Crossfire

19 лет назад

Уроки наконец-то закончились. Солнце палило ярко, но с океана дул приятный, освежающий ветер, сбивая полуденную духоту. На этом небольшом участке пляжа не было ни души — это всегда было только их место, скрытое от посторонних глаз. Две девушки бежали к воде, на ходу сбрасывая с себя тяжесть школьного дня. Рюкзаки полетели на песок первыми. За ними, прямо на бегу, они скидывали туфли и стягивали длинные, невыносимо жаркие и неудобные гетры, оставляя за собой небрежную дорожку из форменных вещей. Они с разбегу влетели в воду, поднимая фонтаны солёных брызг. Громкий смех смешивался с шумом волн. Девушки брызгались, дурачились, пытаясь окатить друг друга с ног до головы, и носились по мелководью, пока окончательно не выбились из сил. Смеясь и тяжело дыша, обе рухнули на сухой, прогретый солнцем песок у кромки прибоя. Кларк сидела, чуть откинувшись назад, и смотрела на бескрайнюю синеву океана. Ветер трепал её светлые волосы, путая влажные пряди. Внутри было щемящее, абсолютно чистое чувство свободы, которое бывает только в шестнадцать лет. Она медленно повернула голову к сидящей рядом девушке и тепло, искренне улыбнулась. Девушка смотрела на неё в ответ с такой же открытой, светлой улыбкой. Она потянулась, мягко заправила растрепавшуюся прядь за ухо Кларк и со вздохом откинулась на спину, прямо на горячий песок. — До экзаменов осталась всего пара недель, — тихо проговорила она, глядя в безоблачное небо. — А потом выпускной год. Я так переживаю. Я ужасно не хочу с тобой расставаться. Кларк тихо рассмеялась и слегка толкнула её ногу своей. — Мы же планируем подавать документы в один университет, — напомнила она. — Будем надеяться, что нас обеих возьмут. Лига плюща, о чём ещё можно мечтать? — О том, чтобы нас не выгнали после первого семестра, — фыркнула Мия, но потом добавила уже серьёзнее: — Я верю в тебя. Из тебя выйдет отличный доктор. Улыбка моментально сошла с лица Кларк. Она заметно помрачнела, опустив взгляд на свои колени. — Я не буду поступать на медицинский, — произнесла она напряжённым голосом. Мия резко села на песке и удивлённо уставилась на подругу. — Что? Почему? Кларк замялась. Она бесцельно водила пальцами по песку, вычерчивая неровные линии, и собиралась с мыслями. Наконец она подняла глаза. — Это желание моей матери, — с горечью сказала она. — Мама спит и видит меня врачом, но я не хочу этого. Она сделала короткую паузу, встречаясь с растерянным взглядом Мии. — Как думаешь, почему я весь этот год ходила на дополнительные занятия по логике? Зачем ещё в сентябре записалась в клуб дебатов? Я не собираюсь прерывать гарвардское прошлое нашей семьи, но я буду поступать на юридический. Только не в мед. В глазах Мии мелькнул неподдельный испуг. Она слишком хорошо знала мать Кларк и прекрасно понимала, какую бурю может вызвать такое решение. — Ты… Ты уже сказала ей об этом? — осторожно спросила она. Кларк отвернулась к океану и медленно покачала головой. — Ещё нет, — тихо ответила она. — Я рассказала отцу. Он меня поддержал, сказал, что это мой выбор. Но маме… Маме говорить я боюсь. Мия придвинулась ближе, нашла её испачканную в песке ладонь и крепко сжала. — Всё будет хорошо. Пространство между ними немного разрядилось. Кларк выдохнула, и они снова заговорили. Обсуждали грядущий выпускной бал, на который ни одна из них не хотела идти, гадали, с кем пойдёт капитан футбольной команды, и жаловались на предстоящие экзамены. Они смеялись, и Мия как бы случайно задевала колено Кларк своим. Кларк тянулась за брошенной рядом заколкой, и её пальцы неловко скользили по голому плечу подруги. В какой-то момент Кларк просто положила голову на плечо Мии. Разговоры стихли сами собой. Слышен был только успокаивающий шум океана. Кларк повернула голову, чтобы что-то сказать, и вдруг поняла, что лицо Мии оказалось слишком близко. Секундная заминка, почти испуганный вдох — и Кларк коснулась губ Мии своими губами. Поцелуй был неловким, немного скомканным, с привкусом морской соли на губах, но заставил сердце Кларк забиться где-то в горле. Они отстранились, но не оторвались друг от друга окончательно. Мия смотрела на неё потемневшими глазами. — Надеюсь, мы проведём эти последние школьные каникулы вдвоём, — прошептала она, и её дыхание коснулось лица Кларк. — Большую часть времени. Кларк мягко улыбнулась. Она подняла руку, невесомо касаясь щеки Мии, и прислонилась своим лбом к её лбу. — После экзаменов мы с родителями летим на Арубу, — тихо ответила она. — Но я вернусь в середине июля. И тогда всё время будет нашим. Мия улыбнулась в ответ и снова потянулась к её губам. И в этот самый момент тишину пляжа разрезал громкий, суровый женский голос: — Кларк. Элизабет. Гриффин. Сейчас же иди сюда. Девушки замерли, испуганно глядя друг на друга. Внутри у Кларк всё оборвалось и полетело вниз. — О нет, — одними губами прошептала она. Женский голос позвал её ещё раз, с такой ледяной резкостью, от которой по спине пробежал мороз. Кларк резко повернулась. На деревянном настиле у спуска к пляжу стояла её мать. Она стояла абсолютно неподвижно, сложив руки на груди, и смотрела прямо на них. Кларк отшатнулась от подруги так быстро, словно обожглась. Паника накрыла её с головой. Она начала судорожно, почти вслепую сгребать с песка свои вещи — рюкзак, туфли, скомканные гетры. Даже не оглянувшись на Мию, Кларк вскочила на ноги и почти бегом, спотыкаясь о вязкий песок, бросилась к матери. Напряженная тишина заполняла салон машины всю дорогу. Чёрный «Мерседес» плавно затормозил на подъездной дорожке их дома. Эбигейл с абсолютно нечитаемым лицом повернулась к дочери и холодно бросила: — Приведи себя в порядок. Я буду ждать тебя в гостиной. Кларк молча кивнула. Она вышла из машины, торопливо поправила измятую юбку, натянула гольфы и туфли и медленно побрела к дому. На террасе она задержалась: судорожно вытерла покатившиеся по щекам слезы, запрокинула голову, глядя в слепящее небо, тяжело выдохнула и толкнула входную дверь. Мать уже ждала её. Эбигейл стояла посреди гостиной, спрятав руки в карманы брюк, совершенно неподвижная, и сканировала дочь тяжёлым, давящим взглядом. Кларк сделала несколько шагов навстречу. Эбигейл пришла в движение. — Объясни мне, что это было, — потребовала она спокойным, но безжалостно жёстким голосом. Кларк мелко дрожала. Она отчаянно пыталась взять себя в руки и не показывать страха, но с губ срывались лишь жалкие, рваные фразы: — Это... всё не так, как кажется. Это просто... мы... — Довольно, — резко оборвала её Эбигейл. Она развернулась, сделала пару шагов прочь, а затем снова посмотрела на дочь. На её лице отчётливо проступило отвращение. — Я не позволю тебе разрушить себе жизнь из-за подростковой глупости, Кларк. Эти слова сработали как пощёчина. Кларк мгновенно подобралась. Она скрестила руки на груди, упрямо вскинула подбородок и произнесла: — Мама... — Я сказала, достаточно, — голос Эбигейл лязгнул металлом. — Я тебя уже предупреждала. Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Повисла тяжелая пауза. Глаза Кларк стремительно наполнялись слезами, которые она больше не могла сдерживать. Эбигейл посмотрела на измятую юбку, на мокрые волосы, на песок, прилипший к коленям, и её лицо стало ещё неподвижнее. — Посмотри на себя. Как ты выглядишь. Кларк открыла рот, желая хоть что-то ответить, но промолчала, снова опустив голову. Эбигейл покачала головой. Она подошла к креслу, села, грациозно закинув ногу на ногу, и сообщила, почти не меняя тона: — После экзаменов мы переезжаем. Кларк всё-таки не выдержала. Плечи дрогнули, и она расплакалась по-настоящему, отчаянно и сбивчиво умоляя: — Мама, пожалуйста... Я не буду тебя позорить, только не... Эбигейл подняла руку, властным жестом пресекая любые дальнейшие слова. Кларк мгновенно замолчала, слезы продолжали беззвучно катиться по её щекам. — У твоего отца появились дела по работе, а мне предложили новую должность в клинике, — пояснила мать, словно зачитывая официальный пресс-релиз. — Мы переезжаем в Чикаго. Я понимаю, что менять школу в выпускном классе будет сложно, но это определённо пойдёт тебе на пользу.

13 лет назад

Гарвардский двор утопал в зелени и гуле голосов. Кларк улыбалась так безупречно, словно репетировала этот день всю жизнь. В своей чёрной мантии и академической шапочке она стояла перед фотографами как лучшая выпускница потока, излучая абсолютную, почти слепящую уверенность. К ней то и дело подходили люди. Ректор лично поздравил её, несколько профессоров наперебой пророчили ей блестящее будущее, ожидая увидеть её в списках юридической школы уже этой осенью. Кто-то обсуждал с ней детали престижной стажировки. Кларк была абсолютно счастлива. Это был её триумф, заслуженный долгими часами в библиотеках и идеальными оценками. Наконец, официальная часть закончилась, и толпа начала распадаться на отдельные компании. Кларк бросила пару прощальных фраз и, с облегчением выдохнув, пошла прочь от гудящей толпы. Внезапно её талию обвили крепкие мужские руки. Кларк мгновенно расслабилась в этом захвате. Она обернулась и встретилась глазами с мужчиной. — Поздравляю с выпуском, принцесса, — произнёс он, целуя её. Его ладони скользнули ниже, уверенно и по-хозяйски оглаживая её ягодицы сквозь ткань мантии. Кларк тихо рассмеялась. На её щеках проступил лёгкий румянец. — Дерек, не здесь, — она попыталась мягко оттолкнуть его, оглядываясь по сторонам. Но Дерек только резко притянул её обратно к себе. Он прижался губами к её шее и прошептал прямо на ухо: — Вечером будет званый ужин, а после тебя ждёт отличный подарок. Кларк прикусила губу, глядя на него. — Я думала, мы сегодня просто побудем вдвоём, — начала она. — У нас сегодня сразу два важных повода, — мягко, но безапелляционно перебил её Дерек. — Мы просто обязаны это отметить. Они направились к парковке и остановились рядом с его машиной. Дерек снова поцеловал её, затем чуть отстранился и произнёс: — Чуть не забыл. Он открыл дверь машины, достал оттуда красную коробочку и протянул ей. Знакомый золотистый вензель Cartier блеснул на солнце. Кларк тихо ахнула. Проходившая мимо группа девушек в мантиях завистливо зашепталась, бросая в их сторону красноречивые взгляды. Глаза Кларк засияли, и на губах снова появилась счастливая улыбка. Дерек достал из коробочки знаменитый браслет Love и аккуратно надел его на тонкое запястье Кларк. Крошечной отвёрткой он закрутил золотые болтики, замыкая металл на её руке. — Это тебе не понадобится, — сказал он, убирая отвёртку во внутренний карман своего пиджака. — Я позабочусь. Он поднял её руку и поцеловал запястье. Кларк заворожённо рассматривала браслет, а потом просто положила голову ему на плечо. Дерек отстранился, открыл перед ней пассажирскую дверь и, дождавшись, пока она сядет, обошёл машину и сел за руль.

***

Кларк стояла в просторной спальне перед зеркалом, аккуратно поправляя красную помаду на губах. Голубое шелковое платье струилось по фигуре, а светлые локоны идеальной волной лежали на плечах. Она задумчиво провела кончиками пальцев по холодному металлу браслета на запястье. — Знаешь, я сегодня обсуждала с мистером Уилсоном стажировку, — произнесла она, не отрывая взгляда от своего отражения. — Он предложил поговорить об этом подробнее на следующей неделе. В зеркале она увидела, как сзади подошёл Дерек. Он по-хозяйски обвил руками её талию и притянул к себе, не сводя с неё потемневшего взгляда через отражение в стекле. — Какая ты у меня молодец, — произнёс он глубоким, низким голосом. Кларк довольно улыбнулась и откинула голову ему на плечо. — И всё-таки не стоило устраивать этот ужин. Мы могли бы просто отметить вдвоём. — Обязательно стоило, — возразил Дерек. — Мои партнёры как раз в городе, и я не мог упустить шанс познакомить их со своей невероятной девушкой. Он медленно поцеловал её в шею. Его ладони скользнули выше, оглаживая тело и сминая грудь через тонкий шёлк. Кларк тихо застонала, чувствуя, как тело привычно растекается от удовольствия под его уверенными руками. — А ещё, — добавил Дерек, не прерывая ласк, — я пригласил своих родителей. И твою мать. Кларк мгновенно напряглась и резко развернулась к нему лицом, сбросив оцепенение. — Нет. Дерек снисходительно усмехнулся и ласково провёл тыльной стороной ладони по её щеке. — Да. Этот ужин очень важный, Кларк, и я не мог ждать. Видя панику в её глазах, он подался ближе. — Всё пройдёт отлично. Не переживай, я возьму твою мать на себя. Он снова поцеловал её, успокаивая, но его руки стали двигаться гораздо настойчивее. Дерек потянул подол шелкового платья вверх, обнажая бедра, и крепко сжал её ягодицы. Кларк нервно рассмеялась, попытавшись слабо оттолкнуть его в грудь. — Дерек, ну хватит, мы же опоздаем. — Ничего страшного. Он мягко, но непреклонно подтолкнул её к кровати. Кларк лежала на животе, уткнувшись лицом в покрывало. Дерек одним ловким движением стянул с неё белье. Она тихо застонала, предприняв вялую попытку приподняться. За спиной раздался звук расстёгивающейся молнии, и тяжёлые брюки упали на пол. Дерек провёл горячей ладонью вдоль её позвоночника, ощутимо придавливая её лицом к матрасу. Нависнув сверху, он хрипло шепнул: — Тебе придётся поправить помаду. Он вошёл в неё одним резким, уверенным движением, и, наклонившись, перехватил её сорвавшийся стон глубоким поцелуем.

***

Ужин был в самом разгаре. Ресторан поражал своей изысканностью, а для их компании специально закрыли просторный приватный зал. Гостей собралось около двадцати человек. Кларк всё ещё чувствовала лёгкий дискомфорт от такого количества внимания, но каждый раз, когда она ловила взгляд Дерека, внутреннее напряжение немного отпускало. Она вежливо общалась с его деловыми партнёрами. Мужчины тепло поздравили её с окончанием университета. Двое из них тоже оказались выпускниками Гарварда и искренне радовались, что девушка их коллеги принадлежит к правильной Лиге. Сам Дерек, как и его родители, закончил Йель. В какой-то момент к их компании присоединилась Эбигейл в сопровождении Дерека. Мать Кларк общалась с мужчинами с мягкой, светской улыбкой, но, когда она заговорила, Кларк безошибочно уловила в её голосе ту самую тонкую, привычную ноту упрёка. — Я невероятно рада за дочь. Гарвард — лучший выбор, и я, как и мои родители, тоже окончила его, — произнесла Эбигейл, изящно держа бокал. — Хотя, к моему сожалению, она не стала продолжать нашу семейную династию и не выбрала медицину. Дерек подошёл к Кларк и обнял её. Кларк продолжала вежливо улыбаться, но спина напряглась. — Уверен, Кларк станет потрясающим юристом, Эбигейл, — обаятельно улыбнулся Дерек. — В конце концов, нужно же когда-то начинать строить свою собственную династию. Мужчины одобрительно рассмеялись. Эбигейл тоже мягко улыбнулась. Вечер тёк своим чередом. Всё шло просто идеально. И вдруг сквозь гул голосов раздался звон. Кто-то легко постучал ножом по хрусталю бокала, призывая к тишине. Все обернулись. Гости замолчали. Дерек поднял свой бокал, поблагодарил всех за внимание и начал говорить: — Спасибо всем, что разделили с нами этот вечер. Я собрал вас здесь не просто так. Сегодняшний день невероятно важен для меня по многим причинам. Мы отмечаем не только блестящий выпуск Кларк, но и наш первый год вместе. Год, который абсолютно всё изменил. Кларк замерла, сжимая тонкую ножку бокала. Дерек смотрел прямо на неё, и в его голосе зазвучала уверенная, безупречная интонация, которой было невозможно противостоять. — Кларк, ты — самая потрясающая, умная и амбициозная девушка из всех, кого я когда-либо встречал. Я искренне горжусь каждым твоим шагом. Но больше всего я хочу быть тем мужчиной, который будет идти рядом с тобой всю оставшуюся жизнь. Я не представляю своего будущего без тебя. А затем, прямо на глазах у всех этих людей, он медленно опустился на одно колено. Зал синхронно ахнул. Кларк почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног. Воздух в легких закончился. Дерек открыл бархатную коробочку, протягивая ей кольцо с крупным, безупречным бриллиантом, и задал главный вопрос: — Кларк Элизабет Гриффин, ты окажешь мне честь стать моей женой? Она сделала шаг к нему, едва справляясь с дрожью в коленях, просияла ослепительной улыбкой и выдохнула своё согласие. Зал взорвался аплодисментами. Их тут же окружили, начали искренне поздравлять, наперебой повторяя, какая они прекрасная пара. Кто-то из присутствующих подруг Кларк уже восторженно проворковал, что свадьба наверняка будет грандиозной, и поинтересовался, где бы она хотела её отпраздновать. — О, я даже не задумывалась об этом, — слегка растерянно ответила Кларк. — Впереди ведь ещё юридическая школа, так что... Дерек мягко притянул её к себе и произнёс тоном, не терпящим возражений: — Свадьбу было бы отлично сыграть в Чикаго уже в следующем году. Как раз там Кларк и будет учиться. Кларк потеряла дар речи на несколько секунд. Она сохранила лицо перед гостями, но при первой же возможности осторожно отвела Дерека в сторону. — Дерек, — негромко сказала она, заглядывая ему в глаза. — Я вообще-то планировала продолжить учёбу в Гарварде. Мы ведь даже не обсуждали Чикаго. Он смотрел на неё сверху вниз с бесконечной, обволакивающей нежностью. — Милая, в Чикаго превосходная юридическая школа, — очень мягко ответил он. — Мой основной бизнес находится там. Я больше не хочу расставаться с тобой ещё на целых три года. Тем более теперь, когда ты моя будущая жена. Кларк посмотрела на него, потом опустила взгляд. Она мягко улыбнулась, послушно кивнула и ответила: — Мы поговорим об этом позже. Ближе к концу ужина, устав от бесконечных, пусть и искренних поздравлений, Кларк ускользнула на небольшую террасу, примыкающую к их залу. Она стояла, обхватив себя руками за плечи, и с улыбкой рассматривала тяжёлое кольцо на пальце. Тишину нарушил скрип двери. Голос матери звучал на удивление мягко. Она ещё раз поздравила дочь, сказала, что Кларк выросла в потрясающе умную и красивую женщину. — Дерек — это правильный, отличный выбор, — сказала Эбигейл с неподдельным восторгом. Кларк слушала её, всё так же обнимая себя за плечи. — Спасибо, мам, — тихо ответила она. Эбигейл подошла вплотную и тепло обняла её. Кларк ответила на объятие, добавив: — Он правда лучший. — Я никогда не сомневалась, что ты сделаешь правильный выбор, — произнесла мать. Она отстранилась и осторожно прикоснулась к руке Кларк, на которой теперь сверкало помолвочное кольцо. В глазах Эбигейл мелькнула глубокая, неприкрытая грусть. — Он был бы так счастлив за тебя, — прошептала она. Упоминание отца ударило слишком метко и больно. Одинокая слеза сорвалась и покатилась по щеке Кларк. Она поспешно смахнула её свободной рукой, поднимая блестящие глаза на мать, и кивнула: — Да. Он был бы счастлив.

11 лет назад

Банкетный зал отеля сиял хрусталем люстр и приглушённым золотым светом. Приём в честь открытия ежегодной медицинской конференции собрал сливки общества Чикаго: от ведущих хирургов до крупных инвесторов. Кларк стояла с бокалом шампанского в кругу деловых партнёров мужа. Дерек и его партнёры представляли один из стендов — они выступали главными спонсорами и застройщиками нового передового исследовательского центра. Эбигейл, как один из ведущих хирургов Чикаго, стояла рядом с ними, безупречно вписываясь в эту атмосферу успеха и влияния. — Дерек, должен сказать, макет центра выглядит впечатляюще, — произнёс один из главных инвесторов, покачивая бокалом. — Ваша строительная компания взяла отличный темп. Если мы закроем вопрос с восточным крылом до конца квартала, это будет исторический проект. — Спасибо, Ричард, — Дерек улыбнулся своей фирменной открытой улыбкой. — Мы рады вкладываться в будущее медицины. К тому же, Эбигейл не дала бы мне спуску, если бы мы сорвали сроки. Все вежливо рассмеялись. — О, я бы просто перестала приглашать тебя на воскресные ужины, Дерек, — мягко поддержала шутку Эбигейл, делая глоток вина. — Единственное, что меня всё ещё беспокоит, — Ричард слегка нахмурился, — это новые муниципальные нормы по зонированию. Городской совет затягивает согласование, и наши юристы говорят, что процесс может встать на месяцы. Кларк, внимательно слушавшая разговор, слегка улыбнулась. — На самом деле, мистер Стерлинг, это не обязательно должно стать проблемой, — профессиональным, спокойным тоном произнесла она. — Если подать заявку через поправку к третьему разделу об инновационных медицинских учреждениях, муниципалитет будет обязан рассмотреть её по ускоренной процедуре. — Кларк вежливо улыбнулась. — Я как раз анализировала этот прецедент для нашего отдела на прошлой неделе. Город не захочет терять федеральные гранты, которые привязаны к статусу «инновационного объекта». Стерлинг удивлённо поднял брови, а затем его лицо расплылось в широкой, одобрительной улыбке. — Надо же. Дерек, у тебя не просто красавица жена, а настоящий стратег. С таким тылом никакие задержки не страшны. Тебе невероятно повезло. Дерек рассмеялся вместе с партнёрами, но Кларк безошибочно уловила, как мгновенно оледенел его взгляд. — Да, мне очень повезло, — произнёс он. Он шагнул ближе и как бы невзначай, демонстрируя нежность перед гостями, взял Кларк под руку. Его длинные пальцы сомкнулись на её предплечье. Сжатие было молниеносным и настолько сильным, что у Кларк перехватило дыхание. Пальцы впились прямо в мышцу, причиняя острую боль. Она не дрогнула, но улыбка на её губах на долю секунды стала напряжённой. Они пробыли в кругу гостей ещё несколько минут, поддерживая светскую беседу, прежде чем Дерек извинился: — Прошу прощения, джентльмены, Эбигейл. Нам с Кларк нужно на минуту отойти. Он всё так же крепко держал её за руку, уводя из главного зала. Как только они свернули в пустой, приглушённо освещённый коридор, ведущий к служебным помещениям, Дерек резко разжал пальцы и с силой оттолкнул её от себя. Кларк едва удержала равновесие на каблуках. Его лицо исказила холодная ярость. — Что ты делаешь? — прошипел он, нависая над ней. — Какого черта ты лезешь со своими комментариями, когда тебя не просят? — Дерек, я просто... — Кларк непонимающе посмотрела на него, инстинктивно потирая пульсирующее от боли предплечье. — Эти спонсоры могут слететь в любую секунду, если решат, что у нас есть реальные юридические риски! — отрезал он, не давая ей договорить. — Ты здесь как моя жена. Не как юрисконсульт. Твоя задача — улыбаться и молчать, а не умничать перед людьми, которые дают мне миллионы. — Прости, я не думала... Я просто хотела помочь решить проблему с зонированием, — сбивчиво произнесла она, пытаясь успокоить его. Дерек нервно, прерывисто выдохнул. Он резко поправил галстук, одёрнул пиджак, возвращая себе идеальный вид, бросил на неё последний ледяной взгляд и ушёл обратно в зал. Кларк осталась в коридоре одна. Она глубоко вдохнула, потёрла руку, на которой уже наливались синяки, и заставила себя выйти к гостям. Как только она вернулась в зал, от компании тут же отделилась Эбигейл и целенаправленно направилась к дочери. Она проводила внимательным взглядом Дерека — тот уже стоял рядом с мистером Стерлингом, сияя своей идеальной улыбкой. Эбигейл перевела взгляд на Кларк. Она посмотрела на её бледное лицо, а затем её глаза опустились на предплечье дочери, которое Кларк всё ещё неосознанно потирала ладонью. Голос Эбигейл прозвучал тихо и очень мягко. — Не стоило доводить разговор до такого тона, Кларк. Кларк замерла. Она посмотрела на мать, ища в её глазах хоть каплю понимания. — Мам, я всего-то хотела помочь им решить проблему, — тихо, почти оправдываясь, произнесла она. — Я знала ответ. Это могло бы сэкономить им месяцы... Эбигейл покачала головой, и на её губах появилась снисходительная, мягкая улыбка матери, объясняющей неразумному ребёнку прописные истины. — Ты же знаешь, Дерек сейчас под огромным давлением из-за этого проекта. На кону репутация его компании. — Я знаю, мам, — голос Кларк дрогнул. — Но я ведь не хотела ничего плохого. Я просто высказала профессиональное мнение... Эбигейл мягко взяла дочь за руку. — Кларк, — произнесла мать с непоколебимой, спокойной уверенностью. — Ты всегда должна выбирать правильный момент, когда нужно промолчать. Кларк посмотрела в глаза матери. Она медленно кивнула. — Да, мама, — глухо ответила она. — Я поняла. Высвободив свою руку из ладони Эбигейл, Кларк развернулась и пошла прочь, растворяясь в толпе красиво одетых, улыбающихся людей.

***

Поздний вечер тяжело опустился на их дом в Линкольн-Парке. В кабинете горел только настольный свет. Дерек сидел за массивным дубовым столом, просматривая какие-то бумаги. Рядом стоял наполовину пустой стакан с виски. Он приехал после встреч совсем недавно, и от него всё ещё пахло дорогим парфюмом, сигаретами и усталостью. Дверь бесшумно приоткрылась. Кларк вошла в кабинет тихо, ступая босыми ногами по ковру. На ней была только лёгкая ночная сорочка и накинутый поверх шелковый халат. Она робко улыбнулась, подошла к нему и аккуратно присела на край стола. Дерек, не отрываясь от бумаг, лишь вскинул на неё тяжёлый взгляд. — Как прошёл твой день? — мягко спросила она, потянувшись к его галстуку и начав медленно ослаблять узел. — Как остальные встречи? Последний день конференции прошел очень хорошо, правда? — Нормально, — сухо бросил Дерек. Кларк расстегнула две верхние пуговицы его рубашки, стараясь не замечать этого холода. Дерек был явно не в настроении. На все её следующие вопросы он отвечал короткими, рублеными фразами, даже не глядя на неё. Но Кларк настаивала. Она соскользнула со стола, встала позади его кресла и принялась мягко массировать ему шею, отчаянно пытаясь поддержать разговор. Дерек вдруг замер. — Что ты делала после конференции? — его голос прозвучал спокойно, но в этом спокойствии таилась угроза. Кларк замялась на долю секунды. — Встречалась с подругами, — ответила она. Тон Дерека стал заметно жёстче. — Водитель сказал, что отвёз тебя к ресторану на окраине. Что за подруги? — Линдси и Виктория. Они приехали из Сиэтла, мы не виделись с выпуска, — Кларк начала немного сбиваться, чувствуя, как напрягаются мышцы под её пальцами. — Я просто хотела пообедать с ними. И вообще... У меня для тебя есть хорошие новости. Он полностью проигнорировал её попытку сменить тему. — Эти лицемерные стервы? — процедил он сквозь зубы. — Тебе обязательно было тащиться с ними в ресторан, пока я работаю? Внутри у Кларк начал зарождаться липкий страх. Она снова попыталась размять его плечи, говоря чуть тише и мягче: — Дерек, ну не злись, мы просто поболтали... Он резко смахнул её руки. Одним рывком Дерек перехватил её запястье — то самое, на котором глухо звякнул золотой браслет — и до боли сжал его. Кларк испуганно ахнула, попытавшись оттянуть руку, но он держал её мёртвой хваткой. — Если я узнаю, что ты с кем-то трахаешься за моей спиной, — прошипел он, глядя ей прямо в глаза. — Твои обеды выглядят очень подозрительно. Точно так же, как и твои ночные звонки и бесконечные сообщения кому-то в телефоне. — Что? Нет! — Кларк отчаянно замотала головой, её голос задрожал от обиды и страха. — Дерек, это просто подруги! У нас разница во времени, мы просто списываемся! Отпусти, мне больно... Он вскочил на ноги, заставляя её попятиться, но руку не отпустил. — Больно? А мне, по-твоему, как? — рявкнул он. — Ты открываешь свой рот на приемах, когда тебя не просят! Из-за твоей выходки у Стерлинга возникла масса дополнительных вопросов! Ты чуть всё не испортила своей инициативой! — Я ведь уже извинилась! — Кларк попыталась оправдаться, из её глаз брызнули слезы. — Я просто хотела помочь... — Ты строишь глазки моим инвесторам! — Дерек уже кричал, его лицо покраснело от гнева. Он сжал её запястье так, что казалось, кости вот-вот хрустнут. — Улыбаешься им, пытаешься показать, какая ты умная! А может, твои обеды на самом деле проходят с кем-то из моих партнёров?! — Нет! Дерек, клянусь, это не так! Отпусти, пожалуйста... Размахнувшись свободной рукой, он наотмашь ударил её по лицу. Звук пощёчины хлёстким эхом разнёсся по кабинету, обрывая её жалкие оправдания. — Не веди себя как дешёвая шлюха в моем доме! — бросил он. От удара Кларк не удержалась на ногах. Она осела на пол рядом с его креслом. В кабинете повисла звенящая тишина. Кларк сидела на ковре, прижимая дрожащую ладонь к горящей щеке, и беззвучно, горько плакала, глотая слезы. Шелковый халат сполз с её плеча. Дерек стоял над ней, тяжело дыша. Его грудь вздымалась. Он смотрел на неё сверху вниз, на её сжавшуюся фигуру, на краснеющий след на бледной коже. — Прости... — всхлипнула Кларк, сжимаясь в комок. — Прости меня, всё не так... Я люблю тебя. Я клянусь, я люблю тебя... Дерек медленно опустился обратно в кресло. Его тяжёлый, тёмный взгляд скользил по её лицу. Гнев постепенно сменялся холодным, собственническим осознанием своей власти. Когда Кларк попыталась неуверенно приподняться с пола, он подался вперёд, схватил её за затылок, пальцами зарываясь в светлые волосы, и с силой подтянул к себе. — Какая же ты красивая, — хрипло выдохнул он. И притянул её к себе, сминая её губы жёстким поцелуем, отдающим виски. Кларк зажмурилась. Слёзы всё ещё текли по её щекам. Оторвавшись от его губ, она судорожно прошептала: — Прости, что расстроила тебя... Я правда не хотела. Дерек провёл большим пальцем по её мокрой щеке, прямо по тому месту, куда только что ударил. — Я жду более весомых извинений, — процедил он. Его ладонь легла ей на макушку и надавила вниз. Кларк всё поняла сразу. Она сглотнула подступивший к горлу ком, опустила глаза и дрожащими пальцами принялась расстёгивать ремень его брюк. Дерек откинулся на спинку кожаного кресла. Он спокойно взял со стола стакан с виски, сделал глоток и второй рукой принялся размеренно гладить её по волосам. — Хорошая девочка, — удовлетворенно произнёс он, глядя в потолок. — Ты отличная жена, Кларк. Просто постарайся больше меня не расстраивать.

***

Кларк вернулась в спальню почти бесшумно. Она плотно прикрыла за собой дверь ванной комнаты, щёлкнула замком и только тогда позволила себе судорожно выдохнуть. Включив приглушённый свет, она подошла к раковине и подняла взгляд на своё отражение. Лицо было пугающе бледным, глаза — покрасневшими, а на левой щеке уже отчётливо проступало красноватое пятно. Кларк потянулась за бумажной салфеткой. Оторвала кусок и с механической, почти отстранённой тщательностью вытерла рот, затем ключицы, грудь, следы на животе. Поправила сбившуюся сорочку, но ткань всё равно липла к коже. Она взяла ещё одну салфетку. Провела ей по внутренней стороне бедра, выше колена, не глядя туда, где касались пальцы. Бросив скомканную салфетку в мусорное ведро, она открыла кран. Кларк долго умывалась ледяной водой, раз за разом прикладывая мокрые ладони ко всё ещё горящей, пульсирующей от удара щеке. Холод немного отрезвлял, возвращая контроль над телом. Она провела влажной ладонью по лицу, стирая капли воды, выпрямилась и посмотрела прямо в глаза своему отражению, и медленно, через силу, растянула дрожащие губы в натянутой, пустой улыбке. Улыбка продержалась всего секунду и исчезла. Кларк отвернулась от зеркала и посмотрела на полку со своими косметичками. Рядом с ними лежала небольшая коробочка, аккуратно перевязанная подарочной лентой. Кларк взяла её в руки. Ноги вдруг перестали держать, и она медленно осела на холодный кафельный пол, тяжело прижавшись спиной к гладкой стенке ванны. Дрожащими пальцами она потянула за концы ленты. Узел легко поддался. Кларк сняла крышку и достала оттуда пластиковый тест. Одинокая слеза сорвалась с ресниц и скользнула по щеке. Кларк торопливо смахнула её тыльной стороной ладони, шмыгнула носом и сделала глубокий вдох. Она убрала тест обратно в коробочку, надёжно спрятала её на самое дно своей самой объёмной косметички и застегнула молнию. Поднявшись на ноги, Кларк плотнее запахнула халат, выключила свет и вышла из ванной в тёмную спальню.

9 лет назад

Кларк стояла посреди комнаты, крепко прижимая к себе Лиззи. Девочка тихо всхлипывала, чувствуя, как сильно дрожат руки матери. Дерек перекрывал дверной проём. Лицо его было искажено презрением и злобой. — Ты никуда не пойдёшь, — процедил он. — Ты вообще понимаешь, что сейчас творишь? Я тебя содержу. Я плачу за этот дом, за твою одежду, за няню, за всё. На что будешь жить и содержать нашу дочь? Кларк подняла на него взгляд. Глаза были мокрые от слёз. — Я подала на развод. И я забираю Лиззи. Дерек коротко, зло рассмеялся. — Ты? Заберёшь? Ты — истеричка, которая даже себя содержать не может. Ты действительно думаешь, что суд отдаст ребёнка такой, как ты? Матери, которая сама не в состоянии справиться с жизнью? Куда ты пойдёшь? Будешь раздвигать ноги перед богатыми мужиками? Пойдёшь к кому-то из моих партнёров, которым так мило улыбалась на приёмах? Кларк вздрогнула, как от пощёчины. — Я никогда тебе не изменяла, — тихо, но твёрдо сказала она. — Никогда. — Конечно, — издевательски протянул Дерек. — Ты просто святая. А я — чудовище. Скажи это своим подружкам, когда будешь просить у них денег на памперсы. Он сделал шаг вперёд. Кларк инстинктивно отступила, сильнее прижимая дочь к себе. — Я хочу для Лиззи лучшего будущего, — продолжил он почти с отеческой интонацией. — А не того дерьма, которое ты ей сможешь дать. Ты сломаешь ей жизнь. Кларк почувствовала, как внутри всё рушится. Слёзы хлынули сильнее. Она всхлипнула, ноги подкосились, и она почти осела на пол, прижимая Лиззи к себе. — Я… я хорошая мать… — прошептала она дрожащим, сломленным голосом. — Я хорошая… Дерек смотрел на неё сверху вниз с удовлетворением. — Хорошая мать не сбегает. Хорошая мать не разрушает семью. Ты просто эгоистичная сука, которая хочет всё испортить, потому что не может справиться с собственными эмоциями. Ты не в себе, Кларк, посмотри на себя! Кларк зажмурилась. Слёзы текли по щекам, плечи тряслись. На секунду она действительно сломалась — маленькая, жалкая, раздавленная. Но потом она услышала тихое, испуганное всхлипывание Лиззи у себя на груди. И что-то внутри щёлкнуло. Кларк резко вдохнула, сглотнула слёзы и подняла голову. Глаза были красные, мокрые, но уже совершенно другие. — Ты её не получишь, — сказала она низким, дрожащим, но твёрдым голосом. Она встала, несмотря на то, что ноги всё ещё дрожали. — Ты даже себя удержать не можешь, — с усмешкой прошипел Дерек. — Я ухожу. И если ты попробуешь меня остановить — я расскажу всё. Я уничтожу тебя в суде и в прессе. Я больше не боюсь тебя. Дерек открыл рот, но Кларк уже прошла мимо него, не глядя. Она крепко держала Лиззи, вышла из дома и захлопнула за собой дверь. На улице она впервые за много лет вдохнула полной грудью.

Настоящее время. Чикаго.

После возвращения домой всё произошло будто в приглушённом свете: Коллинз ушёл, Лиззи поужинала, потом ещё что-то рассказывала про испанские слова и про то, что Джек произносит puerta лучше, чем голос в планшете, Кларк кивала в нужных местах, отвечала, даже улыбнулась один раз. Потом был душ, тишина, ещё одна попытка съесть хоть что-то, несколько дежурных фраз с Лексой, и всё это прошло мимо неё, как будто через вату. Она не была ни пустой, ни онемевшей. Наоборот. Внутри было слишком много всего сразу, и именно поэтому она почти не говорила. К двум часам ночи Кларк всё ещё не спала. Она лежала на боку в своей постели, лицом к окну, и смотрела в темноту, в которой едва проступали очертания штор, края тумбочки, прямоугольник двери. Телефон лежал экраном вниз. Она знала, что если перевернёт его, там снова будет пропущенный от матери. Возможно, уже не один. Мысль о том, что мать уже знает и, вероятно, уже успела сложить собственную версию происходящего и теперь ждёт, когда Кларк наконец соблаговолит ответить, вызывала не столько страх, сколько старую, глубоко въевшуюся усталость, которая тянулась за ней годами. Её до сих пор слегка потряхивало. Эта дрожь была глубже, тише, сидела где-то под рёбрами и расходилась по плечам. Она начиналась всякий раз, когда Кларк мысленно возвращалась к лицу Эндрю в тот момент, когда она сказала про беременность, к тому, как он произнёс: «Это мой ребёнок». И ещё сильнее к тому, как он говорил о Лексе. Спокойно, разумно, почти деликатно, и именно в этой деликатности было всё самое мерзкое. Кларк не сразу услышала, как открылась дверь. Точнее, услышала, но не вздрогнула. Просто поняла: Лекса. Она умела появляться так, что это было почти условностью, знаком присутствия, а не настоящим вторжением. Шаги были тоже тихими, потом настала короткая пауза. Наверное, Лекса задержалась на пороге, давая себе последний шанс уйти и оставить Кларк одну, если та спит. Кларк не обернулась сразу. Ей вдруг оказалось странно важно, что Лекса всё-таки пришла, хотя весь вечер нарочно держалась чуть дальше, чем обычно. — Ты не спишь, — тихо сказала Лекса. Кларк судорожно выдохнула. — Нет. Кларк чуть подвинулась и почти шёпотом сказала: — Ложись. Матрас мягко прогнулся рядом, Лекса легла сначала на спину, потом повернулась к ней. Кларк почувствовала её близость, и от этого стало немного спокойнее. Они просто смотрели друг на друга в темноте. Лекса была в майке и домашних шортах, волосы распущены, лицо уставшее и слишком собранное для двух часов ночи. Она явно тоже не спала толком, хотя, в отличие от Кларк, наверняка хотя бы пыталась. И то, что в итоге не смогла остаться в своей комнате, не подождала до утра, не дала Кларк ещё несколько часов пространства, говорило о ней больше любой исповеди. Кларк открыла рот, чтобы сказать что-то простое, нейтральное, не страшное. Не получилось. Вместо этого по телу снова пошла дрожь. Она сжала губы, раздражаясь на себя саму, но Лекса уже всё заметила. — Иди сюда, — сказала она тихо. Кларк молча подвинулась ближе сама, резко, немного неловко, и уткнулась лицом ей в грудь. Лекса сразу обняла её одной рукой, вторую положила на затылок, просто давая то единственное, что сейчас было нужно: точку опоры. И этого оказалось достаточно, чтобы дрожь не усилилась. Тело больше не делало вид, что всё в порядке. — Я думала, уже прошло, — глухо сказала Кларк. — Нет, — ответила Лекса. — Просто ты пыталась держаться. Это было сказано как факт. И Кларк стало легче от того, что она не пытается её пожалеть, назвать сильной, храброй или ещё как-нибудь, что всегда звучит как обязанность продолжать держаться дальше. Несколько минут прошло в молчании. Кларк слышала её дыхание, чувствовала тепло её кожи под футболкой, и это действовало хуже и лучше всего сразу. Хуже — потому что рядом с Лексой ни одна защита не держалась долго. Лучше — по той же причине. — Он уже сообщил моей матери, — сказала Кларк. Лекса едва заметно напряглась. — Ты уверена? Кларк коротко кивнула. — Она звонила четыре раза. Я сбросила. Потом ещё написала, что мне нужно срочно с ней поговорить. — Она выдохнула. — Это в его стиле. Если он не может продавить меня сам, он сразу тащит в это кого-то ещё. Лекса ничего не ответила. Кларк знала это молчание: Лекса уже мысленно ставила ещё один флажок в длинном списке людей, которым больше нельзя позволять приближаться. — Я так и думала, — сказала Кларк чуть тише. — Я знала, что он именно это и сделает. Но всё равно... Она не закончила. Лекса провела ладонью по её спине, медленно, без спешки. — Расскажи, — сказала она. Кларк чуть отстранилась, ровно настолько, чтобы видеть её лицо. В темноте оно всё равно угадывалось слишком хорошо. Та же сдержанность, та же внимательность, от которой уже не было смысла прятаться. — Что именно? — спросила Кларк. — Как он устроил спектакль? Ты и так всё понимаешь. — Я хочу услышать, как это было для тебя. Кларк на секунду закрыла глаза. Это была та фраза, после которой уже нельзя было отмахнуться общим «ничего нового». Потому что ничего нового действительно не произошло. И именно это было самым страшным. — Он вёл себя ровно так, как я и думала, — сказала она наконец. — Сначала спокойно. Очень... прилично. Вот эта его манера всё оборачивать в заботу. Он даже заказал за меня, представляешь? Просто автоматически. Блюдо, вино. Даже не посмотрел в мою сторону. Как будто я по-прежнему сижу там в той версии своей жизни, где решения уже приняты за меня, а мне остаётся только не испортить картинку. Уголок рта Лексы дёрнулся, но не в улыбке. — А потом? — спросила она. — Потом я сказала, что всё закончено. И вот тогда... — Кларк замолчала, подбирая точность дальнейшей фразы. — Вот тогда я это увидела. Он начал разговаривать со мной так, как будто у него есть право оценивать, достаточно ли я вменяема, чтобы принимать решения. Лекса смотрела на неё молча. — И это было не про Эндрю даже, — сказала Кларк. — Это было... — Она резко втянула воздух. — Это было так похоже. Не один в один, нет. Дерек был хуже. Гораздо грубее. Но сама суть... — Она покачала головой, — сама суть была та же. Это вкрадчивое «ты сейчас не в том состоянии, чтобы понимать, что делаешь». Это спокойное «я просто переживаю». Это право произносить «нет» так, будто моё «да» вообще не имеет веса. Лекса чуть крепче обняла её за талию. Она слушала не перебивая, давая ей пространство. Кларк замолчала. Потом сказала уже почти на выдохе: — Я не увидела этого раньше. — Увидела, — ответила Лекса. — Просто не сразу назвала. Кларк слабо усмехнулась. — Очень терапевтично. — Ненавижу, когда ты так говоришь. — А я ненавижу, что ты иногда права. Лекса на это только молча провела большим пальцем по её боку сквозь ткань футболки. Кларк лежала рядом с ней, чувствуя, как от самой этой близости её снова начинает бить мелкой дрожью от перегруза. От того, как много всего в ней одновременно пытается найти выход. — Я никогда не рассказывала тебе про Дерека, — сказала она спустя долгую паузу. Лекса не изменилась в лице, но Кларк сразу поняла, что та услышала вес этой фразы. — Да, — тихо сказала Лекса. — И я не собиралась вытаскивать это из тебя силой. — Я знаю. Они обе слишком часто говорили друг другу это «я знаю», но сейчас оно не раздражало. Сейчас оно было почти единственным способом двигаться дальше, не разламывая всё ещё сильнее. Кларк перевернулась на спину, глядя в потолок. Лекса осталась рядом, близко, локтем касаясь её руки, и ждала. Без подталкивания. — Мне было двадцать два, — сказала Кларк. — И тогда всё выглядело правильно. Даже слишком правильно. Я закончила один этап учёбы, у меня был мужчина, которого все считали удачей. Старше. Уверенный. С деньгами, связями, планом на жизнь. Очень… подходящий. Она усмехнулась без веселья. — А я выросла в мире, где «подходящий» часто значило больше, чем «любимый». Лекса повернула голову и посмотрела на неё. — Мать его обожала, — продолжила Кларк. — Для неё он был идеален. Надёжный, солидный, не импульсивный, не скандальный. Не тот, кто разобьёт мне жизнь. Скорее тот, кто аккуратно оформит её в правильную рамку и повесит на нужную стену. Очень смешно, да? Лекса не улыбнулась. — Нет. Кларк прикрыла глаза. — Сначала это действительно не выглядело жестокостью, — сказала она. — Он был внимательным. Умел слушать так, что казалось: тебя наконец-то видят. Умел говорить именно то, что нужно услышать. А потом оказалось, что он не столько слушал, сколько изучал, за какие нитки удобнее тянуть. Лекса едва заметно сжала губы, но не перебила. — Он любил, чтобы всё выглядело правильно, — продолжила Кларк. — В начале это воспринимается как взрослость. Как забота. Он поправлял платье, выбирал ресторан, решал, когда нам стоит появиться вместе, с кем мне полезно говорить, с кем — не стоит. Если я спорила, он говорил, что я слишком резко отвечаю. Если молчала — что я выгляжу отстранённой. Если смеялась слишком громко — что это неуместно. Если была слишком умной в чужой компании — что порчу впечатление. Она медленно провела пальцами по запястью, хотя браслета давно уже не было. — Всё подавалось так, будто он делает меня лучше. Убедительнее. Будто я — хороший материал, который просто нужно отшлифовать. Лекса тихо выдохнула сквозь нос. В этом выдохе было столько сдержанной ярости, что Кларк на секунду закрыла глаза. — После свадьбы стало тесно, — сказала она. — Не сразу. Это никогда не происходит сразу. Сначала просто исчезают мелочи. Потом ты понимаешь, что мелочей не осталось. Что ты уже согласовываешь одежду, встречи, поездки, звонки, улыбки, молчание. Даже собственную усталость. А если я, по его мнению, нарушала роль… тогда в ход шли руки. Слова вышли тише и глуше. — Он не избивал меня до крови. Это разрушило бы картинку. А картинка была для него почти святой. Он мог схватить за запястье так, что след держался несколько дней. Мог толкнуть. Мог ударить по лицу. Достаточно сильно, чтобы я запомнила. Достаточно аккуратно, чтобы наутро можно было замазать это консилером. Она замолчала на секунду, сглотнув сухой ком в горле, прежде чем произнести самое тяжёлое. — Постель тоже стала инструментом. Лекса застыла. Кларк не посмотрела на неё. — Способом наказать, если я вела себя «неправильно», или закрепить абсолютный контроль сразу после того, как он поднимал на меня руку. Он просто брал то, что считал своим по праву, полностью игнорируя мои слезы или сопротивление. И самое страшное, что в браке, за закрытыми дверями красивого дома, это даже не звучит как изнасилование. Это превращается в некий извращённый супружеский долг, где твоё «нет» просто не существует. Лекса резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Мышцы под её рукой окаменели. Ладонь, лежавшая на талии Кларк, сжалась — осторожно, не причиняя боли, но выдавая ту глухую, тяжёлую ярость, которую она сейчас едва удерживала. — Лекс, — тихо сказала Кларк. — Я здесь. Несколько секунд они молчали. — Хуже всего было не это, — продолжила Кларк. — Не сами синяки. Не пощёчины. Хуже было то, как быстро я научилась искать причину в себе. Он злился — значит, я сказала лишнее. Он молчал — значит, я испортила вечер. Он хватал меня за руку — значит, я довела разговор до этого. Она горько усмехнулась. — Забавно, да? Это даже не мои слова. Мамины. Лекса повернула к ней лицо. В темноте её глаза казались почти чёрными. — Она видела? — спросила она тихо. Кларк сглотнула. — Не всё. Но достаточно. Следы. Моё лицо после таких разговоров. То, как я замолкала, когда он подходил слишком близко. Она слишком умная женщина, чтобы ничего не понимать. Просто каждый раз выбирала что-то... кроме меня. Лекса молчала, и это молчание оказалось тяжелее любого вопроса. — Она говорила, что в браке нужно уметь выбирать сторону. Что сильная женщина не устраивает сцен. Что иногда лучше промолчать, если молчание сохраняет дом. Кларк сжала пальцы на одеяле. — Я тогда ещё не понимала, что дом, который держится на твоём молчании, уже не дом. Лекса очень медленно провела ладонью по её боку. Не успокаивая. Просто напоминая: сейчас она не там. — А потом я забеременела Лиззи, — сказала Кларк. Слова будто изменили воздух между ними. Ладонь Лексы на её талии замерла. — И это должно было стать… не знаю. Облегчением. Вторым шансом. Чем-то, что сделает нас мягче друг к другу. Мать говорила, ребёнок всё расставляет по местам. Что мужчины становятся спокойнее, когда у них появляется семья. Кларк издала короткий, сухой смешок, от которого самой захотелось поморщиться. — Какой абсурд. — Он стал хуже? — тихо спросила Лекса. Кларк кивнула. — Контроль стал абсолютным. Теперь всё объяснялось заботой. Моим состоянием. Безопасностью ребёнка. Он говорил, что беспокоится, и от этого его слова звучали почти прилично. Почти социально правильно. Я носила его ребёнка, значит, должна была думать не только о себе. Меньше работать. Меньше спорить. Меньше злиться. Меньше быть собой. Она резко втянула воздух, чувствуя, как по щеке скатывается горячая влага. — Во мне стало ещё меньше меня. Вот что было самым страшным. Не то, что я беременна. Лиззи я любила ещё до того, как увидела её. А то, что все вокруг говорили о моём теле так, будто оно теперь окончательно перестало принадлежать мне. Как будто я стала функцией. Правильной женой. Будущей матерью. Лицом рядом с ним. Сосудом для его семьи, его фамилии, его будущего. Лекса лежала совершенно неподвижно. Кларк положила свою руку поверх руки Лексы. — Сейчас я поэтому так… — Кларк не сразу нашла слово. — Поэтому меня так выворачивает от Эндрю. Не только из-за него самого. Из-за этого тона. Как будто стоит мужчине произнести слово «ребёнок», и у него сразу появляется право на меня. На моё тело. На мои решения. На мою жизнь. Лекса закрыла глаза на долю секунды. Когда открыла, взгляд был прежним — собранным, внимательным, но в нём появилось что-то опасно тихое. — У него нет этого права, — сказала она. — Я знаю, — ответила Кларк. — Умом знаю. Но тело помнит. Эта фраза повисла между ними. Кларк повернула лицо к потолку. — Когда Лиззи родилась, я окончательно поняла, что не могу так дальше, — сказала она. — Не сразу ушла. Не стала внезапно смелой. Сначала пыталась договориться. Быть удобнее. Тише. Разумнее. Я очень долго называла это сложным периодом, потому что слово «насилие» требовало слишком много мужества. Лекса не перебивала, но Кларк почувствовала, как её рука снова сжалась под её ладонью. — И только когда Лиззи исполнился год, я подала на развод. Он был в бешенстве. Не на людях, конечно. На людях он был оскорблённо достоин. Очень красиво страдал. Очень убедительно говорил о семье, о моей нестабильности, о том, что я всё разрушила. Голос Кларк стал ровнее, глубже, будто речь шла о ране, которая давно заросла сверху, но внутри всё ещё отзывалась на погоду. — А дома он говорил, что уничтожит меня. Что у меня не останется ни репутации, ни ребёнка. Лекса подвинулась к ней чуть ближе. — Почему он не довёл это до конца? Кларк пожала плечом. — Не знаю. Может, понял, что шум ударит и по нему. Может, кто-то остановил. Может, я оказалась менее удобной жертвой, чем он рассчитывал. Он создал траст на Лиззи. Как будто этим можно было купить себе роль порядочного отца. Я отказалась, конечно. Но мой отказ уже ничего не менял. Фонд всё равно записан на неё, и когда ей исполнится шестнадцать, она сможет распоряжаться им сама. Она слабо усмехнулась. — Даже уйдя, он нашёл способ остаться внутри. Не спрашивая, хочу я этого или нет. Просто оставил свою подпись там, где однажды будет стоять её имя. — Ты разрешала ему видеться с ней? — тихо спросила Лекса. Кларк кивнула. — Первые годы — да. Мне казалось, что Лиззи должна сама потом решить, что он за человек. И, наверное, я всё ещё пыталась быть правильной. Не той женщиной, которая настраивает ребёнка против отца. Не истеричкой. Не мстительной бывшей женой. Она замолчала. — Только потом я поняла, что дело не в том, чтобы настраивать. А в том, что я не хочу видеть даже тень его власти рядом с ней. Не хочу, чтобы она училась путать страх с уважением. Контроль — с заботой. Деньги — с любовью. Лекса смотрела на неё не отрываясь. — И постепенно это закончилось, — сказала Кларк. — Я стала закрывать двери. Одну за другой. Она повернула голову к Лексе. — Всё это время я думала, что уже давно научилась отличать одно от другого. Что если кто-то снова начнёт давить, я увижу это сразу. А потом появился Эндрю. Вежливый, мягкий, правильный. Умеющий ждать. Не хватающий за запястье, не повышающий голос, не срывающийся при людях. И я снова почти поверила, что если человек говорит спокойно, значит, он не забирает у тебя личность. Лекса медленно повернулась к ней всем корпусом. — Ты не поверила. Кларк посмотрела на неё очень внимательно. — Почти. — Нет, — сказала Лекса. — Ты заметила. И вышла. Кларк долго молчала. Потом сказала: — Только потому, что ты оказалась рядом. Это прозвучало без пафоса. Почти буднично. От этого стало ещё обнажённее. Лекса не стала спорить сразу. Она провела большим пальцем по тыльной стороне её ладони, лежавшей поверх её руки. — Я была рядом, — сказала она наконец. — Но вышла ты сама. Кларк сглотнула. — Мне никогда не давали выбора, Лекса. Не по-настоящему. Сначала мать — со своим «так будет лучше». Потом Дерек — со своим «я знаю, как правильно». Потом каждый мужчина, который считал, что если говорит тихо и уверенно, то уже имеет право решать за меня. Даже теперь. Особенно теперь. В Сенате, в семье, в отношениях — всё равно находятся люди, которые смотрят на женщину, принимающую решение, как на временную проблему. Её надо просто переждать. Переубедить. Продавить. Объяснить ей, что она сама себя не понимает. Лекса слушала, не отводя взгляда. — И сегодня, когда он сказал это «нет» таким тоном… будто его «нет» весит больше моего… я вдруг поняла, насколько устала. От того, что каждый раз надо отвоёвывать право быть не объектом, не картинкой, не функцией, не чьей-то правильной женщиной, а собой. Ночь вокруг них была тихой, плотной, и в этой тишине голос Кларк звучал особенно ясно. — Я больше не могу, — сказала она. — Правда не могу. Лекса подалась ближе и коснулась лбом её виска. — Тогда не надо больше, — сказала она. У Кларк перехватило дыхание от того, как просто это прозвучало. Как будто можно действительно перестать. Как будто за этой простой фразой есть что-то реальное. Она повернула голову к Лексе, и между ними не осталось почти ничего, кроме темноты, дыхания и того слишком близкого, слишком честного пространства, в котором уже нельзя было притворяться. Но Кларк всё ещё молчала. Она смотрела на Лексу так близко, что уже не было ни одного безопасного расстояния, куда можно было бы отступить. Всё, что она сказала до этого — про Дерека, про Эндрю, про мать, про это бесконечное право мужчин решать за неё, — было правдой, тяжёлой, старой, давно вросшей в кости. Но это всё ещё были слова о прошлом, о боли, о страхе, о том, что с ней делали другие. А то, что подступало сейчас, было не про них. Это было про неё саму. Именно поэтому произнести это оказалось страшнее всего. Лекса не торопила. Просто лежала рядом, слишком близко, слишком реально, с той внимательностью, в которой никогда не было ни жалости, ни жадного ожидания. Она не тянула из неё слова, и от этого удерживать их дальше становилось уже невозможно. Кларк сглотнула. Потом ещё раз. В горле было сухо, как будто она весь вечер говорила не с Эндрю, а кричала, хотя на самом деле она почти не повышала голос. Она вдруг очень ясно поняла, что если сейчас опять промолчит, если снова свернёт в сторону или спрячется в иронию, в усталость, то просто предаст саму себя в ту секунду, когда впервые за очень долгое время была честной до конца. — Я люблю тебя, — сказала Кларк. Не мягко. Не как признание, которое осторожно кладут между двумя людьми, надеясь, что оно не разобьётся. Это вырвалось из неё надрывно, почти зло, как неизбежность, до которой её дотащили. Как будто она не признавалась, а наконец произносила вслух приговор, который давно уже был подписан внутри. Она не остановилась. — И именно поэтому всё так невыносимо, — продолжила Кларк, и голос у неё дрогнул сильнее, чем она, наверное, собиралась себе позволить. — Именно поэтому мне так страшно. Не только из-за того, что всё опять превращается в грязь и контроль и чьи-то чужие руки в моей жизни. А потому, что ты теперь тоже в этом. Потому что ты рядом. Потому что ты уже важна так, что у меня просто... — она резко втянула воздух, — у меня просто не осталось ни одной части, которая могла бы сделать вид, будто это ничего не значит. Кларк на секунду замолчала, обдумывая слова, а потом также тихо продолжила: — Я справлялась бы и дальше. Я умею быть одной против всего. Держать лицо, закрывать двери, вставать между Лиззи и всем остальным миром. Делать вид, что мне не больно, и идти дальше, как будто внутри ничего не выжгло. Я бы справилась, Лекса. Правда справилась бы. Она посмотрела ей прямо в глаза. — Но я больше не хочу. Не после того, как рядом с тобой поняла, что жизнь не обязана быть только выживанием. Лекса молчала. Её молчание было слишком плотным, слишком сосредоточенным, как будто она не искала ответ, а выдерживала вес каждого слова, прежде чем принять его в себя до конца. Кларк смотрела на неё, и от этого молчания ей становилось ещё хуже. Она не боялась отказа — это было бы слишком просто и слишком грубо для того, что между ними уже происходило. Нет. Гораздо страшнее было то, что она наконец сказала это вслух, окончательно, без возможности отыграть назад, а Лекса всё ещё ничего не сказала. — Я не могу больше делать вид, что это просто... — Кларк нервно качнула головой. — Что это просто дом, где ты восстанавливаешься. Что ты рядом просто потому, что так сложилось. Что это просто Лиззи к тебе привязалась, а я привыкла, что ты здесь. Это уже давно не «просто», Лекса. Я устала притворяться, что могу смотреть, как ты входишь в комнату, как берёшь меня за руку, как говоришь «мы», будто это самое естественное слово в мире, и не чувствовать, как у меня каждый раз срывается сердце. Я устала делать вид, что не помню, как ты чуть не умерла у меня на руках. Потому что это был второй самый страшный день в моей жизни. После того дня, когда у меня на глазах забрали Лиззи. Она нервно сглотнула, но не отвела взгляда. — И я всё равно пыталась убедить себя, что могу держать это на расстоянии. Что могу назвать это благодарностью, страхом после всего пережитого, чем угодно, только не правдой. На последней фразе у неё уже ощутимо сорвался голос. Правда, слишком долго сидевшая под кожей, теперь резала изнутри. — Я люблю тебя, — повторила Кларк уже тише и мягче. — И если ты сейчас ничего не скажешь, я всё равно не возьму свои слова обратно. Лекса смотрела на неё долго. Так долго, что у Кларк успело всё внутри сжаться в один болезненный, выжидающий узел. Но это было не то молчание, в котором человек не знает, что ответить. Это было то молчание, в котором человек слишком хорошо знает ответ и понимает, что уже нельзя сказать его небрежно, наспех, будто речь идёт о чём-то меньшем, чем на самом деле. Лекса наконец очень медленно выдохнула. — Четыре месяца, — сказала она тихо. Кларк нахмурилась, не сразу уловив, к чему это. Лекса не отвела от неё взгляда. — Мы знакомы четыре месяца. Четыре чёртовых месяца, — повторила она, и в её голосе не было ни усмешки, ни недоверия, только жёсткое изумление человека, которого догнала собственная жизнь. — И по ощущениям иногда кажется, что прошло не четыре месяца, а несколько лет. Как будто у меня был какой-то другой, длинный, уже прожитый кусок жизни с тобой и с Лиззи, который я просто почему-то не помню целиком, но тело его помнит. Дом помнит. Мои руки помнят. То, как я захожу на нашу кухню, как она будит меня утром, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не замечаю. Она качнула головой. — Всё это уже ощущается не новым. Не временным. И это пугает меня. Кларк не шевелилась. — Потому что я слишком долго жила так, будто от жизни больше ничего не нужно, — сказала Лекса тише. — Работа. Команда. Порядок, который можно проверить руками. Всё, что можно контролировать, я контролировала. Так проще. Она коротко усмехнулась, но в этом не было ничего весёлого. — Это было не счастье. Даже не покой. Просто способ не потерять ещё что-нибудь. Лекса на секунду прикрыла глаза, потом снова открыла и продолжила уже тише, не отводя взгляда: — А потом появилась ты. Лиззи. Этот дом. И всё это как-то вошло внутрь без спроса. Просто однажды я поняла, что знаю, какую кружку Лиззи потянет первой. Что слышу по её шагам, в каком она настроении с утра. Что мне не всё равно, поела ли она, спала ли спокойно, не делает ли вид, что ей не страшно, чтобы не пугать тебя. Голос Лексы стал ниже. — Она мне дорога, Кларк. Не как часть тебя. Не как ребёнок, которого я должна охранять по обстоятельствам. Сама по себе. Эта упрямая, шумная, слишком смелая девочка с привычкой задавать вопросы, на которые взрослые не всегда готовы отвечать. Кларк резко втянула воздух и всхлипнула. Лекса протянула руку и нежно провела большим пальцем по щеке, смахивая её слёзы. Она продолжала говорить спокойно, но теперь в голосе слышалось усилие. — И ты мне дорога так, что я иногда не знаю, куда девать это чувство. Потому что оно не помещается ни в долг, ни в благодарность, ни в привычку, ни в охрану, ни во всё то удобное дерьмо, которым можно было бы прикрыться. Ты стала не человеком, рядом с которым я оказалась во время кризиса. Ты стала человеком, без которого я уже не могу представить себе нормальный день. Она замолчала на секунду, будто именно это было труднее всего произнести. — Мне чертовски страшно, — сказала Лекса честно. — Не из-за Эндрю. Не из-за расследования. Не из-за того, что вокруг слишком много грязи. С этим я хотя бы понимаю, что делать. Меня пугает другое. Что у меня появилась семья. И это слово пугает меня именно потому, что оно не кажется чужим. Лекса опустила взгляд. Потом осторожно положила ладонь на живот Кларк и несколько раз едва заметно погладила её через тонкую ткань футболки. В этом жесте была только бережность, от которой у Кларк сбилось дыхание. Она лежала так тихо, что Лекса, кажется, слышала каждый её вдох. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — сказала Лекса ещё тише. — Ни с тобой. Ни с Лиззи. Ни с тем, что между нами уже есть, как бы ненормально и быстро это ни выглядело со стороны. Я не хочу однажды проснуться и понять, что снова живу так, будто вас никогда не было. Что не слышу её голос из кухни. Не вижу, как ты поправляешь волосы, когда пытаешься собраться. Не знаю, где вы. Не имею права быть рядом. Она подняла взгляд к Кларк. — Я хочу быть рядом. Не потому, что должна, или потому, что так сложились обстоятельства. А потому что вы обе уже внутри моей жизни. И я не хочу вынимать вас оттуда. И, наверное, именно это и есть самое честное, что я могу тебе сейчас сказать до всего остального. Она замолчала, в этой паузе уже стоял тот ответ, которого Кларк ждала с самого первого слова. Лекса подняла руку и медленно, очень осторожно коснулась её лица — линии скулы, виска, края челюсти. Не успокаивая. Не стирая чужую боль. Просто удерживая её в этом моменте так же точно, как удерживала всегда, когда мир у Кларк начинал ехать в сторону. — Я тоже тебя люблю, — сказала Лекса. Просто. Без защиты. Без попытки спрятать это за шутку, за полуфразу, за характер или осторожность. — Я уже люблю то, что рядом с тобой стало моей жизнью. Возможно, раньше, чем готова была это признать даже себе, — добавила она. — И уж точно раньше, чем это стало безопасно произносить вслух. У Кларк перехватило дыхание так резко, что она сама это почувствовала почти как боль. Всё внутри, что до этого держалось на напряжении, на страхе, на злости после разговора с Эндрю, вдруг начало расходиться в другую сторону — не в облегчение, а в какое-то слишком острое, слишком живое осознание, что она больше не одна внутри этой правды. Что теперь это не только её внутренний приговор, не только её уязвимость, не только её сорвавшееся признание, сказанное почти сквозь зубы. Теперь это было между ними. Открыто. Без возможности сделать вид, что не прозвучало. Кларк закрыла глаза в безуспешной попытке сдержать льющиеся слёзы. Лекса тут же коснулась большим пальцем её щеки. — Эй, — сказала она тихо. Кларк качнула головой и зло смахнула эту влагу сама. — Даже не думай, что я сейчас буду плакать красиво, — хрипло сказала она, шмыгая носом. Уголок рта Лексы дрогнул в улыбке. — Это бы не очень сочеталось с твоей манерой признаваться в любви так, будто ты предъявляешь обвинение. И вот тогда Кларк всё-таки издала короткий, нервный, совершенно сломанный смешок. Он вырвался слишком резко, слишком близко к чему-то другому, гораздо более болезненному, и от этого стал ещё живее. — Я просто не умею делать это нормально, — сказала она. — Я заметила. — И ты всё равно меня любишь. — Да. — Это, возможно, твоя самая странная черта. — У меня очень длинный список странных черт, — спокойно ответила Лекса. — Но эта мне нравится больше остальных. Кларк смотрела на неё так, будто до сих пор не могла до конца поверить в то, что уже услышала. Не потому, что не ожидала. Наоборот — ожидала, знала, чувствовала, собирала по касаниям, взглядам, поступкам, слову «мы», по тому, как Лекса вошла в этот дом и осталась в нём не как гость. Но одно дело — знать. И совсем другое — услышать. — Скажи ещё раз, — попросила Кларк очень тихо. Лекса смотрела на неё без тени иронии. — Я люблю тебя. На этот раз Кларк действительно не выдержала. Притянула её к себе сама, резко, жадно, как будто уже не могла позволить между ними даже этого проклятого расстояния в несколько сантиметров. Поцелуй вышел таким же, как само признание: настоящим, слишком плотным, слишком долгожданным. В нём было всё — сегодняшний день, Эндрю, страх, злость, усталость, это ужасное «мой ребёнок», мать, Дерек, Лиззи, дом, сейф в кладовке, кобура под курткой, четыре месяца, которые ощущались как годы, и то, что наконец перестало быть безымянным. Лекса ответила сразу. Одна ладонь легла Кларк на затылок, вторая — на бок, и в её движении не было ни капли колебания. Как будто после всего сказанного уже не осталось ни одной причины сдерживать то, что и так давно было между ними. Когда они всё-таки отстранились, в комнате снова было тихо. Только теперь тишина изменилась. Она уже не была тяжёлой, выжидающей, наполненной тем, что нельзя произнести. Всё главное было сказано, и от этого даже воздух между ними стал другим. Не легче, но честнее. Кларк всё ещё держала Лексу за край майки, слегка теребя её пальцами, как будто и сейчас не до конца верила, что если отпустит, момент не развалится. — Что теперь? — спросила она. Это прозвучало как растерянная честность человека, который всю жизнь привык сначала выживать, а потом уже понимать, что делать с хорошим. Лекса склонила голову. — Сейчас? — уточнила она. Кларк кивнула. Лекса посмотрела на неё долго, потом совсем спокойно сказала: — Сейчас мы наконец перестанем делать вид, что я здесь случайно. У Кларк дрогнули губы в лёгкой улыбке. — Очень романтично. — Я стараюсь не уходить в красивые формулировки. Ты и так уже перевыполнила норму за двоих. Кларк тихо выдохнула, всё ещё не отпуская её. — А если серьёзно? Лекса на секунду задумалась. — Если серьёзно, то внешний мир от этого проще не станет. Все наши проблемы никуда не исчезнут за одну ночь, и нам предстоит разобрать ещё очень много дерьма, — спокойно ответила она. — Но теперь, по крайней мере, в этом уравнении есть чёткое «мы». Есть Лиззи. Есть наш будущий ребёнок. И мы больше не будем врать друг другу о главном. Кларк смотрела на неё, чувствуя, как от этих слов внутри что-то окончательно встаёт на место. Дыхание сбилось от простого, сказанного без малейшей запинки «наш». От того, с какой спокойной уверенностью Лекса произнесла это слово — без тени права и попытки вытеснить реальность, и просто поставила себя рядом с ней и Лиззи, с тем будущим, которое ещё несколько часов назад казалось Кларк грязным, чужим и почти невыносимым. Лекса заметила, но не стала отнимать у неё этот момент вопросом. Она осторожно провела большим пальцем по её руке. — Я не говорю это как право, — тише добавила она. — Я говорю это как выбор. Если ты позволишь. Кларк смотрела на неё, не моргая. Её губы дрогнули. Слабая, растерянная улыбка на секунду мелькнула на лице, а в следующее мгновение дамба, державшая всё напряжение этих бесконечных лет, просто рухнула. Кларк судорожно, со свистом втянула воздух и разрыдалась. Она задыхалась от слёз и абсолютного, пугающего, выстраданного облегчения, дрожа всем телом, больше не пытаясь ни держать лицо, ни быть сильной. Лекса одним движением притянула Кларк к себе, крепко вжимая её в своё плечо, и зарылась пальцами в светлые волосы. — Тш-ш-ш, — горячо и быстро зашептала она ей прямо в макушку, укачивая в своих руках. — Я здесь. Я с тобой. Дыши. Кларк вцепилась в её майку побелевшими пальцами, отчаянно пряча мокрое лицо у неё на груди. Задыхаясь от собственных слёз, она выдавила: — Я... я хочу этого. Лекса ещё крепче прижала её к себе, оставляя долгий поцелуй на её виске. — Тогда всё будем решать по порядку, — сказала она уверенно. — Без лжи. И без того, чтобы ты снова оставалась одна там, где больше не обязана быть одна. — Я не хочу, чтобы ты говорила это только потому, что сегодня был ужасный день, — хрипло, сквозь слёзы сказала Кларк. Лекса даже не моргнула. — Тогда тебе очень не повезло. Потому что списать мои слова на стресс завтра утром у тебя не выйдет. Я сказала это не из-за дня. Кларк закрыла глаза, прижавшись лбом к её лбу. — Хорошо. — Хорошо, — повторила Лекса. Они ещё какое-то время лежали так, слишком близко, слишком тихо, уже не пытаясь всё немедленно объяснить или уложить в понятную форму. За дверью была ночь, квартира, спящая Лиззи, телефон Кларк с пропущенными от матери, тревога, утро, которое всё равно придёт слишком быстро. Но сейчас, в этой темноте, под это редкое, хрупкое ощущение наконец-то названной правды, всё это можно было на несколько минут отодвинуть. Не исчезло. Не стало меньше. Просто перестало быть единственным.