Mine until death

Дни, последовавшие за взрывной конфронтацией, слились воедино в монотонность напряженной тишины. Гримуар оставался под половицей. Это не было капитуляцией, скорее глубочайшей, душевной истощенностью. Какой смысл яростно биться о прутья клетки, если клеткой является твой собственный скелет? А потом что-то изменилось. Драко изменился. Он прекратил активно саботировать ее жизнь. Постоянная, вялотекущая психологическая война закончилась. Он по-прежнему был здесь, вечно присутствующей тенью, но эта тень смягчила свои очертания, больше не пугая своей разрушающей энергией. Одним утром она проснулась и обнаружила на прикроватном столике дымящуюся чашку чая с ложкой молока и одним кусочком сахара, конечно. Именно так, как нужно. Он никогда раньше этого не делал. Он всегда с удовольствием заменял ее чай на самый горький, самый отвратительный сорт, какой только мог найти, просто чтобы посмотреть, как она поморщится. В другой день она вернулась домой с очередного безнадежного собеседования и обнаружила свою крошечную квартиру сияющей чистотой. Книги были аккуратно расставлены, пыль убрана, а холодильник заполнился простой человеческой едой. Он начал… слушать. И его внимание ощущалось даже более тревожно, чем привычные издевки. Когда она ворчала над сложным уравнением по арифмантике, на следующий день на ее столе оказывался открытым редкий, полезный текст с выделенным отрывком. Там не было ответа, всего лишь подсказка в нужном направлении. Жест друга, знающего, как ей важен сам процесс решения. Он мог часами сидеть в ее кресле, не произнося ни слова, просто… находясь там. Порой он смотрел на нее, и адское пламя в его взгляде приглушалось, сменяясь выражением, которое она не могла расшифровать. Чем-то задумчивым, почти… тоскливым. Эта новая версия заботы была по-своему страшнее его жестокости. Потому что она нарушала ту рутину, к которой девушка привыкла. Ту форму уничтожения, которую она хотя бы могла предугадать. Гермиона чувствовала, как сходит с ума. Ненависть никуда не делась, оставаясь прямо в центре ее существа. Но это новое поведение… размывало ее края, создавая неустойчивый, сбивающий с толку ореол. Она ловила себя на том, что ждет, когда же вскроется изнанка этого поведения, когда вернется жестокая реальность. Но ее не было. Она начала сомневаться в собственной памяти. Всегда ли он был таким? Был ли тот ужас с Натаниэлем порождением лихорадочного бреда? Были ли три года изоляции и изощренных мучений всего лишь выдумкой, которую она сконструировала из собственной паранойи? Постоянные эмоциональные качели вызывали у нее подобие морской болезни рассудка. За ними последовали моменты дереализации. Она пила приготовленный им чай, и ее рука начинала бесконтрольно дрожать. Это напиток демона. Демон заварил тебе чай. Мир внезапно начинал казаться тонким, как бумага, абсолютно нереальным. Пар, поднимавшийся от чашки, выглядел не паром, а извивающимися цепями, способными заковать ее в очередной плен. Она смотрела на него, мирно сидящего в ее кресле, и ее сознание спотыкалось. Это существо старше цивилизаций. Тварь преисподней. И он… заботится обо мне. Это был глубокий когнитивный диссонанс, от которого она теряла связь с реальностью. Твердая почва ее ненависти превращалась в зыбучие пески. Если он не ее мучитель, тогда кто же? Ее смотритель? Ее хранитель? Ее…? Она даже не могла сформулировать мысль. Желание совершить ритуал и обрести свой конец в виде смерти начало бороться с новым, ужасающим чувством любопытства. Что он затевает? К чему эти перемены? Было ли это просто новой, более утонченной формой пытки? Или же это было нечто иное? Она оказалась в западне позолоченной клетки, тюремщик в которой начал приносить ей подарки и интересоваться, как прошел ее день. Это медленно, но верно сводило ее с ума. Постоянный, приглушенный ужас его жестокости был проще. Эта же… эта мягкая, собственническая опека заставляла ее тихо, окончательно терять рассудок от сомнений. Она больше ни в чем не была уверена, особенно в собственном здравом уме. Единственное, что она знала наверняка, — она по-прежнему принадлежала ему. Она просто больше не понимала, что именно это должно означать.