Crossfire

Белый свет обманывает. Он кажется чистым, но на деле вымывает краски, лишает вещи оттенков, превращает их в безликие контуры. Когда Кларк открыла глаза, потолок палаты был именно таким: обесцвеченным, плоским. В уши сразу вошёл чужой ритм: капельница. Противное пищание аппаратов. Первое движение было ошибкой. Голова отозвалась болью — вязкой, тугой, словно весь мозг затянули в жгут. Нечестная острая боль — острая хотя бы говорит «здесь, сейчас». Эта была тупой и бесформенной, разрасталась в виске глухим колоколом и расползалась по шее. Она попробовала согнуть левую руку — бинт заскрипел на запястье, катетер дёрнул кожу. Глубокий вдох отдался в ушах треском, как если бы внутри черепа кто-то смял бумагу. Мысли вернулись не сразу. Сначала картинки. Белая пачка. Пушок у виска, золотящийся в свете рампы. Сухой хлопок, который не хлопок. Падение. Чужое тело ударяет в плечо. Запах полировки, пыли, потом — пороха. И Лиззи. Где Лиззи? Мысль прорезала туман, как холодная линейка света, и тут же ударила изнутри. Кларк попыталась приподняться, опираясь на правый локоть, но тело ответило болью и тягучей слабостью. — Лежи, — сказал голос справа. — Кларк, прошу. Это я. У тебя сотрясение. Тебе нельзя двигаться. — Где моя дочь? — Голос сорвался на чужую интонацию: резкий, хриплый, как будто прошёл через наждачную бумагу. Над ней появилось лицо в маске и знакомые до боли глаза. Эндрю. Он снял маску одной рукой, коснулся её запястья так, чтобы не задеть катетер. — Твоё состояние стабильное, — сказал он. — Давление в норме. Потеря крови минимальная. Голову не поднимай. — Где. Моя. Дочь. Эндрю сжал губы. Секунда тянулась, как натянутая проволока. В ней она успела услышать по коридору скрип каталки, короткий писк монитора в соседней палате, даже своё собственное дыхание, неровное, как у человека, который бежал, но вынужден стоять. — Где она?! — Информацией по заложникам распоряжается полиция, — произнёс он наконец, переламывая голос на профессиональную безличность. — Они работают. Но я здесь. С тобой. Заложники. Слово вошло, как игла в вену. Пока оно не прозвучало, у неё была возможность отрицать. Можно было думать: эвакуированные, соседняя палата, фойе, «сейчас приведём вашу девочку». Но «заложники» — это уже другой язык. Язык, в котором у вещей другие имена. Кларк закрыла глаза. Темнота под веками взорвалась образами: сцена, руки на локтях, резкий толчок, белая пачка рядом, взгляд девочки в сторону кулис. Улыбка — крошечная, как пятачок света на воде. И мгновенная пустота. — Я хочу список, — сказала она сквозь зубы. — Всех вывезенных. Всех, кто в больнице. Фамилии. — Кларк, — тихо сказал Эндрю, — сейчас ты пациент. Слово ударило сильнее, чем боль в виске. Пациент — объект, тело на койке, цифры на мониторе. А она — не цифры и не койка. Она — мать. Кларк резко дёрнула руку, сорвала датчик. Аппарат пискнул в возмущении. Эндрю инстинктивно отступил, потом снова подошёл и ладонью прижал край простыни, чтобы датчик не цеплялся. — Я хочу знать, — повторила она. Голос всё ещё хрипел, но в нём появилась привычная сталь. Та самая, которой хватало, чтобы останавливать длинные коридоры с портретами. Дверь в коридоре хлопнула. В проём просунулась голова женщины в строгом костюме, за её плечом — вспышки камер. — Сенатор Гриффин! — Голос звенел от жадности. — Подтвердите, что похищение вашей дочери связано с… Дверь толкнули обратно — медсестра, ловко и без злости. Но слова уже остались внутри. «Связано с…» — с чем? С тем комитетом? С последним пакетом поправок? С письмом, которое она подписала вчера, будто это был ещё один бумажный берег? Пальцы Кларк сжали простыню до боли. Ты же сама отказалась от охраны. Внутренний голос прозвучал отчётливо, как кто-то, кто сидит на стуле у окна и читает вслух. Она вспомнила: месяц назад — рекомендации службы безопасности, настойчивые «просьбы» отчеканить охрану при всех публичных выходах. Её отказ от сопровождения. Тогда это казалось решением о свободе. Сейчас — приговором. В голове всплыли слова, чужие, но знакомые, ровные, как пульс: «Не двигайтесь. Дышите. Мы с вами». Голос холодный, но удерживающий. На секунду всё замерло, как будто тело вспомнило, что значит слушаться. Потом эта память сгорела в новом всплеске ярости. Дверь открылась снова. На этот раз — офицер в форме, невысокий, с блокнотом в руках. Лицо каменное, но у камня тоже есть микротрещины под глазами. — Сенатор, — кивнул он. — Мы делаем всё возможное. — Где она? — Не спросила, прижала вопрос, как пистолет к груди. — Проверяем записи с камер. Подняли наружное видеонаблюдение. Отрабатываем дворы, переулки, въезды. — «Проверяем», «отрабатываем», — Кларк почти рассмеялась. — Это звучит так, будто она потерялась в торговом центре. Он промолчал. Сделал пометку в блокноте не там, где пишут, а там, где рисуют квадрат, чтобы не смотреть в глаза. — Сколько детей вывели? — спросила она, удерживая голос в рамках. — Большинство эвакуированы, — он подчеркнул «большинство», как если бы это слово могло быть подушкой. — Есть раненые. Есть погибшие. — И есть похищенные, — сказала она. — Вы ведь не хотите произносить это слово? Я произнесу за вас. Офицер отвёл взгляд на приборы. Потом вернул его — пустой, как у людей, которые привыкли приносить нехорошие новости и знать, что это их работа. Внутри у неё всё кипело, но это кипение было дисциплинированным. Наученным годами «вы держите лицо». Она снова попыталась сесть. Эндрю перехватил её за плечо, осторожно, но твёрдо. — Тебе нельзя! — Мне нельзя ждать! — Сорвалась она. Голос ударил, как ладонь о стол. Оба отступили на полшага — так отступают в кабинете, когда понимают, что спор проигран не аргументами, а силой интонации. Офицер вздохнул. — Сегодня вечером будет пресс-подход, — сказал он. — Полиция выступит первой. Потом вы. — Я не буду читать ваши бумажки, — сказала Кларк. — Я не буду говорить «мы благодарим» и «мы просим сохранять спокойствие». Я не буду разговаривать с собственным городом голосом автоответчика. — Это не «наши бумажки», — спокойно ответил он. — Это часть игры. Часть правил. Игра. Слово вошло, как заноза. — Вы меня извините, — вставил Эндрю тихо, но твёрдо. — Сейчас ей нужен покой. Хотя бы пять минут. — Мне нужна дочь, — отрезала Кларк, не глядя на него. Эндрю опустил плечи, не сдаваясь, а признавая границы, и остался у изголовья, держась за край кровати, будто от этой точки мог хоть чем-то помочь. Кларк отвернулась к окну. За стеклом, на площадке, уже толпились журналисты. Штативы, длинные раздвижные микрофоны, белые плащи поверх пиджаков, чёрные кофры. Вспышки били даже через стекло. Она закрыла глаза. Внутри всё гудело, но сквозь этот шум пробивалась мысль, отчётливая, как приговор: «Ты не будешь играть. Ты будешь говорить». Кларк разжала пальцы, впившиеся в простыню, и медленно, превозмогая боль и слабость, выпрямила спину. Та осанка возвращалась к ней — не как поза, а как доспехи.

***

Дальше время стало липким, как сироп. Врач возвращался, проверял реакцию: «следите пальцем», «сколько вам лет?», «дата». Она отвечала автоматически. Несколько раз медсестра меняла пакет на стойке капельницы — прозрачность жидкости была одинаковой, будто внутри ходило одно и то же, просто в другой упаковке. Эндрю заходил каждые полчаса — без халата, в однотонной футболке под серым худи. У него под глазами легли резкие тени, и от его спокойствия осталась только привычка говорить ровно. Он почти не задавал вопросов: проверял пульс, смотрел зрачки, ставил стакан воды на прикроватный столик и стоял рядом молча. Иногда просто держал руку на металлическом бортике кровати, будто этим удерживал её на месте. Когда Кларк закрывала глаза, слышала, как он выдыхает неравномерно, — дыхание человека, который старается не показать, что боится. Позже вошла Джулия. У неё всегда получалось держать лицо — профессиональная маска «функции». Сегодня маска треснула: на щеке осталась влажная полоска, как след от плохо высохшей туши, хотя туши не было. — Я принесла, — сказала она коротко. Пакет аккуратный, с тканевыми ручками. — Блузка. Жакет. Брюки. Балетки. И… — она замялась, — ленты. — Какие ленты? — не сразу поняла Кларк. — Те, запасные, — сказала Джулия. — Из ящика в прихожей. Ты говорила «на удачу». Я подумала… Она не договорила. Не потому, что боялась произнести «удача». Потому что боялась сделать больнее. Кларк взяла пакет. Ленты лежали сверху — белые, две аккуратные косички из атласной ткани, перевязанные ещё одной. Они пахли домом — крахмалом и чем-то сладким, давно пролитым на столешницу. — Спасибо, — сказала Кларк. Голос прозвучал чужим, но благодарность была реальной. Эндрю, стоявший у двери, тихо добавил: — Джулия, спасибо, что принесла. Он говорил усталым голосом врача, но глаза выдавали другое — тревогу, смешанную с бессилием. — Кларк, — Джулия опустила взгляд, — к вечеру у входа будет пресс-конференция. Юристы предлагают ничего не говорить, пока полиция… — Она оборвала себя. — Но я знаю, что ты скажешь. И заранее, я… мы с вами. Кларк кивнула. «Мы с вами» — простые слова. Сегодня они значили многое. От женщины в чёрной форме у сцены она уже слышала их вчера. Голос, который говорили мышцы: «Дышите. Мы с вами». Она не запомнила лицо — только тон. Тон был якорем. — Ещё, — добавила Джулия осторожно, — постарайся хотя бы частично придерживаться рекомендованной формулировки. Если уж ты хочешь сорваться, сорвись после двух благодарностей. Кларк усмехнулась без улыбки. — Это звучит как план, — сказала она. Джулия поставила пакет на стул, придвинула к кровати бутылку воды. — Я буду в коридоре, — сказала она. Эндрю наклонился чуть ближе, будто хотел что-то сказать, но передумал. В итоге только тихо произнёс: — Ты в этом не одна, ладно? — и отступил к двери. Джулия поставила пакет на стул, придвинула к кровати бутылку воды. — Мы будем в коридоре, — сказала она и вышла из палаты вместе с Эндрю. Когда дверь закрылась, палата снова наполнилась белым светом. Белый — шумный цвет. Он заполняет пространство, как вода, и только профессиональные приборы умеют в нём не тонуть. Кларк села осторожно. Ей казалось, что каждая мышца в теле стала отдельным человеком с собственным характером и правом голоса. Левое плечо «было против», шея «согласна при медленном движении», голова «недовольна, но терпит при условии, что вы перестанете думать». Она сунула руку в пакет, нашла блузку — прохладная ткань облизала пальцы. Нашла балетки — мягкие, без каблука. Впервые за долгое время она хотела не казаться выше. Ей было достаточно стоять ровно. Ванная была крошечной. Зеркало слишком правдивым. На виске синяк расползался, как разводы чернил, на бледной, как бумага, коже. Волосы прилизаны к виску, клейкая дорожка крови уже превратилась в розовую полосу. Медсестра оставила на полочке влажные салфетки — пахнут спиртом. Кларк провела по коже, сдерживая гримасу. Спирт обманчив: обещает чистоту, приносит жжение. Вода из-под крана ударила слишком бодро, она убавила напор, приложила к виску намоченную марлю. Кларк сняла больничную сорочку, ткань шуршала, как бумага, которую рвут осторожно, но всё равно рвут. Быстро приняла душ, высушила волосы. Надела блузку. Жакет лёг на плечи и добавил жёсткость — не защиту, форму. Брюки с привычной посадкой. В балетки нога благодарно проскользнула внутрь. Волосы собраны в низкий пучок. Никакой помады. Только убрать бледность тональным кремом на два удара спонжа, чтобы не выглядеть призраком на камеру. На секунду она задержала взгляд на лентах — белых, новых. Эти не из театра. Эти из дома. «На удачу» — смешная привычка, которая заводит по утрам механизм «мы готовы». Она сунула ленты в карман жакета. Не как ритуал — как предмет. Ритуалы хороши в кабинетах. Предметы — в настоящей жизни. Вернувшись к кровати, она услышала телевизор в соседней палате — кто-то включил новости громче необходимого. «…В рамках продолжающегося расследования стрельбы в городском театре «Арка» установлено, что, согласно предварительным данным, на месте происходившего действовали несколько вооружённых захватчиков…» Дикторский голос привычно гладкий. «…Среди пострадавших — дети. Один из источников в полиции сообщил, что двое несовершеннолетних были уведены со сцены…» Глухой шум в ушах сделался громче. Она закрыла дверь в ванную, чтобы отрезать звук. Но звук умеет проходить через стены лучше, чем люди. Телефон на тумбочке вибрировал — коротко, настойчиво. Сообщения складывались колонкой. «ДЕРЖИТЕСЬ». «МЫ С ВАМИ». «ЕСЛИ НУЖНА ПОМОЩЬ». В списке имён — знакомые, важные, те, кто звонит, когда им нужно, чтобы ты проголосовала «за» или «против», и те, кто звонит, когда им нужно быть рядом. Сообщения и пропущенные звонки от матери. Она пролистала, не отвечая. Офицер вернулся ближе к трём. Тот же блокнот, но больше линий на лбу. — Извините, сенатор, — сказал он. — Нужно уточнить пару деталей, чтобы нам не приходилось вас дёргать позднее. Где вы сидели… нет, не номер ряда, приблизительно: левый, правый сектор. Вы заметили… — Он не закончил. — Любые мелочи. Она рассказала. Про двоих у входа, про третьего ближе к сцене. Про то, как один двигался. Про то, как второй держал позицию у двери — это словосочетание ей понравилось своей правильностью, как будто у правильности можно быть адвокатом. Про белую пачку на сцене и чёрную туфлю педагога. Про то, как «кто-то рядом сказал «ложись» молодым голосом». Она говорила просто, без эмоций. Не потому, что их не было. Потому что эмоции — это кислород, а кислород надо экономить. — Спасибо, — сказал офицер. — Этого достаточно. Сегодня вас заберут к нам для дачи показаний официально. После пресс-конференции. Мы постараемся… — Он оборвал себя, неопределённо махнул блокнотом, как будто это был жезл, которым можно раздвигать людскую боль. — Постарайтесь, — сказала она. — А я постараюсь не сорваться на кого-нибудь, кто не виноват. Он кивнул — на секунду по-человечески. И ушёл.

***

После трёх стало многолюднее. К дверям палаты начали прирастать люди. Советница из соседнего округа: «Я просто хотела поддержать вас». Пиарщик из мэрии: «Нужно иметь общую линию». Фотограф городской службы: «Кадр для хроники», и на всякий случай спрашивает: «Можно ли снять со спины?» Медсестра стала похожа на швейцара: «Нет, нельзя. У неё покой». Покой — смешное слово в палате, где шумит телевизор через стену, и капельница играет в метроном. Джулия вернулась с блокнотом и тонкой ручкой. — Давай, — сказала она, не спрашивая, — просто подготовим варианты. Три фразы, которые ты скажешь перед тем, как скажешь то, что хочешь. И — две фразы после. Чтобы они не смонтировали тебя как «кричащую женщину». — Я и есть кричащая женщина, — сказала Кларк. — Сегодня. И до момента, как не найдут мою дочь. — Ты — сенатор, — спокойно парировала Джулия. — А для них сенатор всегда важнее. Если ты в начале скажешь «я благодарна врачам и полиции», уменьшишь кровь в их сюжете на десять процентов. — На десять процентов мир станет лучше, — сухо отозвалась Кларк. — Записывай. «Я благодарна врачам и полиции». И «мы будем сотрудничать». И «мы просим не мешать работе следствия». А потом я скажу: «Она — ребёнок. Она должна быть дома». — Скажешь, — кивнула Джулия. — И добавишь: «Если это попытка давления на меня как на политика — это не сработает». Только так, чтобы это прозвучало не как вызов, а как факт. — Они всё равно услышат вызов, — сказала Кларк. — Люди слышат то, что им удобнее. — Тогда пусть услышат, что ты не жертва, — сказала Джулия. — Не только. И на этом разговор закончился, потому что в коридоре вспыхнул спор. Чей-то голос требовал пройти: «Сенатор обязана ответить!», медсестра отвечала: «Это больница, а не студия». Появилась больничная охрана — двое, у каждого на лице выражение «мы делаем свою работу не для рейтинга». Их присутствие вдруг вернуло в палату ощущение стены. Кларк поднялась, опираясь на край кровати. Голова стала тяжелее; мир чуть накренился, но остался на месте. Она взяла с кресла жакет, надела. Ленты в кармане будто тяжело изменили баланс. «На удачу». Смешно. Её вывели в коридор через вспомогательную дверь, чтобы не проходить мимо плотной грозди камер у лифтов. Технический коридор пах краской и мокрым картоном. На стене висел лист «Пожарная эвакуация», на нём зелёные стрелки вели к квадрату «вы здесь» — как будто кто-то сомневался. Вот эта точка — «вы здесь». Не там, где надо. Но здесь. Под дверью в соседнюю палату сидел мужчина, седой, с руками, сцепленными в замок. Он не смотрел ни на кого. Смотрел в пол, и на лице у него была детская неподвижность. Рядом лежал розовый рюкзачок с блёстками — маленький, на котором блёстки уже осыпались. Рюкзачок был аккуратно застёгнут. Застёгнутые вещи всегда смотрятся чуть трагичнее не застёгнутых. Из-за поворота донёсся голос ребёнка — «мама?» — тихий, осторожный, не Лиззи. И другой голос ответил — «иди сюда». Эти два слова встретились в воздухе и стали узелком. Узелок был крепким. Она почувствовала, как этот узелок врезается ей под рёбра. — Кларк, — позвала Джулия почти шёпотом. — Сюда. Комната, куда их завели, оказалась маленькой переговорной. Стол, четыре стула, пластиковый стаканчик с ручками, донесёнными из какого-то соседнего кабинета, где считали таблетки. На столе уже лежала бумага, на ней кто-то заранее напечатал шапку: «Заявление». Забота, чтобы облегчить работу телевизионщикам. — Через сорок минут, — сказала Джулия, глядя на телефон, — полиция выйдет на брифинг. Ещё через десять — ты. Эндрю будет рядом. У нас есть час, чтобы ты не потеряла сознание и не убила кого-нибудь взглядом. — Непростой план, — сказала Кларк. — Но выполнимый. Она опустилась на стул. Стул скрипнул. Она положила ладонь на стол и увидела, как дрожат пальцы. Это была не эмоция. Это было тело, которое наконец решило сообщить: «Я устало». Она сжала руку в кулак. Дрожь отступила. — Если ты упадёшь, — сказала Джулия без улыбки, — они снимут это крупным планом. И будут крутить без остановки. «Сенатор падает». Эти три слова накроют всё, что вы скажете до и после. — Я не упаду, — сказала Кларк. — Тогда хотя бы сядь, — сказала Джулия. — И скажи это сидя. — Сидя голос звучит слабее, — возразила Кларк. — А слабость они любят ещё больше, чем падение. — Сидя звучит как «я жива, но мне больно», — сказала Джулия. — Это по-человечески. По-человечески. Смешное слово в системе координат, где «человечески» — это мишень. Кларк кивнула, но в голове уже строилась собственная координатная сетка. «Две благодарности», «сотрудничество», «не мешайте», пауза, и только потом — правда. Телефон на столе загудел: незнакомый номер. «Служба коммуникаций госпиталя». Женщина на том конце была профессионально вежлива: «Мы просим вас не выходить к прессе через главный холл». «Мы просим вас согласовать список журналистов». «Мы просим вас…» Слово «просим» звучало как «приказываем», но так мягче. — Я выйду через тот выход, где будет стоять камера, — сказала Кларк. — Потому что мне не нужно потом объяснять, что я пряталась. И я не собираюсь выбирать журналистов. Пусть это делает полиция. Или Бог. Женщина на том конце зависла на секунду. — Мы понимаем ваше состояние, — произнесла она наконец. Это «понимаем» прозвучало как «не понимаем, но обязаны сказать». Разговор закончился ничем. Разговоры часто заканчиваются ничем, чтобы можно было сказать, что они были. В коридоре снова стало шумно: кто-то пронёсся, хлопнула дверь, прозвенел металлический лоток. В переговорную заглянула та же медсестра, которая закрывала дверь перед репортёром. — Пульс, — сказала она, объяснения не требовались. — Пальчик, пожалуйста. Кларк подставила палец, защёлкнулась прищепка. Красный огонёк мигнул ровно. — Нормально, — сказала медсестра. — Только дышите, пожалуйста, не как моряк в шторм. — Как? — не поняла Кларк. — На четыре — вдох, на шесть — выдох, — сказала медсестра. — Нам всем это сейчас полезно. «На четыре — вдох, на шесть — выдох». Ритм, который можно положить, чтобы он не порвал голос. Она сделала один цикл, второй. На третьем сердце перестало бить в виске молотком и стало просто сердцем. Всплыл голос не медсестры, другой, уже пережитой. Женщина в чёрной форме в зале, рука на плечо, «не двигайтесь, дышите, мы с вами». Она попыталась вспомнить лицо — не получилось. Только рука. Удивительно спокойная рука среди шума. Эта рука сейчас казалась реальнее, чем собственная. — Спасибо, — сказала она медсестре. — Это вам спасибо, — отозвалась та. — Я тоже дышу вместе с вами. Медсестра ушла. Джулия снова посмотрела на часы. — Тридцать пять минут, — сказала она. — Ты готова? — Нет, — сказала Кларк. — Но это не входит в перечень допустимых состояний. Она поднялась. Голова приняла вертикаль без протеста, значит, договорились. Жакет сел плотнее. В кармане тихо шуршали ленты. Она положила ладонь на карман на секунду, как на грудь ребёнку, когда проверяешь, спит ли он. Пальцы ощутили гладкость ткани. «На удачу». Пусть будет смешно — сегодня всё годится, что не убивает. Джулия протянула ей листок — три строчки-«гвоздя», чтобы за них держаться взглядом, если камера решит превратить человека в стекло. «Спасибо врачам и полиции». «Мы сотрудничаем и просим не мешать». Пауза. «Она — ребёнок. Она должна быть дома». — Я не забуду, — сказала Кларк. — Я знаю, — ответила Джулия. В коридоре их уже ждала больничная охрана. Один показал жестом: «Через служебный». Кларк кивнула. Она шла и считала шаги. Не потому, что верила в числа. Потому что числа — это алфавит реальности. «Раз-два-три-четыре» — вдох. «Раз-два-три-четыре-пять-шесть» — выдох. На повороте к лестнице она остановилась. Там, у окна, стояла женщина — неряшливый хвост, дешёвая куртка, бумажный стаканчик с чем-то остывшим. Рядом с ней стоял маленький мальчик, он не смотрел ни на кого, смотрел в пол, и на лице у него была детская неподвижность. Женщина смотрела на улицу и шептала: «Пожалуйста». Не Богу, не кому-то конкретно. Воздуху. Кларк почти услышала свои собственные губы, произносящие то же самое. «Пожалуйста». Смешное слово для человека, который привык говорить «прошу вас» и «настаиваю». «Пожалуйста» — это когда нет рычагов. Она пошла дальше. У служебного выхода было темнее. Узкие окна давали свет как тонкие щели. Снизу, с площадки, поднимался гул — не крик, не шум, а то самое жужжание толпы, когда она в ожидании. На площадке уже стоял невысокий подиум для камер, полицейские натягивали ленту, на которой написано «Не проходить», и люди, у которых такие ленты всегда вызывают желание проходить. — Готовы? — спросил офицер, тот самый. — Нет, — сказала Кларк снова. — Но это неважно. — Тогда по моей команде, — сказал он. — Сначала наш спикер. Потом вы. Две минуты. Две минуты. В нормальной жизни две минуты — это как вдох-выдох. Сегодня — как прыжок без проверки верёвок. Кларк встала в тени дверного проёма и впервые за день позволила себе роскошь закрыть глаза не ради боли, а ради выбора. Она могла сейчас выйти и отработать «правильные слова». Могла, и город это принял бы как «Она умеет». Она могла выйти и сорваться, и город получил бы «правду». В обоих случаях она бы потеряла часть себя. Один кусок — профессиональный. Другой — человеческий. Она выбрала третье: сказать «правильные слова» и всё равно дать правду, но так, чтобы ни одна камера не смогла вырвать из неё только крик. Чтобы крик был упрятан не в звук, а в смысл. Она открыла глаза. Джулия стояла справа, тонкая прямая линия. Офицер слева. Между ними дверной проём, который выглядел как рамка. Рамки вещь коварная: они делают любую картину «событием». Сегодня события не нуждались в оформлении. Но рамка уже была. — Поехали, — сказал офицер. Крики снаружи были как прибой — они накатывали волной, откатывались. Полицейский спикер, высокий мужчина с ровной чёлкой и голосом, которым специально учат говорить «без нервов», уже поднимался на переносной подиум. Ему протянули микрофон с меховой насадкой от ветра — бесполезной в абсолютно неподвижном, густом воздухе. Свет прожекторов резал из полутёмного коридора на открытый прямоугольник площадки, и эта разница освещённости была как граница между жизнью и чем-то выдуманным, где всё измеряется секундами и цитатами. — Сейчас, — коротко сказал офицер у двери. Слева зашуршала бумага: Джулия проверила свой лист, хотя там не было ничего, чего она не знала наизусть. Кларк положила ладонь на край дверного косяка — не опора, а точка координат. Под пальцами шершавый след старой краски, под этой шершавостью усталость. Она услышала, как спикер произнёс: «…Мы выражаем соболезнования семьям погибших…» И на секунду мир снова качнулся, как в палате. «Семьям погибших» — эти слова всегда чужие, даже когда ты произносишь их с трибуны. Сегодня они прошли мимо неё, не задевая; у неё была единственная реальная точка притяжения — «Лиззи». — Готовность одна, — шепнула Джулия не столько ей, сколько себе. — Две благодарности, и потом… Ты знаешь. Кларк кивнула, не отрывая взгляда от светлого прямоугольника. Спикер говорил дальше: что следствие первично, что сотрудничают все службы, что «мы понимаем обеспокоенность горожан и просим дать нам работать». Это были правильные слова. Правильные слова — как гладкие камни на берегу: красивые, но удержаться на них нельзя. — Сенатор Гриффин выступит после меня и не будет отвечать на вопросы, — сказал спикер, и толпа взревела коротко, как мотор, которому не дали разогнаться. «Не будет отвечать». Хорошая защита до первого вопроса, который найдёт щель. Спикер спустился с подиума, отдал микрофон полицейскому в наушнике, и тот, чуть наклонившись, отрегулировал звук. На секунду в колонках зародился белый шум. Офицер у двери сделал шаг вперёд, касанием плеча — «сейчас». Джулия выдохнула вполголоса: «На четыре — вдох, на шесть — выдох». Кларк послушалась — один цикл; стало терпимее. Она вышла в свет. Камеры всегда одинаковые, даже когда разные бренды. Чёрные прямоугольники, стеклянные глаза, голодные зрачки-линзы, микрофоны с логотипами. Пятьдесят телескопических рук, вытянувшихся к ней. Десятки ртов, открытых одновременно. Свет ударил в белый пиджак, и ткань засветилась чисто, почти неприлично. Она чувствовала, как на тонкой коже виска вдруг вспухает тепло — прожекторы найдут любой синяк под тональным кремом, подчеркнут его как человеческое. — Сенатор! Скажите, это была месть вам лично? — Правда ли, что двух девочек увели со сцены? Подтвердите! Её пальцы крепче сжали край листа, который дала Джулия, хотя читать с него она не собиралась. Только держаться. — Спасибо врачам и всему персоналу этой больницы за то, как быстро они работали сегодня, — начала она ровно, громко, чтобы перекрыть шум. — Спасибо полицейским и спасателям за то, что вытащили людей из ада и продолжают это делать сейчас. Первый гул недовольства «за подготовленные фразы» слегка стих, так бывает, когда толпа получает положенную дань ритуалу. Она выдержала паузу, как умеют только политики. — Мы сотрудничаем со следствием, — продолжила она. — И я прошу вас, как мать и как сенатор, не мешать их работе. Каждая лишняя минута шума — минус минута, которую они могли бы потратить на поиск. — Сколько минут вы уже потеряли из-за своей гордости? — выкрикнул кто-то из задних. Она перевела взгляд. Не на говорившего — на череду логотипов. И сказала без привычной улыбки, без политической амортизации: — Она — ребёнок. Её зовут Элизабет. Ей одиннадцать. Она должна быть дома. Всё остальное — обсуждайте потом. Микрофоны рванулись ближе, как зверь на запах крови. Кто-то на первом ряду, слишком увлечённый, наступил ей на носок балетки, она почувствовала короткий тупой нажим, но не отступила. Внутри вспышкой мелькнуло «не делай шаг назад» — рефлекс с заседаний, перекочевавший сюда. — Сенатор, но всё-таки: вы связываете нападение со своей работой в комитете? — Если это шантаж, вы отступите? — бросил другой голос. Труба телесуфлёра втянула в себя последние слова, перебросила в воздух. Она могла сказать: «Без комментариев». Могла, и её нарезали бы в «трусливую». Могла вылить гнев, и её нарезали бы в «истеричную». Она выбрала третье: — Если кто-то думает, что может использовать моего ребёнка, чтобы заставить меня проголосовать «как надо», — они плохо знают меня. Сегодня я — мать. Но завтра я снова буду сенатором. И я сделаю всё, чтобы те, кто это устроил, узнали разницу между этими двумя ролями. Секунда ровного, недоверчивого молчания. В этой паузе послышалось что-то человеческое — короткое «чёрт» от оператора, у которого заел штатив; тихое «держись» у самого края, непрофессиональный, не в микрофон, обычный человеческий голос. Эндрю. — Сенатор! — снова прорезался тот же журналист, слишком рьяный. — Значит ли это, что вы признаёте: цель — вы, а не театр? — Сегодня целью стали дети, — сказала она. — Вы вправду хотите превратить это в беседу про рейтинг и комитеты? — Она не повысила голос, только слегка наклонила голову. — Я не играю в такие игры. Я говорю людям вон там, — она показала на окна больницы, — и тем, кто сейчас в зале «Арки», и тем, кто держит ленточку с той стороны периметра: мы работаем, и мы вернём их. — Кто «мы»? — тут же спросили. Она поймала взгляд ближайшей камеры и ответила: — «Мы» — это те, кто вчера кричал людям «на пол» и закрывали их собой. «Мы» — это врачи и добровольцы, которые не задавали вопросов, а делали работу. «Мы» — это полиция, следствие, и мы — это я. Я — не для титров. Для дела. Кто-то из задних фыркнул: «Красиво», но ближе, в первом ряду, на долю секунды стих агрессивный голод; это «красиво» на эту секунду перестало быть упрёком. И тут же новый бросок: — Сенатор, вы готовы обратиться к похитителям напрямую? Она знала, что этот вопрос прозвучит. Они всегда его задают в надежде на слёзы, на «умоляю». Это удобно монтируется в вечерний выпуск. Она подняла микрофон чуть ближе, чтобы не кричать: — Если вы это слышите, — сказала она почти ровно, — у вас ещё есть способ выбрать себе будущую жизнь. Верните девочек. Я обещаю вам то, что могу обещать как сенатор: мы будем преследовать вас законом. Но я обещаю вам то, что могу обещать как мать: если вы тронете мою дочь — никакой закон не отмоет от вас то, что вы сделали. Воздух между ней и камерами стал плотнее не от угрозы, от смысла. Она вдруг ясно почувствовала, как пульс бьётся на шее, и почти услышала, как по правую руку Джулия делает «на четыре — вдох». — Последний вопрос, — вмешался полицейский спикер, стремясь закрыть подход, пока слова ещё держат свою чёткость. — Сенатор устала. — Я не устала, — отчётливо сказала Кларк, не глядя на него. — Я зла. Это другое состояние. И всё же — достаточно. Она отдала микрофон, не выронив ни одной интонации, и повернулась к двери. В спину тут же полетели: «Сколько вы заплатите?», «Правда ли, что у вас был конфликт…», «Вы обвиняете…» — но проём уже захлопывал свет, резал шум. Полоска наружного белого теснилась между косяком и плечом, стала тоньше и пропала. Вновь полутёмный коридор, воздух больницы, пахнущий спиртом и раствором хлора. На секунду она остановилась от резкости перехода. Внутри поднялась отложенная дрожь, та самая, которая ждала, когда можно, и дождалась. Она сжала пальцы в кулак. Джулия без слов подала ей бутылку воды; пластиковая стенка коротко «клацнула» под пальцами. — Ты выдержала, — сказала Джулия слишком спокойно, чтобы это было просто комплиментом. — Ровно, ясно. И… — Она чуть наклонила голову, — ты дала им то, что они хотели, но на своих условиях. — Я дала им не всё, что хотели, — отозвалась Кларк. — И да, я дала себе ровно столько, чтобы не сломаться через десять минут. Полицейский спикер вернул микрофон технику, кивнул Кларк почти уважительно, редкость в его профессии. Офицер у двери жестом показал на другой коридор: — Машина внизу, у служебного выхода. Мы вывезем вас через парковку. В участок — прямая. — В участок, — повторила она. Слова легли, как плита. «В участок» — не как «на интервью», не как «на дружескую беседу», а «в протокол». Она знала, как устроены эти комнаты: стулья, на которых неудобно не потому, что неудобно, а потому, что так задумано; маленький диктофон, который смотрит на тебя как глаз; бумага с графами, в которые нужно вмещать жизнь. По пути их снова провели техническим коридором. На стенах крючки для халатов, пустые, как выгоревшие линии календаря. С противоположной стороны с глухим стуком проехала каталка — чьи-то ботинки торчали из-под одеяла пятками наружу. В углу женщина в свитере из дешёвой акриловой нити держала в ладонях бумажный стаканчик и смотрела в него, словно там можно увидеть ответ. Кларк поймала себя на том, что этим женщинам, каждой из них, сейчас проще, чем ей — у них либо уже случилось худшее, либо ещё не сказали. Ей сказали ровно столько, чтобы жить. — Сенатор, — окликнул молодой парень. Парень в бейджике «волонтёр», растерянные глаза, слишком большие ладони. — Я… просто… хотел сказать, — он запнулся, — моя сестра танцует в этой школе. Её вывели. Спасибо, что вы… — Он оборвал, будто понял, как звучит «спасибо» в адрес человека, у которого забрали ребёнка. — Спасибо, что вы помогаете здесь, — сказала Кларк без улыбки. — И останетесь ещё. — Она видела, как в его лице одновременно борются гордость и стыд; оба проигрывают, остаётся лишь усталость. Лестница к служебному выходу пахла мокрым бетоном; на ступенях следы подошв темнее фона. Шаги отдавались в клетке лестничного пролёта, как капли в металлическом ведре. С каждым пролётом становилось холоднее, так бывает, когда спускаешься из информационного ада к простой механике улицы. На нижней площадке их встретили двое: один — водитель в форме, другая — женщина-парамедик, та самая, с чётким голосом из зала — это стало ясно сразу, даже прежде, чем мозг подал «узнала». Она не улыбнулась, только кивнула Кларк, и в её кивке было «мы с вами», но уже без слов. На виске у Кларк едва уловимо зачесалось от холодного воздуха; белый пиджак вдруг показался слишком тонким. — По самочувствию — вы можете ехать? — коротко спросила парамедик. — Сотрясение — сотрясением, а дорога — дорогой. — Я могу, — ответила Кларк. — И я поеду. Справа, на бетонной рамке, развернулся свет фар. Чёрный седан, без опознавательных знаков; задняя дверь распахнулась уже до того, как они подошли — тот самый жест, в котором есть и забота, и поспешность. Шум улицы сюда доходил глухо: город дышал ровно, как будто где-то наверху не было камер и вопросов; как будто в другом месте не сжималась в узел чья-то жизнь. — Подождите секунду, — тихо сказала Джулия, коснувшись локтя Кларк так, чтобы это ощущалось не как удерживание, а как направление. — Пятнадцать секунд — подышать. И, да, телефон. Телефон. Она вспомнила о нём так, как вспоминают, что существуют зеркала: одновременно с желанием не смотреться. На экране десятки пропущенных. «Не бери», сказала часть её. «Возьми», сказала другая, рациональная. Она открыла один — «Мэр». Второй — «Председатель комитета». Третий — короткий: «Эндрю». Не отвечать сейчас — правильнее. В машине — можно будет подумать хотя бы один цикл «на четыре — вдох». — Я буду в своей машине сзади, — сказала Джулия. — Мы поедем следом. Я уже предупредила прессу, что вы уезжаете давать показания, — короткая пауза, — и что вопросов на ходу не будет. Если что, мы перекроем коридор от парковки к лифту. — Не надо перекрывать, — отозвалась Кларк. — Хватит перекрытий. Мне нужны проходы. Джулия едва заметно улыбнулась, устало, но искренне. Эта улыбка не делала мир лучше, но делала его выносимым. — Хорошо, — сказала она. — Тогда проходим. На секунду, прежде чем сесть, Кларк обернулась. Не к свету камер, в противоположную сторону, к тёмному коридору, из которого они пришли. Там, у самого поворота, в тени, стояли две фигурки: женщина и девочка; женщина держала девочку за плечи, у девочки маленький рюкзачок. Лиц не видно, только силуэты. Девочка повернула голову к двери наверху, к «светлой стороне», где шумел подиум. И этот резкий, короткий жест ударил сильнее камней вопросов. «Она должна быть дома», — снова прозвучало внутри, уже без микрофона. — Сенатор, — позвал водитель, мягко, так говорят людям, которые в любую секунду могут передумать. Кларк кивнула и шагнула к машине. Балетки тихо зашуршали по бетону; юбка мягко легла, когда она опустилась на сиденье. Она положила ладонь на колено. Белый пиджак чуть скрипнул тканью о кожу. Джулия наклонилась к дверному проёму: — Если в дороге понадобится — звони. Если не сможешь, я сама позвоню через пять минут и скажу что-нибудь умное. — Она коротко улыбнулась. — Или хотя бы что-то длиной на четыре счета. — Скажи на шесть, — ответила Кларк. — Мне лучше на выдох. Дверь мягко закрылась. В салоне было прохладно, пахло новым пластиком и чужой дисциплиной. Водитель оглянулся через плечо, убедился, что ремень защёлкнут. Машина тронулась, плавно выруливая из подземной рампы на служебный проезд. Кларк посмотрела в боковое стекло: на секунду в нём отразились журналистские зонтики, логотипы пятнами цвета и белая полоса ленты «не проходить», перекинутая через перила. Вид на мгновение размыли капли. Мелкий, почти невидимый дождь начинал оживать, как будто город вспоминал, что умеет плакать за людей, когда у людей закончились слёзы. Она откинула голову на подголовник и закрыла глаза. Не для сна. Для дисциплины. «На четыре — вдох, на шесть — выдох». Между четвёркой и шестёркой всегда есть узкий, но упрямый мостик, по которому можно перейти от «я сейчас закричу» к «я сейчас скажу». Она шла по нему, шаг за шагом, пока машина проходила очередной поворот. Телефон коротко вибрировал в сумке. Она не доставала. Водитель молчал, у хороших водителей приученные к молчанию глаза. Издали, сквозь стекло, город двигался своей неизбежной механикой: светофоры, троллейбус, поздние прохожие, собаки, везущие хозяев по мокрой траве. Ей вдруг стало почти физически больно от того, что эта механика не знает про одну конкретную девочку — она не должна знать, это её спасение, но в этом простом незнании была какая-то несправедливость Вселенной. Улицы сменяли друг друга. На перекрёстке их пропустила машина скорой — синяя бегущая строка сирены пролила по мокрому асфальту холодный свет. В голове вспыхнули и тут же погасли короткие кадры: зал, кулисы, чёрная туфля педагога, белые банты, один зацепленный за гвоздик. Она нащупала ладонью карман — ленты, принесённые Джулией, были там. Гладкая ткань в ответ на прикосновение молча сказала: «живые». Внутри поднялся знакомый голос, тот самый, который строит ряды аргументов в сенатской аудитории. Он пытался уже разложить по полкам, составить список, кому звонить, где нажать, куда просить доступ. Она остановила его, как останавливают нетерпеливого помощника: «позже». Сейчас дорога. Сейчас дыхание. Сейчас отделение. Впереди показалась знакомая коробка здания, та, куда привозят людей, чьи имена потом остаются в графах. Серая, без фасада. Подъезд с навесом, где всегда чуть пахнет выхлопом и мокрым бетоном. На плацу две патрульные машины, один гражданский «Додж Челленджер», грузовой «вэн» службы криминалистики. У входа офицер с планшетом, двое в тени, сигарета — тёплая точка. Машина замедлилась. Водитель обернулся: — Приехали, сенатор. В кабинет для заявлений вас проведут сразу, без холла. — Хорошо, — сказала она, и голос не дрогнул. Снаружи дождь пошёл чуть сильнее. Она посмотрела на свои руки, на эту крошечную дрожь, которая, казалось, стала частью пульса. «На четыре — вдох», — сказала себе. «На шесть — выдох». Белый пиджак мягко скользнул по ткани сиденья, когда она потянулась к ручке. Никакой торжественности, никаких камер, только глухая тень навеса и две фигуры у двери. Она знала: дальше будет холодный коридор, пластиковый стакан с водой на столе, «назовите ваше имя полностью», «повторите для протокола», «в какой момент вы увидели…». Она знала: дальше — первое официальное «мы зафиксировали», после которого мир на секунду станет реальным, потому что будет слово на бумаге, а не просто крик. Она глубоко вдохнула. И вышла.