «Оценила». Её речь была, как прицельная сетка — линии, перекрестие, точка. Единственное, что выдавало внутреннее — пальцы. Они нашли край стола, нащупали невидимую зазубрину на лакированной кромке и держались за неё, как держатся за выступ в скале. Она контролировала дыхание, но кожа на подушечках пальцев искала настоящую поверхность, а не буквы в протоколе. Адвокат, уловив этот жест, сделал вид, что записывает «деталь поведения свидетеля»: ему хотелось, чтобы с её ровностью было с чем спорить. Пусть. Детали для того и существуют, чтобы каждому служить своим. — Достаточно, — сказал судья. — Свободны, сержант. Слово «свободны» всегда звучало в этих стенах странно — как чужой ключ от своей двери. Она поднялась, качнула плечом — бронежилета на ней не было, а движение осталось. Вышла в коридор, где антисептик снова попытался объяснить миру, что здесь чисто. Автомат с кофе булькнул так, словно смеётся. Лекса всё-таки бросила монеты и нажала ближайшую кнопку. Стакан выпал, жидкость пошла тонкой струйкой. Она подтянула пластик к губам, попробовала. Вкус оказался ровно тем, что требовалось, чтобы избавиться от него: горечь, разочарованный сахар, привкус печки. Она перевернула стакан над урной, и тонкая коричневая дуга исчезла среди бумажных салфеток. Пальцы стали пустыми — лёгкими. Это было приятно. На улице Сентябрь присел на корточки и дышал в лужи. Ветер дул ровно настолько, чтобы напомнить, что город у воды. Лекса шла к машине, отметила краем глаза: на ступенях у здания сидела девочка лет девяти с белым пакетом из аптеки и держала в руках фигурку из дешёвого пластика. Мать девочки спустилась следом, обняла её одной рукой, другой закрыла пакет. «Пойдём». Голос без истерики — в нём было то, что Лекса уважала: способность унести своё домой, даже если оно весит больше тебя. Дорога до оружейной заняла двадцать минут. Асфальт шумел ровно, как вентилятор. В кабине пахло тканью, кожей руля и слегка мятой — как-то давно Эрика положила в бардачок ароматический брелок, и запах остался. Лекса убрала телефон в подстаканник, чтобы он не мешал; на экране значился пропущенный вызов от незнакомого номера. Она не перезвонила. Мастерская Патрика находилась в старом кирпичном доме, который когда-то был складами, потом офисами, потом снова складами — здания любят возвращаться к исходной функции. Коридор встретил стальным духом: масло, чистая ткань, металлическая пыль, невидимая, но ощутимая, словно мелкие иголки в воздухе. Дверь в оружейную была покрашена тем же зелёным, в который красят железнодорожные ящики. — Грейвс, — сказал Патрик, не поднимая глаз. На верстаке лежала разложенная сердцевина какой-то винтовки: штифты, возврат, затвор, затворная рама, пружины — всё аккуратно, как если бы оно хотело фотографироваться. — В суде была? — Была. — Суд — это как полоса препятствий, — произнёс он, наконец посмотрев на неё. Ему было около пятидесяти; лицо — из тех, что «не греются» на солнце: кожа матовая, взгляд тёплый, но не уступчивый. — Вижу по рукам. Она отстегнула кобуру и положила свой пистолет рядом. Металл отозвался коротким ясным стуком — звук, в котором не бывает лжи. Патрик подцепил ногтем штифт, вынул, двинул затвор. — Что не так? — спросил, хотя и сам уже видел. — Влево уводит, но не всегда. Когда скорость выше — сильнее уходит. Вход в проём — нормально, дальше — подтягиваю корпусом. В конце серии бьёт по основанию большого пальца. — Значит, «влево» — это перенапряжение, — спокойно ответил Патрик. — Ты пытаешься его пережать, компенсировать хватом. А металл не терпит лжи, Грейвс. Он самый честный собеседник. Он либо да, либо нет. И если ты держишь его так, будто пытаешься убедить себя, что всё нормально, он сразу расскажет, что ты слишком сильно жмёшь. — Вижу, — сказала она. — Долго поджимала. Тянула с этим. — В суде все пережимают хват, — согласился Патрик. — Там хочется держаться хотя бы за что-то. — Он покрутил в пальцах её возвратную пружину. — Сколько на ней? Две тысячи? — Чуть больше. — Тогда меняем. И про кобуру подумай. У тебя пистолет сидит на пару сантиметров ниже привычки — вот и компенсируешь запястьем. На бумаге это не видно, на стене — тоже. А на тебе — видно. Он говорил как человек, который много раз смотрел, как ломается железо и как ломается человек. Тон без злости, без учительства: констатация, за которой обязательно следует действие. Он вытер пружину тряпкой, положил новую — на вид такую же, на ощупь — другую. Смазал тонко, точно. Лекса смотрела на его руки — пальцы широкие, ногти короткие, на костяшках — мелкие белые шрамы от того, что что-то когда-то не хотело слушаться. — Ты часто держишься сильнее, чем нужно, — сказал он негромко, собирая её пистолет. — Это видно по каждому винту. Мы с железом всегда друг друга выдаём. — В новости пора, — бросила она сухо. — В новости идут те, кто всё время делает вид, что держит легко. — Патрик щёлкнул затвором, подал ей оружие, ладонью вперёд. — Ты не из тех. Дверь отворилась без стука. — Лучшие люди города опять собрались обсуждать вещи, которые я едва понимаю, — объявил Джек. Он втащил с собой пахнущий корицей бумажный стакан с крышкой; на крышке чёрным маркером было написано «Jacke», без «i» — бариста сдался на полпути. — Рипер, ну пожалуйста, скажи, что закрыла рот адвокату одной фразой. Мне это нужно для здорового сна. — Я закрыла протокол, — сказала она. — Тоже неплохо, — кивнул он, присаживаясь на край верстака. Нога болталась в воздухе, но взгляд был собранный. — Патрик, только не говори, что ты опять спишь с железками. Меня это тревожит на уровне символов. — Сплю, — отозвался Патрик. — Они не отвечают «я в порядке», когда не в порядке. Джек хмыкнул, сделал глоток, сморщился. — С каждым разом всё хуже. Я однажды заставлю департамент закупить нормальную кофемашину. Или хотя бы расстреляю эту. — Для расстрела оформляются бумаги, — заметила Лекса. — Бумаги я тоже расстреляю, — пообещал он. — Раз уж сегодня день обещаний. — Он скосил взгляд на её правую руку. — Запястье держишь неправильно. Ты его прячешь. — У меня нет привычки прятать, — ответила она нейтрально. — Есть у всех. Просто у кого-то — в голосе, у кого-то — в пальцах. — Джек улыбнулся, но коротко, будто не хотел переборщить. — Я по дороге видел фургон с надписью «Strathmore Security». Надеюсь, они не обижаются, что их бейджи мы собираем чаще, чем они платят налоги. — Бейдж — вещь, — сказал Патрик. — Вещи говорят честнее людей. — Металл слышит ложь, — почти хором вставили Джек и Лекса; Патрик усмехнулся, как человек, который услышал свою цитату и не уверен, что докатился до афоризмов. Лекса взяла пистолет. Вес вернулся на привычное место — рука, запястье, хват. Она подвела кобуру, чувствительно проверила её крепление. Патрик кивнул, довольный тем, что в этой маленькой вселенной что-то снова стало на своё место. Парковка встретила запахом горячего асфальта и бензина. Лекса щёлкнула брелком — её чёрный Додж мигнул огнями. Через пару секунд к ней подошёл Джек, небрежно перекинув куртку через плечо. Его внедорожник стоял через два ряда, массивный, как шкаф на колёсах. — Поехали есть, — сказал он. — Я знаю ларёк, где тако такие жирные, что салфетку дают не по просьбе, а по приговору. — Серьёзный аргумент, — хмыкнула Лекса. — Салфетка как приговор. — Ну а что? — ухмыльнулся Джек. — У нас же всё в жизни так: либо протокол, либо приговор. Пусть будет хоть еда обычная. — Ты хочешь, чтобы я оценила твой гастрономический цинизм? — Я хочу, чтобы ты наконец поела, — сказал он, опираясь на стол. — А то я уже думаю, что ты питаешься одними сигаретами. — Сигареты — это быстро, — парировала Лекса, заводя двигатель. — В отличие от твоих килограммовых буррито. — Вот именно, поэтому у меня силы есть, — крикнул он ей через окно. — Догоняй, Рипер. Они тронулись каждый на своей машине. Джек чуть быстрее, с музыкой, пробивающейся сквозь закрытые стёкла. Лекса ехала ровно, но на светофоре поймала его взгляд в зеркале: он ухмыльнулся, показал жестом «живи чуть свободнее». Она ответила средним пальцем. Ларёк «Tacos Rey» встретил их запахом мяса и кукурузы. Вывеска облупилась, но внутри жарили так, что даже случайные прохожие останавливались. Они заказали по паре тако, взяли кофе в пластиковых стаканах и сели за столик под навесом. — Вот теперь жизнь, — заявил Джек, откусывая от лепёшки. — Вкуснее только если в Мексике, да и то под вопросом. — Ты был в Мексике? — прищурилась Лекса. — Нет. Но я верю интернету, — ухмыльнулся он, облизывая пальцы. — У меня надёжные источники: TikTok и пожилая мексиканка из магазинчика за углом. Лекса фыркнула, сделала глоток кофе. — Ты ещё скажи, что выбираешь оружие по обзорам в YouTube. — А что, так нельзя? — серьёзно спросил он и, увидев её выражение, расхохотался. — Ладно, ладно. Хотя один раз так реально было… — Боже, Коллинз. — Что «Боже»? Я экономный! — он поднял руки. — А ты, между прочим, камень с зарплатой. Даже в ларёк согласилась поехать только потому, что я упомянул буррито. — Ага. Я ведь живу ради твоих буррито, — хмыкнула Лекса. Они поели молча несколько минут. Джек доел первый тако, вытер рот тыльной стороной ладони и вдруг сказал: — Лекс… а что у тебя с Эрикой? Она подняла глаза. — Прямо за едой? — Самое время. Ты занята жеванием — не сможешь врать. — Удобная теория, — усмехнулась она. — Но я умею делать две вещи одновременно. — Ты умеешь делать три: драться, молчать и пялиться, — парировал он. — А вот врать мне — не умеешь. Лекса закатила глаза. — Эрика — парамедик. Хорошая в работе. — Это я и без тебя знаю. Я спрашиваю: «Эрика — это кто для тебя?» — Человек, который не бесит меня в радиусе десяти метров. — Лекса пожала плечами. — Таких мало. — О! — Джек откинулся на спинку стула. — Так вот оно что. Значит, она уже победила в номинации «не бесит Грейвс». Это, между прочим, высшая награда после медали за отвагу. — Ты идиот. — Знаю. — Он улыбнулся, но взгляд стал внимательнее, чем обычно. — Просто скажу честно: она тебе идёт. Ты с ней не такая… замкнутая, что ли. — Коллинз, — предупредила она. — Всё, всё, молчу, — он поднял ладони. — Но если серьёзно, то я рад. Даже если ты сделаешь вид, что тебе на это плевать. Она посмотрела на него дольше, чем хотела. — Ты слишком много замечаешь. — Работа такая, — пожал плечами Джек. — Мы же в одной команде. Ты думаешь, что ты смотришь на нас, а мы на тебя не смотрим? Ошибаешься. Пауза. Она отставила чашку, постучала пальцем по столу. — Между мной и Эрикой всё просто. — Голос стал ровнее. — Она знает правила. — Негласное соглашение? — Примерно. Мы вместе, пока никому не нужно ничего лишнего. — Хм. — Джек кивнул, но не выглядел удовлетворённым. — А ты уверена, что ей ничего лишнего не нужно? — Она не ребёнок. Сама понимает, на что подписалась. — А ты? — Что — я? — Понимаешь, на что подписалась? Лекса усмехнулась без радости. — Мне не на что подписываться, Коллинз. У меня давно нет свободных строк. Он тихо вздохнул, глядя на остатки тако. — Знаешь, иногда ты пугающе похожа на ту гранату, которую мы нашли в подвале в Бриджпорте. Вроде лежит спокойно, а тронь не так — и к чертям разнесет пол квартала. — Зато надёжно, — сказала она. — Я всегда взрываюсь в нужную сторону. — Пока повезло, — пробормотал он и допил кофе. — Ладно, хватит философии, — оборвала Лекса, выпрямляясь. — Завтра у нас снова бриф. Лучше скажи, как ты собираешься встать после этих трёх тако. — Легко. Я вообще, между прочим, атлет, — сказал он с пафосом. — Атлет по части поедания на скорость. — Это тоже спорт, — огрызнулся Джек и засмеялся. Лекса покачала головой, но уголки губ всё-таки дрогнули. Они вышли к машинам. Вечерний Чикаго шумел фарами и сиренами где-то вдали. Джек остановился рядом с её машиной, хлопнул дверцей своего внедорожника. — Ну что, сержант, на боковую? — спросил он. — У меня встреча, — коротко сказала Лекса, откидываясь на крышу своего «Челленджера». — Встреча, говоришь… — Джек прищурился. — Серьёзно? Неужели у Рипер тоже бывают свидания? Лекса на секунду замерла. Не ответила сразу, только посмотрела на него так, что воздух между ними будто сжался. — Ну ладно, ладно, молчу. Но если там окажется парамедик — проверь заодно, правда ли они лучше всех разбираются в анатомии. — Коллинз, заткнись, — отрезала она, но уголки губ всё-таки дёрнулись. — Всё, всё. — Он поднял руки, как знак капитуляции. — Вечер только начался, — бросила она, садясь в машину. Джек высунул голову из окна и посмотрел в сторону Лексы. — Эй, Грейвс. — Что? — Она хорошая, — сказал он просто. — Только не сделай ей больно, ладно? Лекса не ответила. Сделала вид, что не слышит — достала сигарету, щёлкнула зажигалкой, будто именно это её спасёт от любых разговоров. Огонёк вспыхнул в темноте, на секунду отражаясь в зеркале заднего вида — как будто она сама пыталась убедить себя, что ещё может не обжечься.

***

Они устроились в комнате отдыха: чайник, диван с вмятинами, шкафчики, забытые сахарные пакетики. Эрика налила чай, подала кружку. Лекса взяла её и улыбнулась уголком губ. — Горячее, — предупредила Эрика. — Я привыкла к горячему, — отрезала Лекса. — Ты вообще ко всему привыкла. Это не всегда плюс, — заметила Эрика. Они немного помолчали, слушая, как снаружи хлопают двери машин. Потом Эрика спросила: — Ты вообще когда-нибудь думала уйти? Всё бросить? — Каждый раз, когда сажусь писать отчёт, — усмехнулась Лекса. — Но потом понимаю: бумага не прикроет спину. — А люди? — Люди прикрывают. Иногда это ты. Она не ждала реакции, но Эрика коротко коснулась её плеча, и в этом было больше, чем в словах. — У меня есть около часа, — сказала Эрика. — Поехали прокатимся. Набережная рядом, дождь почти стих. — Поехали, — согласилась Лекса. Они вышли. Под навесом дождь падал крупными редкими каплями. Эрика перекинулась парой слов с коллегой, тот махнул рукой: «Свободна». Сели в машину. Эрика положила на панель бумажный пакет с чем-то пахнущим корицей. Стряхнула капли с куртки, подтянула ремень и повернулась к Лексе: — Ну? Как день? Как суд? — Как обычно, — пожала плечами Лекса. — Много бумаги, мало смысла. Но, — уголок губ дёрнулся, — адвокату пришлось скучать. — Значит, всё прошло ровно, — кивнула Эрика. Она смотрела на неё так, будто проверяла не слова, а дыхание. — Ты выглядишь усталой. — Это Чикаго. Здесь усталость входит в состав униформы. Эрика достала из пакета стакан. — Чай. С мёдом. — Спасибо, — сказала Лекса, принимая стакан. Глоток обжёг язык, но это было приятно. Они тронулись. Машина шла по вечернему городу: мокрый асфальт блестел под фонарями, люди спешили к метро, такси мелькали жёлтыми пятнами. Дождь то усиливался, то почти сходил на нет. — Ты когда-нибудь думаешь о том, — сказала Эрика, глядя в боковое стекло, — что весь этот шум не исчезает, когда мы замолкаем? — Думаю. Но я научилась выключать его, когда нужно. — Сегодня выключишь? Лекса посмотрела на неё коротко, но прямо: — Сегодня — да. Они ехали молча ещё несколько кварталов. Только шум дождя по крыше, фары встречных машин и редкий сигнал клаксонов. У реки город становился другим — бетон, редкие фонари, полоска воды в тумане. Лекса выключила двигатель. Машина стояла под самым краем набережной, где бетон уходит вниз, а запах воды становится густым. Стекло запотевало медленно, печка шуршала ровно. За окном — только редкие огни вдоль воды и звук капель по крыше. Внутри стало тише, будто машина сама закрыла дверь от всего остального города. — Хочешь тишины? — спросила Эрика. — Хочу без зрителей, — поправила Лекса, уголок губ дёрнулся. — Пусть хоть сегодня всё будет только наше. Эрика усмехнулась: — Думаешь, кто-то рискнёт подсматривать? — Кто рискнёт, — хрипло ответила Лекса, — тот быстро разучится видеть. Они переглянулись — и обе знали, что это не угроза, а способ снять напряжение. Эрика чуть наклонилась ближе: — Так что, мы правда приехали сюда только ради чая? — Конечно, — усмехнулась Лекса. — Я же всегда выбираю самые романтичные места: пустая парковка, дождь, запах мокрого бетона. Атмосфера идеальная. Эрика рассмеялась коротко, но дыхание у неё уже сбивалось. Она коснулась её бедра: — Тогда давай сразу признаем: чай — это прикрытие. — Прикрытие слабое, — тихо сказала Лекса. — И ты первая его сдаёшь. Эрика рассмеялась коротко, и в её смехе уже дрогнуло ожидание. Она коснулась пальцами её бедра: — Скажешь потом, что это я тебя заманила. — А разве нет? — хрипло ответила Лекса. — Только вот ты сама отлично знаешь, чем всё кончится. Эрика прикусила губу, глаза блеснули. — Угрожаешь? — Кстати, — Лекса улыбнулась уголком рта, двигаясь ещё ближе. — Ты приехала со мной на пустую парковку под дождём. Ни одна из нас не думала о чае, — сказала она и накрыла губы Эрики поцелуем. Не мягким, а сразу жадным, с хрипотцой в горле, которая всегда выдаёт, чего она хочет на самом деле. Её пальцы — грубые, натруженные, знакомые с металлом и холодом оружия — скользнули к молнии на форменных штанах Эрики. Металл щёлкнул, и звук прозвучал громче, чем дождь. — Скажи, если передумала, — пробормотала Лекса у её губ. — Передумать? — Эрика усмехнулась, дыхание уже сбилось. — А ты часто так вежлива перед тем, как… Она не дала времени на ответ: ладонь скользнула под пояс и наткнулась на горячую влажность ткани. Эрика втянула воздух резко, почти со всхлипом, бёдра дёрнулись вперёд. Лекса медленно провела подушечками пальцев по ткани, почувствовала, как она мгновенно пропиталась влагой, и сдвинула её в сторону. — Жди, — прошептала она, но пальцы уже входили внутрь — осторожно, проверяя дыхание и отклик. Тело Эрики отозвалось сразу: судорожный толчок бёдер, короткий стон, сдавленный так, будто его старались удержать внутри. Лекса поймала этот ритм и стала углублять движения. Её собственные бёдра невольно шли в такт, будто всё тело работало вместе с рукой. Эрика откинула голову на подголовник. Шея вытянулась, жилка под кожей билась быстро. Лекса прижалась губами, провела языком, оставила влажный след и прикусила кожу, скользнула ниже, зубами потянула край майки, открыла грудь. Сосок сразу затвердел, и Лекса сомкнула на нём губы, одновременно ускоряя движения рукой. — Лекс… пожалуйста… — выдохнула Эрика прерывисто, пальцы вплелись в волосы Лексы и удерживали её у груди. В салоне стало слышно всё: скрип ткани на сиденье, короткие удары дыхания, звук влажных движений пальцев. Лекса чувствовала, как мышцы внутри сжимались вокруг неё, как учащался пульс под кожей. Она добавила третий палец и вошла глубже. Угол сменился, и Эрика резко вскрикнула от нахлынувшего ощущения, которое ударило в самую глубину. Эрика выгнулась, грудь поднялась высоко, ногти впились в плечо Лексы, оставляя полосы. Стон вырвался громче, чем она хотела. — Тише, — хрипнула Лекса, но сама дышала рвано, в такт своим движениям. Тело Эрики напряглось. Лекса чувствовала, как внизу живота уже нарастала тяжёлая пульсация. Она прижала лоб к животу Эрики, ощущая, как тот поднимался рывками, и продолжала работать пальцами — точно, ритмично, без сбоев. Эрика издала звук, похожий на сдавленное рыдание — глухой, сорванный из самой глубины. Всё тело её затряслось в короткой судороге. Она обвила рукой спину Лексы и прижала её к себе. Мышцы внутри сжались, дыхание прервалось. Лекса не останавливалась, пока волны не начали сходить. Спазмы отпускали медленно, рывками, и только когда тело Эрики обмякло, тяжёлое, расслабленное, она медленно вынула руку. Влага блеснула на коже. Не отрывая взгляда от затуманенных глаз Эрики, Лекса поднесла ладонь ко рту. Она облизала пальцы, медленно, не сводя с Эрики тёмного, тяжёлого взгляда, будто пробуя на вкус её потерю контроля. Эрика смотрела заворожённо, её грудная клетка тяжело вздымалась. На её шее и груди краснели свежие следы от зубов. Облизав руку, Лекса наклонилась к Эрике. Она не целовала её сразу. Сначала она провела влажным, тёплым языком от ключицы к подбородку, оставляя блестящую дорожку, чувствуя под собой вздрагивание. Она ловила вкус её кожи — шампунь, дождь и теперь ещё она сама. Их губы встретились в глубоком, влажном, открытом поцелуе. Лекса впустила в рот Эрики вкус их обеих — тот самый, что только что был на её руке. — Чёрт, — хрипло выдохнула Эрика, и это было похоже на стон, на молитву и на смех одновременно. Её пальцы дрожали, когда она провела ими по затылку Лексы. Секунду они молчали. В салоне слышался только их сбившийся ритм дыхания. Запотевшие стёкла дрожали от капель дождя снаружи. Лекса подняла голову. Эрика лежала на спинке сиденья, глаза влажные, губы приоткрытые. Лекса потянулась, накрыла её губы поцелуем. Эрика усмехнулась слабо, без сил, и кивнула. Несколько секунд она лежала, переводя дыхание. Грудь поднималась резко, с задержками, волосы липли ко лбу от пота. Лекса смотрела на нее, и в ее взгляде уже не было привычной насмешки — только тяжелое напряжение, которое искало выход. Эрика провела тыльной стороной ладони по губам, будто стирала собственный стон, и вдруг, почти рывком, села. Она одной рукой упёрлась в спинку сиденья, другой перехватила Лексу за ворот и потянула к себе в поцелуй — влажный, грубый, без пауз. — Твоя очередь, — прошептала она, скользнув пальцами вниз по груди Лексы, задержавшись на животе. Лекса коротко выдохнула и, не отрывая взгляда, отодвинула водительское сиденье назад — рычаг щёлкнул, металл скрипнул. Пространства стало чуть больше, ровно настолько, чтобы не задеть руль. Эрика, не теряя равновесия, коленом встала на край сиденья между Лексой и дверью, подтянулась ближе — их тела соприкоснулись полностью. Машина тихо скрипнула от сместившегося веса. В тесной кабине пахло кожей, потом и чем-то тёплым, электрическим — воздух между ними будто гудел. Лекса откинулась на спинку. Её руки легли на бёдра Эрики, но та перехватила их, прижала к сиденью. — У тебя, чёрт возьми, неудобная машина, — выдохнула Эрика, усмехаясь. — В прошлый раз я задницей нажала на клаксон — думала, нас сейчас арестуют за непристойное поведение. Лекса тихо рассмеялась. — Меня моя машина устраивает, — сказала она почти шёпотом. — Так что, Блейк, если не хочешь повторения — лучше замолчи и приступай к делу. Эрика хрипло выдохнула, но послушалась. Пальцы уже расстёгивали ремень, молния на джинсах пошла вниз. Холодный воздух ударил в разогретую кожу, и Лекса резко втянула воздух сквозь зубы. — Расслабься, — прошептала Эрика, наклонившись к самому уху, и горячее дыхание обожгло кожу. Её ладонь скользнула внутрь. Ткань белья влажная, горячая. Эрика провела по ней медленно, с нажимом, и Лекса не удержалась, тихо застонала. — Так, — коротко сказала Эрика, будто отмечала нужную точку. Она сдвинула ткань, вошла осторожно, но уверенно. Лекса выгнулась, затылок ударился о подголовник, дыхание сорвалось. — Дыши, — приказала Эрика, и сама задавала ритм — медленный, но глубокий. Звуки в салоне стали громче. На стекле проступали новые круги от тепла, капли дождя снаружи растекались по ним. Лекса закрыла глаза. Её собственное дыхание стало неровным, коротким. Пальцы Эрики скользили без спешки. Лекса дёрнулась, выдох сорвался на хрип. Эрика наклонилась ниже, уткнулась губами в её шею, оставила влажный поцелуй, прикусила кожу. Лекса сжала её спину, но не чтобы оттолкнуть — удержать. — Не торопись, — выдохнула Лекса, но её тело кричало об обратном, бёдра двигались в унисон с рукой Эрики, подчиняя её руку своему внутреннему ритму. — Я и не тороплюсь, — ответила Эрика, и пальцы вошли глубже. Движения стали ритмичнее. Тепло разливалось внутри, мышцы Лексы напряглись. Она зажмурилась, пытаясь не стонать громко, но звук всё равно прорвался — низкий, глухой. Эрика поймала этот звук. Её ладонь работала чётко, пальцы внутри сжимались, как будто знала каждую реакцию Лексы заранее. Другой рукой она держала её за плечо, прижимая к сиденью. Лекса вцепилась пальцами в край сиденья, ногти скребли по коже обивки. Её бёдра сами пошли навстречу, подстраиваясь под ритм. Горло сдавило короткими рывками дыхания. Эрика почувствовала, как мышцы внутри начали сокращаться вокруг её пальцев, вошла глубже, движения стали резче. — Эрика… — хрипло сорвалось у Лексы. — Тш-ш, — отрезала та и поцеловала её в шею, чтобы заглушить крик. Лекса дрожала всем телом. Судорога шла волной от живота до кончиков пальцев, дыхание сбилось окончательно. Она выгнулась, плечи врезались в спинку сиденья, бёдра дёрнулись вперёд, зажимая руку Эрики внутри с такой силой, что та едва не вскрикнула от неожиданности, и Эрика держала этот ритм до конца, пока всё не сорвалось. Стон Лексы был коротким, но громким, сорвался с надрывом. Она вцепилась в плечо Эрики, оставляя следы. Её тело выгибалось и снова падало, пока наконец не обмякло, тяжёлое, почти безвольное. Эрика медленно вынула руку, блеснувшую в тусклом свете. Лекса лежала, запрокинув голову. Капли пота стекали по шее. Эрика опустилась к её губам, поцеловала глубоко, чувствуя вкус её дыхания. Лекса ответила, хоть сил едва хватало. — Ну? — спросила Эрика, прикусив её губу. Лекса усмехнулась хрипло, переводя дыхание: — Устраивает. Они остались в этой позе — лбом к лбу, горячая кожа к коже. Ладони скользнули, нашли нейтральные места: затылок, лопатка. В тесном салоне теперь пахло только ими: тёплой кожей, влажной хлопковой тканью, шампунем, немного — металлом от ремня и молний. Воздух понемногу становился прохладнее, стекло дышало белёсой пеленой. Эрика вернулась на пассажирское сиденье, устроилась удобнее — одна нога на коврике, другая подогнута. Лекса, ещё тяжёлая, перевела дыхание, губы слегка дрожали от остаточной пульсации. Она потянулась, подтянула куртку с подголовника и накинула Эрике на плечи — машинально, как после тренировки кидаешь полотенце. — Иди сюда, — выдохнула она и притянула Эрику ближе. Поцелуй вышел спокойнее — без жадности, но глубоко. Эрика отозвалась, на секунду прикусила нижнюю губу. — Дай руку, — попросила Лекса. Эрика положила ладонь. Пульс у Лексы всё ещё был частым, но уже не бился в горле — ровнее, глубже. — Вот, — сказала она, — сейчас так. — Запомнила, — отозвалась Эрика. Они привели себя в порядок почти без слов. Металл застёжек щёлкал коротко, ткань шуршала. Пальцы время от времени не слушались. Лекса стянула резинку с волос, провела ладонью по затылку, снова собрала хвост. Эрика поправила майку, протёрла большим пальцем влажный след у Лексы на шее — не стирая, а как будто отмечая. Снаружи река начала тянуть лёгкий туман к воде. Лампы на набережной давали рассеянный свет, и в нём салон казался ещё теснее, но уютнее. В зеркале заднего вида блеснули глаза Лексы — зрачки широкие — и вдали, через стекло — крошечный зелёный огонёк маяка, вспыхивающий через одинаковые промежутки. Эта крохотная точка ловила взгляд так же уверенно, как ладонь Эрики ловила её дыхание. — Ну что, сержант, — тихо спросила Эрика, — слышишь себя? — Слышу, — сказала Лекса. Голос всё ещё хрипел, но был уверенным. — И тебя тоже. Пара секунд — тишина. Только печка шуршит, и плещется вода снаружи. Лекса провела большим пальцем по костяшкам Эрики — тем, что недавно лежали у неё на груди. На костяшках — красноватые полосы от ткани. Она наклонилась и коротко коснулась их губами. Это был не жест благодарности и не извинение — простой рабочий знак «приняла». В этот момент у Эрики на поясе коротко пискнул пейджер. Она посмотрела на экран, вздохнула и вернула его на место. — Пора, — сказала она. — У меня через пятнадцать минут снова выезд. Лекса кивнула, завела двигатель. — Довезу тебя, — прозвучало без лишних вопросов, просто факт. Они выехали с набережной. Дождь снова усилился, дворники шли ровно, будто подгоняли ритм их молчанию. У ворот базы Лекса остановилась. Свет фонаря падал на мокрый асфальт, делая его похожим на раскатанное зеркало. — Завтра в девять у тебя бриф? — уточнила Эрика, расстёгивая ремень. — Угу, — кивнула Лекса. — А у тебя? — Смена с восьми. Если не сорвут, вечером могу быть свободна. — Посмотрим, — коротко сказала Лекса, но уголок её губ дёрнулся. Эрика наклонилась ближе, коснулась её губ лёгким, почти будничным поцелуем. — Береги себя, сержант. — Ты тоже, — ответила Лекса. Эрика выскользнула из машины, подтянула капюшон и быстро нырнула под навес. Лекса ещё секунду смотрела, как её фигура исчезает в жёлтом свете. Потом переключила передачу, и машина мягко ушла в дождь.