Горький вкус печали

Его терпкое дыхание эхом от стен отражалось. Громом и полыханием неугасающего страдальческого огня. Как раскаяние. Как трагедия. Как тонкое предчувствие смерти, месяцами витавшее в воздухе. Сомкнувшееся вдруг на её тонких уставших запястьях. Его просящими пальцами. Его кольнувшим меж бровей разгневанным взглядом. Виноватым же. Извиняющимся под злостью. Уэнсдей наклонила голову, не убирая пальцев Тайлера со своих окольцованных болью рук, поправила ему взмокшие волосы. Капнула вода у дальней стены. Тонкий ручеек, рожденный в полуночи, разросшийся к рассвету. Он там вынул из кладки камень, так запросто раздробил его между пальцами, не обратившись в монстра. Он и её мог мгновением уничтожить, даже если в памяти у неё навсегда вместо страха останутся красные звезды. Спадавшие в темноте с его изломанных улыбкой губ. Уэнсдей на эти губы засмотрелась, бледные теперь, влажные. К ним не хотелось прикасаться, его самого едва ли возникало желание потрогать. А она вперед поддалась умышленно, к нему ближе. К горькому запаху табака, осевшему на его колючих щеках и выпирающих ключицах. Он много больше курил перед неизбежностью своего обращения. Чтобы дернуться и выпустить, когда её губы на его коже оказались прохладой. Робким прикосновением к пламени, страшащим её саму много сильнее показанной правды. – Не надо. – он вытер запятнанную поцелуем щеку о изорванную свою футболку. Подхватил ткань пальцами, водить по коже начал до красных следов. – Так ты мне не поможешь. – Я не знаю, как ещё тебе помочь. – Знаешь. Знает, и он от этого слово выплюнул как оскорбление. Угасшую надежду, что она одумается. Найдет в себе искры потерянного сострадания. Именно там, где его прикосновения следы оставляли на её коже. Но Уэнсдей не шелохнулась, безразлично прижавшись к холодной стене. К ручейку, непременно пробравшемуся в собранные косами пряди её гладких волос. Легкому мокнущему концу. Это было легче и понятнее, чем жалеть. Она не научилась, хотя он столько времени учил. Замазывая ожоги на её руках своей добротой. Беспомощной, не прирученной, гонимой. Без хозяйки. Она не дала Тайлеру завести новую хозяйку. Его самого никому не отдала. И сама ею не стала, пусть его просьбы и сотрясали озябший воздух. Его рваными горячими вдохами. Она прислушивалась к ним в промозглой темноте его пристанища, ею выбранного, и только иногда задерживала взгляд на его груди. Продолжавшей подниматься и опускаться. Уже так медленно. – Стань ей. – выпалил, обернулся, обе руки к стене ладонями прижатые. Дышит ещё, злится. – Нет. – Я прошу тебя, Уэнсдей. – от безысходности слова вдруг получаются жалкие. Вместе с взглядом его испуганным.

Нет.

– Стань. Ей. – потому что монстр у него внутри наружу рвется. Убивать и быть убиенным по законам своей трагичной природы. – Ты справишься сам. – приторной кровавой ложью, вдруг потекшей с ожога на её запястье. Где Тайлер схватил неосторожно. Без извинения. А она лишь повела по его скуле нежно носом. Чтобы он запомнил её запах, её никогда не окрепшую любовь. К нему, который не мог в одиночестве выжить. Когда она купалась в пустоте своей обделенной отношениями жизни. И в лунном разбившемся свете. – Не справлюсь. Она стряхнула с себя его слабые руки. Его слова же стряхнуть не получилось. Потому что они давно проникли под кожу. В мышцы и кровь, в каждое её ему принадлежавшее движение. Чтобы всё равно ничего не значить. Уэнсдей отшагнула от вопящего от боли парня в сторону. Каблуком до брызг в скопившуюся лужу. В остатки его решимости. Ей лишь хотелось прекращения этого. Окончания слепого преклонения перед ней, когда ему так страшно и больно в приступах. Она перешагнула скопившуюся лужу, зазря выбралась на укромную сушу этого мокрого погибельного пространства. Где звезды упали к её ногам все без остатка. Потухшие, уже давно не красные, они скопились вокруг. Случайностью стали хрустом, она наступила на них неосторожно ботинком. Одна лишь услышала. Ведь его громкий сердитый голос сорвался заново на ругательствах. Которыми Тайлер давился, чтобы не умереть здесь. В тусклом сочащемся свете его природной беспомощности. Даже с ней рядом этого не хотелось.

Даже ради неё.

Нет.

– Ты всё равно ею станешь. – у него не глаза, две искры и огонь потухший. Прямо на неё смотрит. Улыбается криво, через силу. На ней что-то ему принадлежащее, а она не видит. Ничего дальше своей вытянутой ладони, потому что там уже он начинается. На границе её хрупкого упертого прикосновения. – Нет выбора. – нет смысла выбирать. Когда его сердце так под её пальцами спешит. Сотня ударов к ряду, после сбивается, начинает всё заново. – Что это значит? – в ней храбрости безрассудно много, вот и тратит всю на разговоры. Когда в ночи свершается предрекаемое. Именно где-то на коже её, раз Тайлер так смотрит. Несдержано рукава её до локтя задирает неприятно. Там следы не вылеченные, не залечились просто. Не смогла. И он не попытался. – Прости. Это и было причиной того, почему его руки до красноты обжигали её кожу. Он клеймил её собою. Для себя избрал и не хотел отказываться от выбора. Она его не принимала. Не отступала, некуда дальше. Только качнула равнодушно головой. Чтобы руки его упали, разодранные о камни и бесчувствие. В крови запачканные, что минуты уже лилась с уголков его измученных губ. Не прирученный монстр в свободе. Который упал ей в утешающие объятия такой печально послабевший. И Уэнсдей подняла руки чуть выше. Не отшатнулась и почувствовала вперед его взгляда.

Его сердце под её ладонями.

Больше никогда не забьётся.