Ma vie

Робеспьер сплюнул в сторону вновь подходящую кровь. Хотелось выть. Сен-Жюст, с трепетом поглаживая его по волосам, держался лучше всех. Не плакал, не проклинал судьбу, лишь с беспокойством глядел на Максимилиана, беспеременно спрашивал о его самочувствии, словно они ехали на очередное собрание Конвента. Робеспьер тяжело откинул голову, и Антуан тут же подставил свое плечо, не прекращая детские, невинные поглаживания по волосам. — Я рядом, — прошептал он. Максимилиан не ответил: не мог. Он не успел надышаться им, времени было так мало, так... Нет смысла думать об этом. Дорога оказалась слишком короткой, прямо как жизнь, вся их жизнь. До вчера она была бесконечной, сегодня же... Робеспьер со свистом выдохнул, сдерживая непонятные стоны в груди. Сен-Жюст прижался ближе, обвил его предплечье и сейчас тихо дышал в шею. Он, наверное, тоже думал о чем-то невеселом. Теперь хотелось плакать. Повозка остановилась, приказали выходить. Максимилиан встал, пошатнулся, но Антуан быстро подхватил его и помог спуститься, аккуратно, без лишних движений. Он улыбнулся, совсем как раньше, однако глаза его — пустое озеро, темное, холодное. Робеспьер вздрогнул и отвел взгляд. Пока объявляли обвинения, распределяли очередность, они стояли рядом. Максимилиану хотелось что-то сказать, а лучше наброситься с поцелуями, не пустить его туда... — Не смотри, — попросил Сен-Жюст. — Когда будет моя очередь, я очень прошу, не смотри. — Как... — Робеспьер сглотнул слюну вперемешку с кровью. — Как я могу не смотреть на тебя? Антуан спрятал улыбку за прядями безупречных волос. Он с трепетом сжал чужую руку, поднес ее к груди. Античный герой, юный бог — он, который полюбил не сердцем, а жизнью, должен отдать ее за Максимилиана, за Республику. И быть тому. Голова кружилась, Робеспьер смотрел в землю, на сбитую ногами мощеную площадь. Он не глядел туда, где со страшным грохотом на родных людей падала гильотина. Без очков он, совсем как котенок, жался к Антуану, подальше от громкого звука, но Сен-Жюст вдруг отпустил его руку. Палачи, милосердные вершители, дали ему пару мгновений. — Флорель... Я... — Максимилиан дернулся. В голову с глухим шумом приливала кровь, челюсть разболелась втрое сильнее. То, что сейчас произойдет... Нет, нет. — Я знаю, — Антуан снова улыбнулся. Его мягкий взгляд прошел сквозь Робеспьера, достал до самого сердца, и Максимилиан чуть не задохнулся в один миг. — Я все знаю. Я буду тебя ждать. Там. Он повернулся спиной, зашагал по скрипучей деревянной лестнице с прямой, как палка, спиною, весь гордый, непокоренный никогда и никем. Робеспьер смотрел, не моргая, и не мог, просто не мог отвести взгляд: Сен-Жюст сиял в ореоле солнца, чуть размытый без очков, стройный, великолепный. Он и правда был больше, чем учеником, больше, чем собратом. Он — искусство, неомраченное мирскими заботами, божественное. Волосы Антуана плавно стекали с плеч, ложились на спину, приподнятый подбородок — вызов. — Ma vie, — он остановился, — все же... Не смотри. Максимилиан почувствовал холодные слезы на щеках, но не смел отрывать взгляд. Флорель, его Флорель свободно лег, словно готовился ко сну, и в последний раз обвел насмешливым взором толпу зевак. В следующее мгновение раздался стон железа — и Робеспьер явственно почувствовал, что уже мертв. Он не слышал сердца, его биения, не ощущал больше никакой боли. Перед глазами была лишь гильотина, она шаталась, вертелась в голове, но звала к себе, за ним, за Сен-Жюстом. Больше Максимилиану некуда идти. Охраняемый с двух сторон, он занял место своего погасшего солнца. Хотелось посмотреть вниз, в корзину, готовую для всех голов, но страх, совсем мальчишеский, победил. Робеспьер не хотел видеть потухшие навсегда глаза, отрезанные немилосердным клинком темные волосы. Вместо этого он зажмурился, вспоминая. Их знакомство, признания, первую ночь вместе, каждое касание, каждый вдох Антуана — все имело значение, все отдавалось глухим набатом в ушах. Думать, думать о нем... Мог ли Максимилиан перепутать скользящее по дереву железо с его смехом?