Глава 6
13 сентября 2025 г., 00:23
***
Дверь дома Батильды Бэгшот скрипнула открыться еще до того, как Гарри успел к ней прикоснуться, словно сама древесина стонала под тяжестью веков. Тонкая щель света, похожая на жёлтый глаз, расширилась, и на пороге стояла высокая, невероятно худая, сгорбленная фигура, окутанная в несколько слоев поношенных шерстяных шалей, цвета запекшейся крови и болотной тины. Ее лицо, изрытое глубокими морщинами, глубокими, как трещины в высохшей глине, напоминало высохшую грушу, а глаза, огромные и невероятно бледно-голубые за толстыми, искривляющими взгляд линзами очков, казалось, видели не столько их, сколько сквозь них, сквозь стены, сквозь время, в самую темную суть вещей. Запах камфоры, резкий и лекарственный, пыльных книг, сладковато-трупного запаха разлагающейся бумаги, и чего-то травяного, едкого и горького, как полынь, ударил им в нос, едва перебивая их собственный, животный, унизительно сельский свиной «аромат». — Чую, не местные, — проскрипел старческий голос, сухой, как шелест пергамента, но без враждебности. Скорее, с живым, почти жадным любопытством. — И с приключениями. Сильно пахнете приключениями. Грязью, страхом и… чем-то еще. Старым. Заходите, заходите, пока соседи не зашевелились, как крысы в стенах. Старая Батильда спит чутко, особенно в ночь поминовения усопших, когда завеса тонка, и тени шепчут громче. Они переступили порог, ощутив под ногами не твердый пол, а зыбкую поверхность из книг, очутившись в настоящем лабиринте хаоса, где сама материальность мира казалась под угрозой погребения под грузом знаний. Книги. Они были везде. Не просто стопками — оползнями, барханами, лавинами. Горами на полу, перекрывающими проходы, стопками на шатких стульях, гроздьями свисающих с подлокотников, заполняя каждый сантиметр полок, которые скрипели и выгибались дугой под их весом, как кости под непосильной ношей. Пыльные свитки, свернутые в тугые мумии, валялись рядом с чучелом очень удивленного на вид филина, чьи стеклянные глаза отражали мерцающий свет с вечным выражением немого укора. Запах старой бумаги, отдающей тленом, пергамента, пропитанного вековым жиром пальцев, и травяных настоек, как бальзам для несуществующих ран, был густым, осязаемым, как туман в гробнице. Слабый свет одинокой масляной лампы, коптящей и пляшущей на сквозняке, отбрасывал гигантские, искаженные, зловеще пляшущие тени, которые сливались с грудами фолиантов, превращая комнату в театр теней мертвых слов. Батильда закрыла дверь, медленно, ритуально, щелкнув множеством замков и засовов — тяжелых железных болтов, хитрых магических шпингалетов, дребезжащих цепочек — звук которых казался жутко нелепым в таком ветхом жилище, но говорил о глубоко скрытом страхе. — Садитесь, если найдете место, — она махнула костлявой рукой, напоминающей коготь хищной птицы, в сторону единственного относительно свободного дивана, погребенного, заваленного, впрочем, папками с надписью «Гоблинские восстания XIV века. Черновики», которые выглядели как надгробные плиты забытых войн. Гарри и Гермиона осторожно, боясь потревожить хрупкое равновесие этого бумажного некрополя, устроились на краешке. Пыль взметнулась облачком, заставив Гермиону сдержать чихание. Старуха пристально разглядывала Гарри, не мигая, ее бледные глаза, светящиеся в полумраке как призрачные озера, казалось, сканировали его лицо, ощупывая каждую черту, останавливаясь на шраме, как на печати судьбы. — Ты… — прошептала она, и в ее голосе вдруг не было старческой дряблости, а была сила древнего камня. — Ты очень похож на Джеймса. Черты, посадка головы, эта… дерзость в подбородке. Но глаза… глаза Лили. Зеленые глубины. Озера печали и огня. Я видела тебя тогда. Младенцем. Крошечным свертком жизни. На руках у нее. За день до… — она не договорила, отвернулась, быстро смахивая мутную слезу, которую тут же поглотила морщина. — Они были хорошими. Светлыми. Чистыми страницами в истории этого мрака. Как редкие книги в правильном переплете. Те, что не рассыпаются в прах от прикосновения времени. — Вы знали моих родителей? — спросил Гарри, сердце сжалось ледяными клещами. — Знавала. Мимоходом. Как знает путник тень под деревом в бурю. Они скрывались здесь. Тихо. Боялись. Дрожали за тебя. И правильно делали. — Батильда вздохнула, звук походил на шелест сухих листьев под ногами погоста. — Потом он пришел. Он. Тот, Кого-Нельзя-Называя. Чья тень длиннее ночи. Не за ними тогда. Искал… искал кое-что другое. Старую силу. Древнюю, как сама смерть. Силу, о которой я писала в своих дурацких книжонках. За что, возможно, и поплатилась вниманием Тьмы. Она подошла к заваленному столу, казавшемуся островом в море бумаг, с трудом, с хрустом суставов, откопала толстый фолиант в кожаном переплете, потрескавшемся, как старая земля в засуху, с потускневшим золотым тиснением: «Истории Волшебства для Пытливого Ума. Батильда Бэгшот». Книга выглядела тяжелой не только физически, но и энергетически, словно сгусток веков. — Он пришел сюда, — голос ее стал тише, шепотом склепа, таинственнее. — Летом, перед тем, как напасть на твоих родителей. Когда воздух был густым от предчувствий. Вежливый, как надгробная речь, холодный, как змеиная кожа под лунным светом. Глаза… красные, как расплавленное золото в аду, и пустые, как глазницы черепа. Спрашивал о Даре Смерти. О Бузинной палочке. О жезле Власти над Последним Врагом. Уверял, что это лишь академический интерес. Ложь, сладкая и липкая, как паутина. Но я… я чувствовала голод в нем. Ненасытный, как пропасть. Ненасытный голод. Он знал, что я изучала легенды. Рылась в костях прошлого. Искал подтверждение. Искал ключ. Она открыла книгу со скрипом старых петель на знакомой Гарри и Гермионе странице — «Сказка о трех братьях». Но иллюстрация здесь была иной — жутко более мрачной, детальной. Братья, встречающие Смерть у реки, Смерть не в плаще, а в облаке черного тумана с горящими углями внутри. Бузинная палочка в руке старшего брата казалась живой, покрытой шипами, как стебель бузины, колючей, излучающей холодный, ядовито-фиолетовый зловещий свет, который, казалось, пытался вырваться со страницы. — Он спрашивал о Антиохе Певерелле, Старшем Брате, — продолжила Батильда, водя дрожащим, узловатым, как корень, пальцем по тексту, словно читая заклинание. — Говорил, что следы ведут сюда, в Годрикову Впадину. К корням рода. Что палочка, созданная Смертью, должна была где-то остаться. Зарытая, забытая, ждущая сильнейшего. Что тот, кто владеет ею… непобедим. — Она содрогнулась, будто по спине пробежал ледяной паук. — Я сказала ему то, что знала из легенд: что палочка приносит беду, что владелец всегда погибает от руки другого. Что она пьет кровь хозяев. Но он лишь усмехнулся. Звук был похож на шипение гадюки. Сказал, что он станет исключением. Что он сильнее Смерти. Что Смерть станет его слугой. Потом… он спросил про Альбуса Дамблдора. Про его палочку. Про то, правда ли, что он победил Грин-де-Вальда и… забрал его палочку себе. Стал новым Властелином Смерти. Гермиона ахнула тихо, зажав рукой рот. Гарри почувствовал, как по спине пробежали мурашки, как будто тысячи ледяных игл впились в кожу. — Бузинная палочка… у Дамблдора? — прошептал он, голос сорвался в шепот. — Так говорили, — кивнула Батильда, голова качнулась, как маятник старого часа, закрывая книгу с глухим стуком, похожим на захлопывающуюся дверь склепа. — Молва. Ядовитая змея, что ползет из уст в уста. После великой дуэли в сорок пятом. Грин-де-Вальд был повержен, его башня пала, а его палочка… самая сильная в мире… якобы перешла к Дамблдору. Он верил в эту молву. Верил страстно. Я видела это в его глазах. Жажду. Неугасимую. Уверенность, что эта палочка должна стать его. Его по праву силы. Что это его право. Его предназначение. — Она посмотрела прямо на Гарри, и ее взгляд стал тяжелым, как свинцовая плита. — Он ушел тогда, не найдя здесь палочку. Ушел с пустыми руками, но с полным сердцем яда. Но я думаю… я знаю, он не остановился. Он искал. Рыл, как крот. И он будет искать могилу Дамблдора. Как искатель сокровищ ищет гробницу фараона. Чтобы ограбить ее. Тишина в комнате стала гнетущей, физически давящей, как будто сама воздух кристаллизовался от ужаса. Только треск огня в камине, внезапно показавшийся неестественно громким, нарушал ее. Гарри представил Волан-де-Морта, его изуродованную тень, проникающего в Белую Гробницу… безмятежность, нарушенную черной магией… оскверняющего последнее пристанище Дамблдора… его рука, костлявая и мертвенная, протягивающаяся к саркофагу… забирающего древний, страшный артефакт. Крадущего саму власть над Смертью у мертвого. — Но… но если она будет у него… — начала Гермиона, бледная как полотно, губы бескровные, — …почему он победит… Он будет хозяином палочки. Подлинным? Неуязвимым? — В ночь убийства… — голос Гарри был сухим, лишенным эмоций, как чтение приговора, — Снейп победил Дамблдора. Нанес последний удар. По плану, но… удар. Именно он истинный владелец бузинной палочки. По жестоким правилам Даров. — Прошептал Гарри. — Палочка не принадлежит Волдеморту. Не полностью. До тех пор, пока жив Снейп. Пока истинный хозяин дышит. — И легенды, дитя, — вздохнула Батильда, вздох, полный праха веков, поправляя очки, линзы которых вспыхнули в свете лампы. — Бузинная палочка — самый могущественный Дар, но и самый коварный. Предательница по природе. Она не служит по-настоящему никому. Она соблазняет. Она жаждет крови, новой крови, предательства. Постоянной смены хозяев. Чтобы владеть ею… по-настоящему владеть… чтобы она отдала всю свою мощь без остатка… нужно не просто убить предыдущего хозяина. Нужно… превзойти его. Победить его дух, его волю, его сущность. Победить его по всем статьям. Стать бесспорным сильнейшим. Дамблдор… он был не просто владельцем палочки. Он был ее укротителем. Он не был рабом ее жажды. Он не искал власти над смертью. Он искал мудрости. Понимания. Он… — она кивнула в сторону невидимого Волан-де-Морта, и в жесте была бездна презрения, — …он хочет лишь власти. Голой, безжалостной. Власти ради власти. Смерти ради смерти. Палочка служит ему, как служит дикий зверь укротителю с хлыстом, но не принадлежит. Не полностью. Она ждет. Ждет его падения. Ждет нового, сильнейшего. И пока это так… пока есть те, кто помнит Дамблдора, его свет, его жертву, кто верит в его свет… кто борется не за власть, а за жизнь… есть шанс. Тонкая, как паутина на ветру, но есть. Она замолчала, погрузившись в тень, казалось, истощенная долгим рассказом, выдавшим тайну, хранимую годами. Потом ее взгляд снова стал острым, как старый нож. — Теперь вы знаете. Знание — ваш крест и ваш меч. Теперь идите. Место это проклятое для вас. Оно притягивает Тьму. Он может вернуться. Он возвращается к истокам своей мощи. Или его слуги. Ищейки с горящими ноздрями. А старую Батильду… — она слабо улыбнулась, и улыбка была похожа на трещину в камне, — …еще рано сбрасывать со счетов. Есть кое-какие защитные чары… очень старые… очень… специфические… в книгах прописаны. Книги защитят свою хранительницу. Или похоронят с почестями. Они встали, словно поднимаясь из могилы знаний, переполненные страшным знанием, которое жгло изнутри. Бузинная палочка. В руках Волан-де-Морта. Оружие Апокалипсиса. Это меняло все. Переворачивало шахматную доску войны. Объясняло его уверенность, его безнаказанность, его безумную мощь. Источник его ужасающей силы. Но и давало слабую, ледяную надежду — палочка не была его по-настоящему. В ней дремал яд предательства. — Спасибо, профессор Бэгшот, — сказала Гермиона искренне, голос дрожал, но был тверд. — Просто Батильда, дитя. Имена — тоже магия. И берегите себя. И друг друга. — Ее взгляд скользнул между ними, оценивающе, проницательно, задерживаясь на Гарри. — Свет нуждается в вас. Даже если это лишь искра в кромешной тьме. Даже если он сейчас кажется таким тусклым. Тусклым, но… неугасимым. Они вышли обратно в холодную, как могильный склеп, темную ночь. Дверь с множеством засовов мягко, но окончательно, закрылась за ними, звук щелчков замков прозвучал как последние удары молотка по гробу доверия. Запах свинарника все еще витал вокруг, плотным, унизительным облаком, но теперь он казался смешным, ничтожным перед тяжестью услышанного, перед глобальностью открывшегося кошмара. Они шли молча, шаги глухие по мертвой земле, погруженные в мысли о Бузинной палочке, ее древнем зле, о Дамблдоре, его мудрости и его могиле, оскверненной, о Волан-де-Морте, который теперь обладал оружием, созданным самой Смертью. И стал на шаг ближе к своей чудовищной цели. И о том, что их собственная охота на крестражи внезапно обрела новый, еще более мрачный и грандиозный контекст, став частью вечной битвы с самим Последним Врагом. Они шли, не зная, что в темном окне дома Батильды, за толстым, пыльным стеклом, за ними наблюдали те самые бледно-голубые глаза, теперь лишенные любопытства, полные древней мудрости и немой, глубокой как пропасть, тревоги. А где-то высоко в ночном небе, за рваными облаками, невидимый для глаз, кружил черный силуэт, размах крыльев широкий и зловещий, уловивший знакомый, хоть и замаскированный вонью, след… След Избранного, вышедшего из дома Истории, несущего на плечах новый груз Судьбы.***
Боль от шрама ударила не просто внезапно, а как взрыв изнутри, как раскаленный кинжал, вонзенный прямо в мозг. Сокрушительно, как удар обухом топора между глаз. Гарри вскрикнул, звериным, перекошенным стоном, согнувшись пополам прямо на тропинке в глухом лесу, куда они еле добрели после Годриковой Впадины. Его чашка с остатками горького, холодного чая выпала из ослабевших рук, разбившись о скрюченные, как мертвые пальцы, корни с жалким, окончательным звоном. — Гарри! — Гермиона вскрикнула, не скрывая паники, бросилась к нему, хватаясь за его плечи. — Что? Охотники? Боль? Ответь! Но он не слышал ее. Мир растворился в агонии. Его сознание выдрали из тела и с нечеловеческой силой швырнули сквозь пространство и непроглядную тьму. Он летел, беспомощный, закрученный вихрем чужих, пронзительно ледяных эмоций: опьяняющее ликование, ненасытная жадность, бездонная, демоническая уверенность в своей силе. Этот вихрь выжигал душу. Он очнулся в чужих глазах. В глазах ненависти. Зрение было сверхъестественно острым, неестественно четким в холодном, безжалостном лунном свете. Он стоял на жутко знакомом кладбище в Хогсмиде, у подножия Белой Гробницы. Ослепительно белоснежный мрамор сиял призрачным, холодным светом, как отполированная кость, только что вытащенная из земли. Воздух был мертвенно-тих, тяжелый, как свинец, пропитан запахом колючего мороза и… сладковато-тошным предвкушением осквернения. Тишина кричала. Перед гробницей стоял Волан-де-Морт. Его высокая, змеино-гибкая тощая фигура в черном сливалась с тенями, казалась воплощением самой глухой ночи. Красные глаза пылали нечеловеческим адским огнем, немигающие, устремленные на саркофаг с хищной сосредоточенностью. Рядом, как мрачные изваяния, верные псы, замерли Беллатриса Лестрейндж, ее лицо искажено экстатическим бредом, и Яксли, его тупое лицо ждущее приказа с тупым усердием. Нет! — мысль Гарри была безмолвным, разрывающим душу криком ужаса. Не здесь! Не его! Не трогай его! Но воля Волан-де-Морта была абсолютной, железной. Он поднял палочку — не свою обычную, а ту самую, знакомую, из каштана и драконьего сердца. Но сейчас она казалась жалкой, игрушечной щепкой перед тем, что должно было произойти, перед грядущим святотатством. — Фингинте Инкантиатем! — голос Тёмного Лорда прозвучал низко, как подземный гул, скрежет камней, но в нем вибрировало торжество. Звук осквернения. Сложные, переплетенные как корни древнего дуба защитные чары, любовно оставленные Дамблдором и отчаянно усиленные Орденом на гробнице, вспыхнули ослепительно-золотым, почти святым светом. Они сопротивлялись, яростно, как живая плоть под ножом, пытаясь отбросить нарушителя. Золотое сияние билось, как сердце под угрозой. На мгновение слабая надежда казалось, что свет сможет одолеть тьму. Волан-де-Морт усмехнулся. Оскал был коротким, беззвучным. Это был звук абсолютной, мертвящей, леденящей уверенности. Уверенности палача. — Детские игрушки, Альбус, — прошипел он, голос шипел, как яд из пасти. — Даже в смерти ты недооцениваешь меня. Твоя вечная ошибка. Он сжал палочку до хруста костяшек, его красные глаза сузились в зловещие щелки. Из кончика палочки вырвался не луч света, а густая, черная, злобно пульсирующая энергия. Она была явно живой, сознательно злобной, как сплетенный клубок ядовитых змей, изрыгающих тьму. Она ударила в светящийся золотой щит с воплем торжествующего зла. Звук был физически ужасающим — пронзительный скрежет рвущегося металла и шипящее шипение расплавленной стали. Золотой свет вздрогнул, застонал, заколебался, язвительно затрещал. По его непорочной поверхности пошли мгновенно черные паутины трещин, расползаясь как гангрена. Беллатриса дико захихикала, зажимая рукой рот от неистового восторга. Яксли тупо ухмыльнулся, обнажив кривые зубы. Держись! — беспомощно молил Гарри, чувствуя, как яд чужого ликованья разъедает его изнутри. Не пускай его! Не отдавай его! Но щит не выдержал. С оглушительным, скорбным, как погребальный набат, звоном, будто разбился гигантский хрустальный колокол на миллионы оплакивающих осколков, защита рассыпалась. Искры, как умирающие ангелы, угасли, не долетев до оскверненной земли. Гробница Дамблдора стояла нагой, обнаженной, ужасающе беззащитной перед взором ненависти. Волан-де-Морт сделал неторопливый, шаг вперед. Его тонкая, мертвенно-бледная рука с желтыми когтями легла на ледяной мрамор. Казалось, он ласкает жертву перед ударом, наслаждается моментом, этим последним, кощунственным прикосновением к поверженному врагу. Пальцы скользнули по камню с отвратительной нежностью. — Редукто Максима! — его голос прозвучал тихо, почти ласково, но смертоносной нежностью. Белый мрамор саркофага не просто взорвался — он взревел и разлетелся. Не огнем, а чистой, сокрушительной силой, разорвавшей камень, как гнилую бумагу. Грохот был апокалиптическим. Осколки, острые, как бритвы, с свистом разлетелись во все стороны, некоторые со звоном впились в землю рядом с ногами Пожирателей, один едва не задел лицо Беллатрисы. Облако мелкой, как пепел, белой пыли поднялось в равнодушный лунный свет, затмевая кощунство. И когда пыль медленно, нехотя осела, Гарри увидел это. Увидел Его. Альбус Дамблдор. Вернее, то, что от него осталось. Покоившийся в развороченном саркофаге, в своих лучших сиреневых мантиях, вышитых звездами, теперь покрытых серой пылью. Его лицо было по-прежнему спокойным, мудрым, непоколебимым, каким Гарри помнил его в лучшие времена. Длинные серебряные волосы и борода безмятежно лежали на груди. Полулунные очки все еще держались на переносице, как символ невозмутимости. Казалось, он просто спит вечным сном праведника. Но эта иллюзия мира и святости длилась лишь мгновение. Волан-де-Морт медленно, с театральной жестокостью протянул руку. Его пальцы, похожие на голые кости, обернутые пергаментом, с мерзкой точностью сжали запястье Дамблдора и резко, с отвратительным усилием дернули на себя. Сухой, отвратительно громкий хруст сломанной связки или высохшего сухожилия разнесся по окаменевшему кладбищу. Тело безвольно накренилось, безжизненная рука выпала из складков мантии, повиснув как сломанная ветка. И в этой руке… Гарри увидел Ее. Бузинная палочка. Она выглядела обманчиво неприметно, даже грубо — длинная, темная, шершавая, узловатая, будто вырезанная из самой сердцевины старого, проклятого бузинного куста. Никаких украшений, только естественные неровности древесины. Но в холодном лунном свете она казалась не деревянной, а высеченной из осколка первозданной ночи, отполированной веками зла. От нее исходила ощутимая, тихая, но всепоглощающая мощь, сжимавшая воздух, заставлявшая вибрировать самые камни под ногами. Даже Волан-де-Морт на мгновение замер, его красные глаза вспыхнули чистым, первобытным, ненасытным восторгом, голодом обладания. — Наконец-то, — прошептал он, и в его шипящем голосе звучало почти религиозное благоговение перед орудием абсолютной власти. Его мерзкие пальцы жадно сомкнулись на древке палочки. В тот же миг мир содрогнулся. По кладбищу прокатилась внезапная волна пронизывающего до костей ледяного ветра, завывшего, как стая голодных зверей. Луна мгновенно скрылась за непроглядно черной тучей. Даже звезды, казалось, испуганно померкли, отвернувшись от кощунства. Беллатрица с воем упала на колени, бьющаяся в истерике, захлебываясь от неистового восторга: — Мой Лорд! Непобедимый! Владыка Смерти! Ты обрел Ее! Яксли просто тупо крякнул, впечатленный грохотом и восторгом Беллы. Волан-де-Морт поднял Бузинную палочку торжественно высоко над головой. Она не вспыхнула ярким светом, не загудела от силы. Она просто была. И одного этого факта было достаточно. Ее присутствие было физически тяжелее горы, холоднее межзвездной пустоты. Казалось, сама реальность сжалась и замерла перед ее окончательным пробуждением, перед рождением нового кошмара. — Теперь, — голос Тёмного Лорда был опасно тихим, но он резал гробовую тишину, как отточенное лезвие, — ничто не устоит передо мной. Ни судьба, ни глупые пророчества, ни сам мальчишка. Мир будет гореть. До тла. И Альбус Дамблдор… — он бросил плевок презрения взгляд на разрушенную оскверненную могилу, на безвольно лежащее безжизненное тело, пыль на лице мудреца, — …будет гнить в аду, сжигаемый стыдом, зная, что его последняя защита, его тайная мощь — в руках его победителя. Навеки. Боль с новой, рвущей душу силой вырвала Гарри обратно из ада в ад. Он лежал на сырой, холодной земле в лесу, бьющейся в конвульсиях рыбой, выброшенной на берег. Рот был полон вкуса крови и пыли. Его все тело неконтролируемо било дрожью. Шрам пылал невыносимым адским огнем, казалось, прожигая череп. Слезы, жгучие, горячие и соленые, текли по его грязным щекам, смешиваясь с грязью и слюной. Перед глазами все еще стоял, выжженный, видение: нетронутое спокойное лицо Дамблдора, искалеченная мертвая рука, сжимающая узловатую темную палочку, костлявые оскверняющие пальцы Волан-де-Морта, грабящие мертвеца, хватающие ее… тот ужасный, вечный хруст… — Гарри! Гарри, что случилось?! — Гермиона отчаянно трясла его за плечи, ее лицо было мертвенно белым от ужаса. Она прижимала к его лбу холодную мокрую тряпку, но он не чувствовал ничего, кроме облегчения. Он чувствовал только глубочайшее, личное осквернение, слепую ярость и вдруг вспыхнувшую с новой силой невыносимую боль утраты, повторенную и усиленную в тысячу раз. Он видел, как насилуют память. — Он… он… — Гарри пытался говорить, но слова душил ком горящей горечи в горле. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони до крови. — Могила… Дамблдора… Он вскрыл… Он разрушил ее! Он… Он вытащил его… как тряпку! Он взял палочку… Бузинную палочку… Она у него! — Последние слова сорвались на надрыве. Гермиона вскрикнула, как от удара, закрыв рот рукой. Ее глаза чудовищно расширились от чистого ужаса и мгновенного понимания. Весть Батильды стала жуткой реальностью. Она не спрашивала, как он это видел. Она знала. Она видела эту боль слишком часто. — О, Гарри… — ее голос сорвался на надтреснутый шепот, полный глубокого сострадания и леденящего ужаса. Она обхватила его непрерывно дрожащие плечи, пытаясь прижать к себе, дать опору, но он резко отшатнулся. Прикосновения были физически невыносимы. Он чувствовал липкую грязь Волан-де-Морта на себе. Чувствовал пронизывающий холод той палочки. Ощущал тот хруст в собственных костях. Он поднялся на ноги, качаясь, как пьяный. Его глаза, налитые кровью, полные слез и звериной безумной ярости, метались по темному лесу, не видя ничего, кроме навязчивого образа оскверненной могилы, мертвой руки, темного дерева в костлявой хватке. — Он коснулся его… — Гарри выдохнул, и в его голосе звучала первобытная, нечеловеческая боль. — Он осквернил его… как… как мусор… Он взял ее… И теперь… теперь у него есть это… эта… сила… — Он сжал голову руками, как будто пытаясь раздавить видение. Голос прервался. — Мы проиграли… Все кончено… Мы ничего не можем против этого… Ничего! — Нет! — прорвалось у Гермионы, резко, как щелчок кнута. Она вскочила перед ним, заслонив своей хрупкой фигурой весь ужас мира. Ее лицо было мокрым от слез, но в глазах яростно горел знакомый негасимый огонь. Она грубо схватила его за руки, силой заставляя смотреть на себя, в упор. — Он взял палочку, Гарри! Только палочку! Но Батильда говорила! Она не будет служить ему по-настоящему! Она его предаст! Как предавала всех! Это ее природа! Мы должны… мы должны продолжать! Уничтожать крестражи! Один за другим! Лишить его бессмертия! Лишить его неуязвимости! Тогда… тогда даже с этой палочкой… — ее голос дрогнул, но она впилась ногтями в его рукава, продолжая, — …тогда у нас будет шанс! Настоящий шанс! Ты слышал Батильду! Пока есть те, кто помнит Дамблдора, кто несет его идеи, кто верит в его свет — есть шанс! Мы — и есть этот свет, Гарри! Здесь! Сейчас! Мы! — Она тряхнула его, заставляя услышать. — Дамблдор верил в нас! В тебя! Ее слова не сняли боль. Она все еще пылала. Не уняли ярость. Она все еще клокотала. Но они как ледяная вода пробились сквозь густой туман отчаяния, как луч упрямого света сквозь грозовую тучу. Гарри смотрел на Гермиону, на ее измученное, в синяках и грязи, лицо, на глаза, красные от слез, но полные абсолютной веры и ослиного упрямства даже перед лицом невообразимого кощунства. Она была его якорем. Единственным. Его другом. Его сестрой. Его семьей. Все, что у него осталось. Он глубоко, мучительно, судорожно вдохнул. Воздух колючими осколками обжег легкие. Он выпрямился, всем телом, стиснув зубы до скрежета. Слезы еще текли, горькими ручьями, но в его зеленых глазах, помимо боли и ярости, появилось нечто новое. Холодная, как могильный камень. Решимость. Острая, как жажда мести. Холодная, как сталь. Острая, как лезвие. Готовое к бою. — Ты права, — он прошептал хрипло, голос был чужим, но твердым. — Он осквернил его. Осквернил его покой. Но он не осквернил его память. Не осквернил его мудрость. Не осквернил то, за что он боролся. За что погиб. — Гарри медленно посмотрел в сторону, где, как он знал, далеко за лесом, лежала разрушенная, оскверненная гробница. Его взгляд стал дальнозорким, устремленным сквозь деревья и расстояние. — Мы продолжим. Мы найдем оставшиеся крестражи. Мы выследим их. Мы уничтожим их. Все. А потом… — его голос стал ниже, опаснее, зловеще спокойным, — …потом я найду его. Лично. И мы посмотрим, насколько непобедима его палочка, когда он будет просто смертным злодеем. Когда он будет слаб. Когда он будет моим. Он медленно, с усилием, но неуклонно поднял с земли свою палочку. Деревянная, простая, верная, как пес. Не Бузинная, не всесильная. Но его. Единственная. И в этот момент она казалась ему достаточным, его оружием. Гермиона кивнула, коротко, резко, вытирая слезы тыльной стороной грязной руки. В ее глазах читалось то же — бездонное горе, кипящая ярость, но и стальная непоколебимая воля. Она подняла свою палочку, как знамя. Они повернулись одновременно и пошли вглубь леса, прочь от призраков прошлого, навстречу смертельной, но необходимой опасности будущего. Но теперь они знали истинную ставку. Теперь они видели врага во всей его чудовищной силе. И оскверненная могила Дамблдора, и темная палочка в руках врага были не концом, а лишь новым, еще более страшным и кровавым витком войны. Войны, которую они были обязаны выиграть. Ценой всего. Ради всех. Ради Лили и Джеймса. Ради Дамблдора. Ради памяти, которую нельзя осквернить.
