Исповедь.

— Боги, ты же весь в крови. Так иногда случалось. Не часто, но иногда. Куай Лян был мастером боя и обладанием огненной стихии, но даже он не был всесилен и иногда мог банально проиграть. По этому сейчас стоит на пороге твоей комнаты, залитый красным маревом, разбитый в кашу, жалкий и разрушенный до основания. И ты откровенно в ужасе, потому что не видишь, на пропитанной алым форме, родного желтого. Он совершает шаг, и едва не валится на подкосившихся ногах, по этому ты скорее ныряешь под его плечо, обнимая за спину — спасая его от падения. И он благодарно, так, как умеет только он, улыбается. И за это натяжение кожи, простой, безобидный жест — тебе хочется расплакаться и пасть на колени, потому что даже сейчас, весь в крови, размазаный — он все равно преуспевал в своем величии сшибленного с пьедестала идола, не разбившийся, но больно ударившийся о землю. Ты совсем не брезгуешь красного, крепче цепляешься за Куай Ляна дрожащими пальцами, доводишь до постели. Жалеешь его всей своей тщедушной душонкой, все его раны, желаешь ему нормальной человеческой жизни и судьбы. Но он валится мешком на чистое белье твоей постели, прерывисто дышит, и ты со страхом, не отрываясь, следишь как вздымается и опускается широкая грудная клетка. Боишься — что перестанет двигаться и замрет навсегда в одном и том же положении оледеневшей статуей. На ткани и тебе — уродливые алые мазки, пахнущие болью и железом — его нескончаемый путь. Куай Лян разглядывает потолок, усмиряя свое дыхание, ресницы трепещут, пока он прислушивается к телу. Боль — не страшнее того с чем ему приходилось сталкиваться в своей бесконечной борьбе. В хрупкой тишине этого пространства слышно лишь размеренное тиканье часов и твое приглушенное дыхание, успокаивающее и теплое. Ты — дитя бетонных коробок и каменных джунглей, совсем ни к месту тут и на данный момент, но он тянет к тебе окровавленную ладонь с наручем, и ты, со вспыхнувшей надеждой, хватаешься за нее и сжимаешь. Это его безмолвное «я вернулся к тебе». И вы прекрасно друг друга понимаете. Мужчина тянет и устраивает тебя под своим теплым боком, ты утыкаешься носом в изгиб шеи, прямо в просаленную кожу. Сама не знаешь, как вы стали так близки друг другу, до мозга костей. Но он приходил раз за разом, весь в крови и саже, пахнущий за версту болью и страданиями, бушующим пожаром. И каждый раз ты распахивала руки и ловила грузное, тренированное тело в объятия, тащила до постели, чтобы он смог собрать себя по кусочкам, сшиться заново и продолжать жить. Ты сворачиваешься в позу зародыша, боишься пошевелиться и спугнуть этот момент. Разглядываешь связки переплетения окровавленных ниток его формы, замираешь на бьющейся жиле шеи. Стоило лишь нажать и не отпускать, чтобы покончить со всем. Лян тяжело вздыхает и прикрывает уставшие веки, притягивая твое тельце ближе к своему боку, и тебе боязно, что можешь сделать больно. — Что случилось? — Просто тренировка. Его баритон хриплый, словно он не говорил много лет, разносится и рушит стоящую тишину. Ужас прошибает тебя ледяным потом. «Тренировка». И ты ведь понимаешь с кем. Сразу. Знаешь его жестокого брата, который совершенно никого же жалел. Его жестокость была холодной и расчетливой, словно он играл в какую-то извращенную игру. Каждый его шаг, каждое действие были направлены на то, чтобы доказать свою силу и уничтожить любые проявления слабости для своего непомерного эго. Он не знал, что такое сострадание, и его сердце, казалось, было сделано из льда, как и способности. Ты пыталась понять его, проникнуть в глубины его души, найти хоть что-то, что могло бы объяснить его поступки. Но чем больше ты старалась, тем больше осознавала, что его душа была пустой, как беззвездное небо. Никакие слова, никакие поступки не могли заполнить эту пустоту. И в конце концов ты поняла, что единственный способ справиться с ним — это не пытаться понять его, а просто держаться подальше. Его жестокость была его проклятием, и единственное, что можно было сделать, — это не дать ему разрушить то, что было дорого тебе. А Куай Лян был дорог. До спазмов сердечных мышц, въелся прямо под кожу. И готовность его защитить, ты уверена, забивает гвозди в крышку сосновых досок твоего гроба. Тебе страшно и одновременно ты готова прямо сейчас встать, сорваться с места и размазать тяжелую голову Би — Хана по бетонному полу, да так, чтобы хлопья мозгов с влажным хлюпаньем, разлетались под подошвой твоего ботинка, чтобы его череп жалобно трещал, пока ты мстишь за каждый кусочек боли Куай Ляна. Эта ярость загорается внутри всякий раз, как ты видишь его в таком состоянии. Он не заслуживает этих ран, не должен истекать красным, и уж тем более, страдать от рук собственного брата. Но сколько помнила, его любовь к этому бессердечному чудовищу была несоизмерима. Только лишь Би — Хан видел в Ляне инструмент для достижения своих целей. Он не видел, что его действия разрушают не только тело, но и душу того, кто доверял ему больше, чем себе. Поток размышлений прерывает очередной тяжелый вздох. Куай с трудом приподнимается, усаживается на постели и морщится от болезненности ощущений. Его сложно не понять. Ты резво поднимаешься следом, с сочувствием оглядывая окровавленные предплечья, встречаешься с его взглядом карих глаз. — Поможешь? Ты без слов расправляешься с хитрыми застежками наручей, не обращаешь внимания на глухой стук падения атрибутов, которые просто свалились на пол, помогаешь дальше, убираешь пояс и осторожно снимаешь хрусткую от запекшейся крови, форму с плеч. Наблюдая, как строгие контуры мужского лица смягчаются, испытываешь особое чувство признательности за уникальную возможность быть свидетелем его уязвимости. Лишь тебе дано видеть его в состоянии саморазрушения и боли. Только ты можешь протянуть руку и вытащить его из этой ямы. Готова стать его бинтом, лишь бы остановить поток алого из каждой царапины, зализать все раны и прожилки красного, стать просто — тихой гаванью, чтобы он мог всегда прийти в тишину и покой. Но пока с ним, плечом к плечу, идет Би — Хан, этому не бывать. Лян всегда будет в его ледяных руках послушным псом, слепо следующим за любимым и единственным братом. Единственным, кто у него остался из семьи. И если с ним что то случится, это разорвет его сердце окончательно. Куай Лян — воин. И его жизнь всегда будет разделяться на четкие полосы. В его мире нет места той самой «тихой гавани». То, что он приходит к тебе в такие моменты — всего лишь иллюзия безмятежности. Пальцы, покрытые коричневыми пятнами и огрубевшие от постоянных физических нагрузок, едва касаются скулы, собирая нечто влажное и горячее. Мужчина, выражая беспокойство, склоняется над твоим лицом и пристально вглядывается в глаза, пытаясь выявить причину этой влаги. И в зеркальном отражении все так очевидно, что становится еще невыносимее. Ты любишь его, так, что внутри все разрывается, стучит, готовое выпрыгнуть из груди, вспоров солнечное сплетение. И тебе тяжело дышать, каждый раз наблюдая его таким. Адреналиновый шторм, проклятый, беспощадный. А он такой дьявольски красивый и идеально сложенный, стоит сейчас и утирает окровавлеными руками твою кожу, мокрую от бегущих слез, размазывает вновь марево по эпидермису, делает мешанину цвета и жидкостей. И этот момент, странный и душераздирающий становится даже в этой иронии интимным. Ты забываешь как дышать, потому что он непозволительно близко, обнаженный по пояс, сосредоточенный на тебе, и ваше дыхание сливается в едино. Чувствуешь, как каждый нерв в теле напрягается, а кожа покрывается мурашками. Лян медленно скользит по твоему миловидному личику шершавыми подушечками пальцев, горячими, словно в лихорадке, задерживается на нижней губе, и его взгляд цепляется на этом контакте, остром и опасном. Ты неосознанно, быстро скользишь мягким, упругим языком по коже, задеваешь фаланги влагой, и он возвращает тебе этот жест, сжимает рот в смешной розовый бантик, немного грубо, и приникает вплотную. Вторгается в твое личное пространство как в масло, впивается настолько отчаянно, что ты захлебываешься в этом порыве, всхлипываешь и ловишь его юркий язык своим. Ощущаешь яркий вкус металла, соли, который тебе кажется неземным в этот миг и невыносимый, опаляющий жар. Когда он отрывается от тебя, часто дышит, утыкается лбом в твой, устанавливает прямой контакт глаз. И ты отчетливо можешь разглядеть все оттенки карего в его радужке и всполохи маленьких искр в ресницах. — Каждый раз ты возвращаешь меня домой. Ты испытываешь непреодолимое желание преклонить колени перед ним, словно аморфный сгусток эмоций, готовый разразиться слезами от осознания своей душевной наготы. Он препарировал тебя одним предложением. Способный вывести тебя из душевного равновесия — вызывающий благоговение и разрыв того, что за пазухой, прямо в грудной клетке. Твое наказание и награда. На губах все еще покоится его вкус, металически — болезненный, не такой как обычно, остро — жгучий, словно наелась красного перца. И эта горечь поцелуя — отражение его внутреннего мира в данный момент — разрушенное капище, объятое ревущим пламенем. Ты скользишь взглядом по его лицу, в надежде отпечатать его черты внешности навсегда на своей сетчатке: Его вертикальные морщины — от вечно нахмуренных бровей, припухлые губы, немного шершавые и раскаленные, отточенный нос и крапинки, еле заметных, родинок. И взгляд. Внимательный, выжигающий внутренности, пронзающий насквозь. Теплый, как кофе, по цвету, будто жидкость освещается утренним ярким солнцем. Ты пытаешься запомнить его широкие плечи, черное клеймо скорпиона на эпидермисе и каждую каплю прозрачного пота, крепкие широкие ладони, немного шершавые и грубые, обернутые жёсткой кожей наручей. Пытаешься оставить каждую деталь в своей голове- потому что в следующий раз, боишься, что он не вернется. Ты чувствуешь, как его присутствие наполняет комнату, как воздух становится тяжелее и насыщеннее. Его движения, плавные и уверенные, говорят о многолетнем опыте и силе, которую он не боится показывать. Но за этой силой скрывается нечто большее — уязвимость, которую он прячет за маской безразличия. Ты хочешь увидеть её, почувствовать, понять, что он живой человек, а не просто воин. Ты знаешь, что он может уйти в любой момент, и это знание оставляет горький привкус на губах. Ты боишься, что не сможешь пережить его отсутствие, что потеряешь себя в маниакальной пустоте, которая останется после его ухода. Но в то же время ты понимаешь, что только так можешь научиться ценить каждое мгновение, проведенное рядом с ним. Закрываешь глаза, пытаясь удержать все эти образы в своей голове. Ты знаешь, что однажды они исчезнут, растворятся в потоке времени, как утренний туман. Но пока они есть, ты будешь жить, потому что в них — вся твоя сила и вся твоя слабость. Лян остается рядом, когда ты своими маленькими ладонями водишь по его огромной груди, ощущаешь напряжение каменных мышц, соединений связок, задеваешь твердеющие от разной температуры соски, редеешь, слыша его сжатое дыхание. И в этом скорее нет пошлости, чем есть. Его кожа — горячая, почти раскаленная, но ты совсем не страшишься обжечься, ведь сейчас этот высокий градус — для тебя одной. Мужчина вновь сгребает тебя в охапку, прячет лицо в сгибе плеча и шеи, вдыхает твои ноты, смачно и звучно, словно вкушает впервые. Жмет руками твою талию ближе к себе вплотную. И ты почти задыхаешься от этой поглощающей нежности. — Лян. Давай уйдем? Далеко, где нас бы никто не нашел… Прошу тебя. Он устало испускает глубокий вздох. Гладит позвоночник, вверх — вниз, монотонно, как будто успокаивает капризного ребенка. Ты знаешь, что он категорически не хочет говорить об этом, что ему больно разрываться между тобой и любимым старшим братом. Но ты каждую встречу пытаешься открыть ему глаза на происходящее и очевидное. И каждый раз он отвечает, такое пронзительное, как зубная боль: — Мы не можем оставить Лин Куэй, ты ведь знаешь. И в этот раз он вновь повторяет эту фразу. Понимаешь, что спорить бесполезно. Его слова звучат как приговор, который он сам себе не может простить. Ты чувствуешь, как между вами нарастает стена, которую невозможно преодолеть. В его глазах ты видишь не только усталость, но и отчаяние. Он не хочет отпускать все, даже если оно разрушает его изнутри. Отводишь взгляд, стараясь не показывать свою боль. Ты знаешь, что должна дать ему пространство, но в то же время тебе невыносимо видеть его таким. — Тогда выхода нет, мы — обречены… Ты делаешь шаг назад, собираясь уйти, но его голос останавливает тебя: — Обреченность лишь шаг к финальному взлету. Он не дает тебе отстранится. И как в романах, с плохим концом, целует тебя вновь, вливает в этот контакт надежду и свои чувства. Ты отчаянно хочешь оттолкнуть его, закричать от своей же безысходности, проклятой беспомощности, но не можешь. И этот поцелуй — сравним с прощанием и печальным исходом. Вы точно обречены.