Моя любовь. Моя печаль.

***

Он был моим грехом. Моей навязчивой идеей. Моим отравлением. И он сделал всё это сам. Это он всегда смотрел на меня тем взглядом — полным ненависти, вызова и чего-то ещё, колющего и сладкого, что застревало у меня в горле комом. Это он после всех судов, после всех унижений, после того, как его имя вымарали в грязи, продолжал ходить с высоко поднятой головой, словно всё ещё был тем самым принцем Слизерина, а не затравленным зверьком. Я видел, как на него смотрят в «Дырявом Котле». Как сжимаются кулаки у его бывших одноклассников, как шепчутся жёны волшебников. Он был грязным пятном на светлом полотне послевоенного мира, и все хотели, чтобы его стёрли. Но не я. Я находил его в самой дальней комнате Министерства, куда его сослали перебирать пыльные архивы. Он сидел за столом, заваленным пергаментами, и свет одинокой свечи падал на его идеальный, надменный профиль. Он был так прекрасен в своём падении, что перехватывало дыхание. Хрупкий фарфоровый призрак. «Малфой», — говорил я, прислоняясь к косяку двери. Он вздрагивал, не поворачивая головы. Его пальцы, длинные и бледные, сжимали перо чуть сильнее. «Поттер. Я занят». «Все заняты. Мир крутится без тебя». Я входил в комнату, и дверь сама собой тихо закрывалась за моей спиной. Защёлкивалась. Он ненавидел эти мелкие проявления моей силы. Мою способность делать что угодно просто потому, что я — Гарри Поттер. «Что тебе нужно?» — бросал он через плечо, и в его голосе была та самая ядовитая нотка, которую я жаждал слышать. Она заставляла мою кровь бежать быстрее. «Ты знаешь». Он откладывал перо с преувеличенной аккуратностью. «У меня нет времени для твоих игр. Герой». Это слово в его устах звучало как оскорбление. Как пощёчина. И от него мне становилось жарко. «Я сказал, отстань от меня», — его шёпот был резким, как лезвие, когда я подходил сзади и клал руки ему на плечи. Он вздрогнул — всем телом, глубоко, и этот трепет прошёл по моим пальцам прямиком в низ живота. Он всегда так делал. Притворялся, что ненавидит мои прикосновения. Но его тело говорило правду. Оно всегда говорило правду. Я наклонился, вжавшись губами в его шею, в то место, где пульс бился дико и часто, как у пойманной птицы. Он пах пылью, старым пергаментом и чем-то неуловимо чистым — мимолётным, как воспоминание. Мальчиком. «Прекрати», — выдохнул он, и его голос дрогнул. Слабость. Он показывал мне слабость, зная, что это сведёт меня с ума. Зная, что я не выдержу. «Ты же этого хочешь», — прошептал я ему в ухо, с силой кусая мочку. Он застонал. Тихий, подавленный звук, полный стыда. От боли? Нет. Он любил небольшую боль. Это было наше тайное знание. Он научил меня этому. Своими насмешками, своими вызовами, своим взглядом. Его сопротивление было ритуалом. Священным танцем, в котором мы оба знали свои роли. Он — невинная жертва. Я — порочный герой. Он боролся, чтобы сохранить лицо, а я — чтобы сорвать с него последние маски. Я перевернул его к себе. Стеллажи с книгами зашатались. Его глаза были огромными, серыми и абсолютно пустыми. Как озёра, покрытые льдом. В них читался ужас. Нет, не ужас. Восторг. Дикий, животный восторг от того, что его наконец-то поймали. Прижали. Заставили быть тем, кем он был на самом деле. Он слабо упёрся ладонями мне в грудь. «Не надо… здесь…» «Всё равно ведь никто не придёт», — сказал я, и мои пальцы впились в его бёдра, прижимая его к столу. Пергаменты полетели на пол. «Никто не придёт к тебе, Драко. Никто, кроме меня». Это была правда. И он знал это. Он был одинок, как я. Мы были двумя полюсами одного магнита, обречёнными сталкиваться снова и снова, пока не сотрёмся в порошок. «Ты никуда не денешься, ты весь мой.» Я сорвал с него мантию. Он носил под ней простую чёрную рубашку. Дешёвую. Ту, что не жалко. От этого сжималось сердце. Я хотел, чтобы он носил шёлк. Чтобы он жил в роскоши. Чтобы он был тем, кем должен был быть. И я ненавидел его за то, что он позволил себе упасть так низко. За то, что заставил меня желать его именно таким — сломленным и прекрасным. «Ненавижу тебя», — прошипел он, когда мои губы нашли его сосок через тонкую ткань. «Ври больше», — я засмеялся прямо в его кожу, чувствуя, как он твердеет под моим языком. Его ноги обвились вокруг моих бёдер с отчаянной силой, прижимая меня к себе. Как будто он боялся, что я уйду. Как будто он умрёт, если я остановлюсь. Его руки вцепились в мои волосы, не то отталкивая, не то притягивая. Его дыхание стало частым и прерывистым. Он всегда дышал так, словно задыхался. Словно я отнимал у него воздух. И я отнимал. Я хотел быть для него всем. Воздухом. Землёй под ногами. Болью и наслаждением. Я не был с ним нежен. Нежность — не для нас. Это было столкновение. Битва. Наказание и награда в одном флаконе. Каждый толчок, каждый укус, каждый стон был знакомством. Я познавал его снова и снова, каждый раз удивляясь, как он может быть таким хрупким и таким прочным, таким холодным и таким обжигающе горячим внутри. Он вырывался, но его кожа горела под моими пальцами, а между ног он был влажным и податливым для меня. Его тело лгало куда громче, чем его жалкие слова. Он плакал. Тихо, беззвучно. Слёзы катились по его вискам и исчезали в пепельных волосах. Я стирал их большими пальцами, чувствуя, как схожу с ума. «Не плачь», — хрипел я, двигаясь в нём с жестокой, нетерпеливой силой. «Ты же этого хотел. Ты сам ко мне пришёл». Он пришёл ко мне. В тот первый раз. После суда. Он стоял у меня на пороге, мокрый от дождя, бледный как смерть, и смотрел на меня тем самым взглядом — пустым и полным ненависти. И сказал: «Доволен, Поттер?». А я втащил его внутрь, потому что это был очевидный призыв. Потому что он был моей добычей, и он сам пришёл на мою территорию, чтобы быть съеденным. Я целовал его, кусал его губы, чувствуя на языке вкус его крови и слёз. Я отводил светлую прядь волос с его холодного лба, будто гладил любимое животное. Одним движением я мог развернуть его спиной к себе и контролировать его руки за спиной. Прерывистое, сдавленно дыхание Драко сменялось непроизвольными стонами, которые он пытался заглушить, прикусив губу. Я силой разжимал его зубы пальцами, чтобы слышать эти звуки. Я тонул в них. Он был таким тесным, что каждое моё движение давалось с сопротивлением, будто его тело, как и он сам, отчаянно боролись со мной, прежде чем сдаться. Он закричал, когда кончил. Тихий, сорванный крик, больше похожий на стон агонии. Его тело сжалось вокруг меня в судорожной волне, и это свело меня с ума. Я впился зубами в его плечо, заливая его изнутри своим ядом, своей одержимостью, своей так называемой любовью, которая была больше похожа на ненависть. Мои пальцы впились в бёдра так, что точно останутся синяки. Я пометил его изнутри, как свой трофей. Из меня вышел рык победителя. Мы лежали на полу среди разбросанных пергаментов. Пахло сексом, пылью и нашим потом. Его дыхание выравнивалось. Он лежал на спине, уставившись в потолок, его рука была заброшена на лоб. На его идеальной коже алел свежий след моих зубов. Отметина. Моя. На шее проступал фиолетовый след. Ожерелье, которое будет напоминать моему мальчику о произошедшем ещё несколько дней. Я провёл пальцем по синяку. Он вздрогнул, но не отстранился. «Зачем ты это делаешь?» — его голос был пустым и усталым. Он задавал этот вопрос каждый раз. И каждый раз я давал ему разные ответы. Правды не было ни в одном. «Потому что могу», — сказал я на этот раз. Он повернул голову и посмотрел на меня. Лёд в его глазах растаял, оставив после себя лишь голую, выжженную пустошь. И в этой пустоте было что-то такое, от чего мне захотелось закрыть глаза. «Я ненавижу тебя, Гарри Поттер», — прошептал он. И в этот раз это прозвучало как правда. Плоская, безжизненная, как приговор. Я поднялся и стал одеваться. Моя кожа жгла там, где он касался меня. Мои руки дрожали. Я чувствовал себя опустошённым и наполненным до краёв одновременно. Он делал это со мной. Он сводил меня с ума. Он не двигался, лежа на полу, как разбитая кукла. Его одежда была порвана. На бледной коже проступали синяки — отпечатки моих пальцев. Он выглядел осквернённым. Использованным. И я знал, что завтра приду снова. И снова. И снова. И снова. Чёрт возьми. Потому что это он начал. Это он смотрел на меня тем взглядом. Это он носил эти облегающие мантии и дешёвые чёрные рубашки, которые так злят меня и заводят. Это он пришёл ко мне на порог. Он был моим грехом. Моей навязчивой идеей. Моим оправданием. И я ненавидел его за это. Почти так же сильно, как ненавидел себя каждый раз, выходя из той комнаты и оставляя его там — одного, разбитого, моего — и слыша за спиной его тихие, беззвучные рыдания, которые я в своём уме упорно называл вздохом облегчения.

***