Holy

Первый свежий вдох полной грудью - новое желанное утро. Новый прекрасный день. Новый бесподобный день, возвещающий скорое приближение нового чудесного мира. Каждый раз Пуччи с неясной томностью распахивал тяжелые веки, прикрывающие сонные глаза и, не без труда приходя в себя, около пятнадцати минут неустанно шептал слова благодарственной молитвы трепетными губами. Затем раздвигал пыльные серые шторы и позволял себе десять минут любования раскинувшимся за окном пейзажем: извечно аспидно-синий или непривычно агатово-серый цвет неба, высокие ливерные стены и то и дело падающая тень от старых деревянных скамей и длинных фонарей. После - приводил себя в порядок и поспешно отправлялся трапезничать. Всегда ходил по тесным тюремным коридорам размашистым шагом, отчего длинная черная ряса словно развевалась на ветру; крепко сжимал крест, что тщетно-безжалостно впивался в огрубевшую кожу. Устремлял внимательный взгляд далеко вперед и, частенько пребывая в размышлениях о грядущем, напевал себе под нос какую-то незамысловатую мелодию - осознание скорого и непременного конца эфемерной жизни и начала вечно повторяющегося цикла каждый раз вызывало приятное покалывание в пальцах и торжествующую улыбку. Энрико четко понимал, что благодаря его служению во имя всеобщего блага, он помогал миру стать лучше, вел людей к парадизу, следуя высшему замыслу. И поэтому был готов бороться за лучезарное счастье, не брезгуя любыми средствами для достижения цели и часто повторяя, что он появился «не судить мир, но чтобы мир спасен был чрез Него». Прекрасно знал, что за безудержную отвагу ему будет положена награда - возможность и самому очутиться в Раю. Ведь величие нескончаемого потока длительных размышлений о преображении грубой действительности, уничтожении существовавшего в природе всего гнусного и жалкого и разрушении привычного несправедливого миропорядка постоянно заставляло Пуччи убеждаться в том, что он действительно делал нечто важное. И, возможно, это было правдой - после того, как Энрико судорожно впитал каждое слово Дио, добровольно отрекся от тогдашнего общества и хладнокровно пожертвовал тысячами чужих жизней, он только и говорил, что закончить начатое и освободить человечество от страданий его единственная цель. И за подобную страстную приверженность этой грандиозной идее несомненно удостаивался особых почестей и звания великодушного спасителя. С началом второй половины дня Энрико часто выслушивал давние грехи нередких гостей в своем крошечном уютном кабинете, прожигая каждого из них взглядом, полным плохо скрываемой ненависти и хорошо заметного равнодушия. С тягостным вздохом повторял уже давно въевшиеся в мозг слова и натягивал скупую улыбку, лишь бы пришедший к нему поскорее убрался с глаз долой. И лишь жгуче желал остаться наедине с собой и предаться воспоминаниям о поздних теплых вечерах, что он давным-давно коротал в компании с самым приятным для него собеседником. А все та же беспредельная горячая вера в план достижения райского блаженства подталкивала Пуччи перед сном безудержно-торопливо опускаться на колени на каменный пол, взволнованно скрестив на груди сцепленные руки и направляя упоённый взгляд к рапсово-желтому алтарю. Заставляла произносить покаянные молитвы на исходе дня и чувствовать, как сама судьба до бесконечности будет стоять на его стороне, а госпожа Удача благосклонно улыбаться только Энрико. Пылкая же восторженность жившим в его сердце образом Дио вынуждала раскачивать кадилом усерднее и неосознанно-жадно вдыхать аромат ладана, перемешанного с запахом жженых свечей - лишь бы пробудить Его силы все-таки удалось. Слиться воедино и оказаться там, откуда на землю ежедневно падали яркие солнечные лучи и каждую ночь мигало множество звезд. Добиться успеха и преодолеть каждую непредвиденную трудность, прежде чем достигнуть их общей мечты. И только с наступлением обволакивающей каждый укромный уголок темноты Пуччи, по-особому щуря глаза и приподнимая уголки насмешливого рта встречавшимся охранникам и заключенным, летящей походкой направлялся в свою низенькую комнату. С превеликим удовольствием располагался на жесткой койке и утомленно прикрывал глаза. Прокручивал в голове неспешные разговоры в душном Каире, нередко перетекающие в споры о теориях мироздания, истинах философии, правдивости исторических событий и нормах морали. Непрестанно думал о тех временах, когда ему доводилось пылко жать теплую руку Дио в первый раз. Насколько была нежна Его ладонь и как была крепка Его хватка. Насколько приятно к щекам приливал жар, пока длинные фаланги оплетали трепещущие пальцы Энрико. Вспоминал о несравненных днях, когда Дио только-только начал делиться самыми неожиданными суждениями о мире и знакомил с крамольными взглядами на жизнь. Вынуждал хватать через край и замирать будто в ожидании чуда. Испытывать какое-то безграничное доверие к Нему и всецело соглашаться со всем, что вылетало из бледного изящного рта. Полностью принимать все то, что властно шептали тонкие чувственные губы. Задыхаться в пароксизме восторга с каждодневным визитом в Его чертоги. Со временем замечать всякую слабость и познавать Его недостатки, но тут же убеждаться, что Он был восхитителен даже с ними. И быть готовым до бесконечности поклоняться Его амбициозности, железной воле и неотразимости. Клясться самому себе, что он мог бы нести повин хоть каждое утро, лишь только вернуться и посвятить время Дио чуть больше. Покорно снес бы полученную суровую епитимью за одну возможность лишний раз заглянуть в Его пронизывающие янтарные глаза. И лишился бы всего, что дорого сердцу ради повторения всех дней, что они провели вместе. Еще тогда Пуччи осознал, что именно ему выпала редкая возможность быть столь приближенным к Дио. С особой нежностью касаться Его златистых волос, прикладываться губами к шелковистой коже бледных рук. Утыкаться носом в лучевую ямку тонкого запястья и почти что невесомо целовать мягкую пясть. Оглаживать острые лопатки и то и дело бросать взгляд на обнаженные кости ключиц. Ощупывать ладонями широкую грудную клетку, прильнуть к ней и с благоговением слушать ласкающее слух частое сердцебиение. Рассматривать картины эпохи Ренессанса и подмечать, что Дио будто бы сошел с холста одной из них - блеклые щеки тут же покрывались едва заметным светло-коралловым цветом, а на непроницаемом лице возникало подобие сладкой улыбки. Чувствовать исходящее от Его изящно выточенных пальцев тепло каждой клеточкой своего разгоряченного тела. Ощущать, как аккуратно подстриженные ногти с особой осторожностью обводили его скуловую дугу и дразняще оглаживали нежную кожу висков. Как соблазнительный рот касался крошечных ямочек его щек и смешливых морщинок смущенного лица, отчего темные ресницы неторопливо опускались на глаза. Вновь чуять пьянящее сочетание ароматного дыхания Дио и витающий в комнате запах амбретты и мускуса, отчего помутневшие зрачки Энрико всякий раз расширялись. Осязать пленительные линии рельефного пресса, узкого таза и крепких ляжек и в то же мгновение постыдно отводить откровенный взгляд и крепко стискивать челюсти. Игривым жестом касаться изгибавшегося к кончику точеного носа и осыпать Его всеми существующими на свете нежными именами. Воскрешать в памяти жадные взоры Дио, что не отказывал себе в удовольствии любоваться оттенявшимися в приглушенном свете свечей очертаниями позолоченного креста, маняще болтавшимся из стороны в сторону при каждом движении головы Пуччи. Томно улыбался и скалил при этом перламутровые зубы, когда Энрико обращал к Нему пытливые глаза, что пронимали своим фанатичным блеском. Мягко касался вздувшихся на потной шее вен и бережно заправлял за ухо выбившуюся из прически мокрую прядь. Гладил сгорбленную худую спину, запутывал цепкие пальцы в подобранных белесых волосах и с наслаждением прогибался в пояснице. Но как только этот нескончаемый поток мыслей иссякал, Пуччи чувствовал, что ему как можно скорее пора сложить пальцы в молитвенном жесте, пока он не провалился в долгожданный сладостный сон. Окинуть усталым взглядом привычно скудную обстановку комнатки. Нежно улыбнуться и успокоить себя тем фактом, что крошечная частичка Дио останется с ним навсегда.