Ночь

Нобара лежит рядом со мной. Чуть ниже, чем я, чтобы ей было удобно тереться щекой о моё плечо. У меня на коленях — ноутбук, весь в старых наклейках Юджи, которые стираются от времени и выглядят потрёпанными. Её рыжее каре отросло, но всё ещё не укрывает голые ключицы и грудь, а ей — всё равно. В голубом свете экрана лицо её кажется почти детским: любопытным и немного взволнованным. Ей совсем не скучно, но хитрая натура не может ни дня обойтись без капризов. Приподнимается, ждёт моего бездонного взгляда, упирается коленями в матрас, привлекая моё внимание, требует: — Я хочу ещё кофе. Согрей чайник и сделай мне кофе. Я не против. Я не против выполнить всё, чего она хочет, потому что наши желания с ней совпадают. На кухне будут остатки ужина, её любимая кружка и растворимый кофе, который продлит моё бодрствование ещё на несколько часов. Блуждаю взглядом по кухне, пока греется чайник, натыкаюсь на брошенную тарелку. Она любит драники с лисичками. Я не уверен, что она вообще чувствует их вкус там, мне кажется, ей просто нравится знать, что перед ней что-то с названием «лисичка». И есть в этом какой-то почти каннибализм. Сама она, как лиса, и повадки лисьи: когда ей страшно — прячется в сугроб-одеяло, а когда вздумается — будет кричать и рушить нашу квартиру. Потом расстраиваться из-за моей чашки, разбитой вдребезги, закрывать уши, точно, как лисицы прижимают их к холке, и ни-че-го не слушать. Даже сейчас ей так интересно, чем я занимаюсь, что она щурит острый носик, будто вынюхивая у моих рук какое-то лакомство, хотя там разве что остался запах кофе. Чихает от пыльного пледа, что мы достали. В голову ей приходит мысль — я это сразу вижу и ожидаю, — карие глаза сужаются... а потом кусает. И выглядит-то как довольно! Будто и правда лисица из сказки. На мне след от зубов, какой-то привычный, ставший частью меня. Рассматриваю покрасневшие очертания, а потом её блестящие глаза. Тихонько открывается дверь в коридоре. Нам и не нужно слышать, что он пришёл, мы знаем его вдоль и поперёк. Сегодня в 02:14, потому что купил нормальный кофе в зёрнах, — только его я могу пить в отличие от всеядной Нобары с бежевой пенкой на губах. И вкус её губ лучше, чем кофе в пакетиках, так что я покорно отдаюсь её рту. Это она специально — хочет посмотреть, как я бешусь, а оттолкнуть не могу. Никогда не смогу, я просто не позволю себе этого сделать. Буду любить, пока сам не убью. Любовь моя это знает. И Итадори знает, он входит в комнату, даже не сбросив куртку, опускается на пол, а руками обхватывает мои ноги, докуда достанет. И вот я, пошевелиться не могу. Они на моём поводке, ну а я — у них на цепи. Мне — под подушкой держать острый нож. Мне — трогательных и нежных приковать наручниками к себе, чтобы даже если они ушли — я бы волочился за ними по земле. — Ты будешь спать здесь, Нобара. Не смей уходить в свою комнату. Я никому не позволю убить тебя, Юджи. Лучше я сам тебя убью. Все мои слова о любви — звучат вот так. Они бьются у горла. И вместо этого я — психотерапией брошенный, водкой накаченный, шатающийся в своём спокойствии как тонкий колосс в огромном поле — говорю другое: — Кугисаки, я бы мог вечность смотреть на твоё лицо, как на любимые книги, и мне бы никогда это не наскучило, даже когда я запомню их наизусть. Не уходи. Итадори, я защищу тебя от всего, ото всех, я использую свою самую сильную технику, все мои тени будут твоими. Не. уходи. Я смотрю на Нобару, что закусывает губу, после — на Итадори. Они знают моё признание в любви. Вокруг нас сгущается темнота, но свет нам включать не хочется. Нобара наполовину влюблена в нас. Наполовину — в боль. По ночам мы иногда разговариваем подолгу, с вечера до середины ночи, с ночи — до двух часов до будильника. Глаза болят, голова, губы. Кусать их я так и не разучусь, так же как она — кусать меня, а Итадори облизывать мои маленькие ранки. Мы оба знаем, что будь её воля — ещё в восемнадцать она бы подсела на какую-нибудь разноцветную дрянь и сла́вила бы секс без обязательств, умирая от передоза. Я не осуждаю. Я бы, вероятно, закончил так же: только чуть подольше бы протянул, потому что водка убивает медленнее, чем таблетки и порошки. А Итадори бы просто умер. Мы бы о нём не знали, и он бы о нас. Умер, не познав заботы, внимания, взаимной любви, в конце концов. Иногда по ночам тревожный щёпот сменяется словами о любви. Мы занимаемся любовью. У меня даже мысли нет назвать это «сексом», хотя зачастую процесс этот грязный и отвратительно пошлый, но я в такие ночи зачарованно смотрю на то, как губы Кугисаки растягиваются в хищной улыбке, как она дёргает носиком, как Юджи раздвигает её коленки, хотя глаза его прилипли к её блестящим глазам. Влюблена она наполовину — в нас, наполовину — в боль, я же вижу. Ей нравится делать больно. Ей нравится боль чувствовать. Что-то безвозвратно в ней сломано от самого рождения, при строительстве фундамента. Многие люди от неё шарахаются, а многие — влюбляются, и такие готовы идти за ней, как собаки, зачарованные собственной гибелью. Что-то неправильное в этой девушке, и каждый раз, когда она злится, плачет и говорит своим невыносимо искренним голосом вещи, которые я бы не позволил никому мне сказать, я её слушаю. Тоже злюсь, но тону в собственных словах, вываливая на неё то же самое. И она ведь тоже понимает меня, потом лезет обниматься, вытирая слёзы о моё плечо, не понимает почему вспылила. Я таким никогда не был. Мне водка — для анестезии, а не для того, чтобы чувствовать жизнь острее. Мне и так было чересчур, я всегда тянулся к простому. Больное ласково трогает покалеченное, я — под анастезией остаюсь с ней и с ним. Итадори выбирается из куртки и обнимает Нобару сзади. Хорошо они смотрятся, особенно когда она притягивает его к себе. На шею, на ключицу ложатся поцелуи, и она его хвалит, а Юджи заводится легко и заметно. И правда, что бы он без нас делал, такой смущённый и ласковый. Я присоединяюсь, касаюсь её груди, что пару минут назад даже не привлекала моего внимания. Для меня это — чтобы заполнить мысли. Куда надавить чтобы стало приятнее, что шепнуть, чтобы мозг расплавился. А Итадори надо чувствовать себя нужным, поэтому так старается. Потакает Нобаре, а ей нравится с ним играть. Он всё так и не привык к тому, что мы его любим безусловно. А мы любим. Он устал, но отчаянно хочет раствориться в ней, во мне, и заполнить собой наши мысли. Он здесь, его много, он заслужил. Конечно заслужил, и мы не сговариваясь, укладываем его на постель. Я прижимаю с одной стороны, она с другой — смотрим по-разному, но думаем об одном же. Кугисаки займёт его рот, а я наконец доведу до напряжения, чтобы потом стало легче и приятнее. Ему нужны оба, сразу, иначе будет бояться, что кому-то не хватит. По привычке Итадори прикусывает её губы, а она выгибается, передо мной красуется. Ей тоже нужно внимание, но у него она отбирать не будет. Мы занимаемся любовью пока не заснём. Сегодня Юджи первый — он заслужил поспать дольше, чем мы. Мы с Нобарой — бездельничали, в отличие от него, и заснули позднее, даже не вытерев бёдра. Проснёмся мы вместе, заметим следы у каждого на теле и захотим добавить ещё. На пары лучше опоздаем, чем не получим ещё пару укусов от Нобары.