Горький вкус печали

Липкая, скользкая, эта неправда стекала по рукам степенно. Потом быстро, когда пересекала массивные браслеты на запястьях. Медленно, ей ведь предстояло упасть с кончиков пальцев. На перьевую ручку и смятую газетную бумагу. Старая вырезка о криминальном преступлении. Двух влюбленных. Уэнсдей умело закрасила её серой краской, дождалась полного высыхания. А буквы по ней выводились размашисто. С наклоном в другую сторону, точно пытались остаться неузнаваемыми. Лживыми и ненадежными, вдавленными в бумагу до следа. До точки обратного отсчета, начавшегося в полное солнца мгновение. Три. Уэнсдей ненавидела ложь в любом её проявлении. Если она касалась её собственной судьбы, ненависть возрастала троекратно. Становилась обидными словами, колкими замечаниями. Вполне осуществимыми угрозами. Это время прошло, стерлось под его нежными прикосновениями. В те самые ночи с красными звездами, когда она просила о бессоннице и долго ещё оттягивала наступление утра. Чтобы просто побыть с ним рядом. В правде. Теперь она погрязла во лжи, захлебнулась в ней, утопла и не выплыла на зыбкую поверхность. Её две косы пустили обворожительные круги по черной водной глади. Вместе с нерушимостью её последнего выдоха. Два. Она врала каждый раз, потому что не собиралась выходить к Тайлеру на балкон. Не отвечала на его тихие постукивания костяшками пальцев в её разноцветное окно. На слышала его тихого приглашения. И Энид его тоже не слышала, ворочаясь на розовой подушке от беспокойства. Уэнсдей лгала ей, что это всё залетевшие на балкон птицы. Только она не выходила шугать их своим присутствием и своим голосом. Она больше не собиралась никого впускать в свою жизнь. Иначе внутри неё что-то ломалось и кололось. И так досадно болело, когда в ночи раздавались эти шаги. Её постель была благословлена бессонницей, ею же проклята. Уэнсдей всегда его присутствие слышала. И не могла уснуть раньше полуночи. После полуночи. В рассветных лучах неприветливого утра. Сон нагонял её позже, посередине насыщенного учебными занятиями дня. Чтобы она была вынуждена терпеть его. Как Тайлер терпел то, что она с ним не общалась. Один. У него не было хозяйки. У неё не было повода так себя вести, а Уэнсдей не могла по-другому. Ей просто-напросто было интересно, когда же отступят эти поганые чувства. Сойдут прощенные помилованные синяки с её тела. И выветриться запах дешевых сигарет с её волос и одежды. Никогда, наверное, потому что через несколько одинаково бессонных ночей, она собиралась сдаться.