Vivat Ars

      Душистый петрикор витал над чуть сыроватой землёй, целомудренно прикрытой опавшими листьями, — им наслаждалась профессор Эйк, неторопливо шагавшая по университетской аллее. Женщина, подняв голову вверх, задумчиво глядела на могучие деревья, раскинувшие свои широкие ветви над ней. Желтые листья падали на белокурые волосы, небрежно собранные в пучок и сколотые перьевой ручкой. Дубы, росшие здесь уже не первую сотню лет, быть может, видели не только первый камень, заложенный в фундамент университета, но и Любовь, Жизнь, Смерть. Студенты не разделяли её восхищения: что такое дерево? Скамейка да кровать. Вот сталь и железо, — другое дело! Женщина удрученно вздохнула, понурив голову. Только-только закончившаяся лекция, прочитанная ей для первого курса, не оправдала надежд: большая часть студентов оказалась лишь шайкой несмышленых детишек, отправленных в престижный университет богатыми родителями. Один наглец даже посмел заявить: «к чему нам анализировать этот роман? Автор-то давно помер».       — Профессор Эйк! Профессор Эйк, простите! — послышалось издалека. Женщина обернулась, поправив съехавшие на кончик носа очки, и увидела подбежавшего к ней высокого молодого парнишку с приятными чертами лица. Наброшенный наспех жилет и неловко прикрепленный к лацкану бархатец. Саша Уолсон — личность… интересная, можно сказать. Сын небогатой семьи, попавший в университет по гранту, смышленый не по годам и известный умением «глотать» книги, — однажды божился, что прочёл роман о тысячи страницах за два дня (преподаватель литературы поверил лишь после того, как услышал все описанные события книги из юных уст). При всех своих выдающихся способностях — скромный и тихий, всегда внимательно слушающий и думающий.       — Прошу прощения… — пробормотал, запыхавшись.       — Что такое, что? Пожар?       — Нет-нет, я… Меня зовут Саша Уолсон, первый курс. Вы читали нам лекцию сегодня и…       — И что же, тоже хотите выразить нежелание читать книги? — отозвалась несколько раздраженно. — Ваше право. Я не настаиваю.       — Ох, нет, наоборот! Я хотел задать вопрос. Как можно понять, что задумывал автор, если он умер? Эйк прищурила серые глаза. Мальчишка перед ней ни единым мускулом не высказал насмешки или упрека, лишь живой, оголенный интерес. Величественные дубы над ними давно не наблюдали столь заинтересованных молодых людей.       — Я хочу сказать, иногда, на других лекциях, нам говорили, что автор хотел сказать…       — Не ходите на такие лекции. — прервала. — Мертвые не говорят. Женщина развернулась и зашагала вперед по дороге. Саша удивленно моргнул глазами. До чего странная… Смахнув с плеча одинокий лист, поспешил за преподавательницей. Некоторое время шагали молча, любуясь приподнятыми над землей корнями и ветвями, переплетенными меж собой. Солнце мерцало в кроне, роняя капли своего золотого света на пару, — профессора и первокурсника.       — Мертвые не говорят. — повторила Эйк. — В книгах мы слышим лишь эхо их голосов. И никогда вы не услышите подлинного писателя. Лирика, как и проза, всегда вторична в отношении излагаемых чувств. Лирик может писать о своем разбитом сердце, но будет подбирать эпитеты и искать удачные обороты. В литературе нет грубого, нагого чувства, — лишь обработанный материал. Вы понимаете, о чем я говорю? Юноша задумчиво нахмурил светлые брови, поджав губы. Понимал, что простого ответа ожидать не стоило, но и на столь обширные изречения не рассчитывал.       — Кажется… да. Значит, нельзя верить в искренность литературы?       — Вздор. Скульптор точит камень, чтобы придать ему форму девы, и при этом искренен в своих чувствах. Девушка пишет письмо возлюбленному, рискуя своей честью, и цитирует зарубежный роман в нем, но остается искренна. Я говорю о том, что литература позволяет представить свои чувства в прекрасном обрамлении. Но лишь писатель, и только писатель знает, что хотел сказать. Читателю это знание недоступно. Лишь в письме другу автор может написать: «в своем романе я поднимаю такую тему», — но, честно признаться, в такую литературу не верю.       — Не верите?       — Не верю. Знаю, ваше поколение любит декларировать. Политика, социум и прочая, прочая, — волнуют вас безмерно. Я стара для этого, простите. В моем мире Искусство эгоистично и живет только для себя, а текст пишется для того, чтобы быть написанным. Вы слышали, недавно одному писателю приписали убийство, совершенное его героем? Абсурд! Они прошли под одиноким деревом, аркой склонившимся над дорогой, и оказались у живописного пруда. Опавшие листья обрамляли застоявшуюся воду по линии берега, и водные растения монотонно покачивались на дне.       — Профессор, я правильно вас понимаю, литература не должна служить цели? Не должна учить чему-то?       — Что вы, нет. Литература многогранна. Многим людям нужна книга, способная научить их жизни. Просто мне такие не по душе. Я тоже пишу новеллы, вы знали? Конечно, не знали. В последней я описала нарцисса, убившего невинного человека. И знаете, как поступила со злодеем? Оставила в живых. Как думаете, почему? Саша взглянул в глаза Эйк и чуть склонил голову набок. Заметил пятна чернил на её светлом лице. Женщина же явно ждала ответа.       — Потому что герой — это лишь герой?       — Именно! — воскликнула, всплеснув руками. — Он остался жив лишь потому, что сюжет того пожелал. Встреть я такого человека среди нас — немедленно отправила бы за решетку. Но герой — не человек. В его венах — слова, а не кровь. Ох, вы же спрашивали о другом… Что хотел сказать автор? Автор, настоящий автор, поэт, мастер, — пишет не чернилами, а своей душой. Он вливает в строки гораздо больше, чем может увидеть читатель. Загляните в пруд. Загляните, не бойтесь. Что вы видите?       — Моё отражение…       — И ничто иное. Читатель видит в каждом тексте лишь себя, свои переживания, свои волнения, свои желания. Не автора. А в этом пруду лежат камни, песок и галька, ил, ракушки, монеты и побрякушки, брошенные здесь студентами. Писатель мертв, а мертвые не говорят. Нам остается лишь слушать эхо его голоса и заглядывать в книгу, чтобы увидеть своё отражение. Первоначальный замысел нам никогда не понять. — подытожила, вздохнув. Саша вдруг присел на берег и, лихо запустив руку в пруд, взволновал мутную воду. Пробежался пальцами по илистому дну и, нащупав что-то, выудил на свет поржавевшую перьевую ручку.       — Этот замысел? Эйк приподняла едва заметные белесые брови, с интересом взглянув на юношу.       — Как ваше имя, напомните?       — Саша Уолсон.       — Мы никогда с вами не встречались прежде? Мне кажется, будто знаю вас с самого вашего рождения.       — Сомневаюсь, профессор Эйк. — широко улыбнулся юноша. Женщина по-матерински мягко усмехнулась уголком губ, и поправила ручку в своих волосах. Её голубоватые глаза сверкнули в солнечном свете.       — Виктория. Можно просто Виктория.