Отмороженный

Когда Ботар-Эль все понял, он не почувствовал почти ничего. Вернее, не так: почувствовал облегчение, почти радость – потому что нашлось решение. А вот тех эмоций, которые следовало бы испытать, которые испытал бы в его положении каждый, даже самый отчаянный храбрец, которые он сам испытал бы час назад, поведай ему кто-нибудь, как все обернется, – этих эмоций не было вовсе. Что ж, тем легче выполнить то, что ему предназначено. Хотя это было совсем не легко. Отдать приказ без малейшего сомнения в голосе, так, чтобы ни в одну голову не закралась мысль – а не сошел ли часом с ума наш благородный командир? Броситься на ворота и толкать, что есть сил, не обращая внимания на то, как цепенеют сперва пальцы и кончики ушей, потом нос и ладони, руки и ноги, и, наконец, промерзает в груди. Тело не подвело. Силы оставили Ботар-Эля ровно в тот момент, когда врата с лязгом захлопнулись, оставляя их в добровольной ловушке наедине с разъяренным чудищем. Замерзая окончательно, он успел услышать, как зверюга бешено взревела. Перед лицом клацнули длинные желтоватые зубы, и это было последним, что он видел, прежде чем инеевая корка закрыла ему глаза. * Где-то далеко будто звенел колокольчик. Ботар-Элю грезилось, что он идет по энийской земле, приминая сапогами мягкую душистую траву, а колокольчик – это звонкий смех Стеллы, которая бегает с подругами где-то неподалеку… Или не с подругами? Сквозь сон забытья Ботар-Эль, кажется, умудрился сжать кулаки. И очнулся. Оттаивать оказалось куда больнее, чем замерзать. В первые несколько мгновений он не ощущал ничего, кроме этой боли, – такого жжения во всем теле, как будто он стоял, охваченный пламенем из глотки дракона. Нормального дракона, не такого, как эта ледяная тварь. Где она, кстати?.. Метели поблизости видно не было, а прямо у него под носом горел разведенный кем-то костерок. Кто-то из солдат спасся? Ботар-Эль с хрустом повернул голову, не морщась от боли только потому, что морщиться было бы тоже весьма неприятно, но увидел только то, что и ожидал увидеть: застывшие в неестественных позах ледяные фигуры. Огонь отогрел его одного. Почти вся обращенная к костру сторона его тела оттаяла, и теперь он стоял, скованный только по рукам и ногам и вмерзший в ледяную глыбу спиной. Еще немного – и он сможет выбраться, размяться, помочь остальным… И из-за угла выплыла белесая морда. Сражаться все еще было нечем, да и едва ли его руки, даже если бы они были свободны, смогли бы сейчас натянуть тетиву. Поэтому оставалось только затаиться и ждать. Авось не заметит. Метель, конечно, заметила. Даже эта подслеповатая ящерица не могла не заметить целый костер, разведенный на полу ее промерзшей пещеры. Ледяное дыхание уничтожило огонь в один миг, заставив несколько прядей волос на голове у Ботар-Эля застыть сосульками. А потом драконица заговорила. – Оттаял, остроухий? Отвечать на это, разумеется, необходимости не было, Ботар-Эль и не стал. Да и на эпитеты вроде “остроухого” благородные эльфийские лучники как-то не часто откликаются. Не хотелось составлять исключение. – Это я тебя отогрела, – заявила драконица, и, если ему не привиделось, на чудовищной морде заиграла вполне обыкновенная ухмылка. – Решила, что мне не повредит немного скрасить одиночество. Раз уж сижу тут по твоей милости. Ботар-Эль ничего не сказал, но на его лице, вероятно, что-то все-таки отразилось, потому что в следующую секунду он услышал, как смеются ледяные драконы. Это было… впечатляюще. – Представь себе, высекла огонь когтями по камням и развела костер, все ради тебя. Видишь, какая я гостеприимная. – Хочешь меня освободить? – попытался прояснить ситуацию Ботар-Эль. Голос звучал сипло, в горле драло, будто он хватанул огромный глоток эля, но слова до собеседницы он донес. Она хмыкнула, обдав его холодом. – Ну как тебе сказать, остроухий. Частично. Полную свободу не дам, а то еще драться вздумаешь. Мне тогда придется тебя убить, а ты мне еще пригодишься. Так что устраивайся поудобнее, но стой, где стоишь. Страха не было. Ботар-Эль осознавал, что ни к чему хорошему эта тварь клонить не может, но – то ли от разливающейся по венам оттаявшей горячей крови, то ли от долго копившегося и искавшего выхода гнева – к его сердцу поднималась какая-то странная смесь радости и нетерпения. Он с вызовом поглядел Метели прямо в желтые глазищи. Вернее, в тот из них, что был ближе. – Почему именно я? Конечно же, он ни за что не согласился бы поменяться местами с кем-то из своих воинов, но вряд ли Метель рассуждала так же. – С тобой интереснее. Драконица приблизила морду прямо к его лицу, и Ботар-Эль дернул кончиками ушей, когда ощутил две струйки ледяного воздуха из ее ноздрей. Она хищно оскалилась. – Видишь ли, остроухий, я не такая дикая, как ты думаешь. Кое-что знаю о том, как у вас все там, снаружи устроено. Что ты у них самый главный, могу понять. А самый главный – значит что? Ну-ка, остроухий? Ботар-Эль молчал. Но драконица ждала, и тогда он процедил сквозь зубы: – Значит, отвечаю за всех. – Верно, – осклабилась Метель. – А еще кто самый главный – тот, как правило, самый гордый. Тем нам с тобой обоим интереснее. Ботар-Эль не стал спрашивать, что она собралась с ним делать. Не на того напала. А еще он подумал, что тварь, может быть, и сама не знала, насколько попала в точку. Но не показать ей этого, видимо, не вышло. На морде драконицы отразилось если не ликование, то тень острой заинтересованности, и глаза сверкнули. Ботар-Эль не успел даже вздрогнуть (чего он, впрочем, и не собирался делать), прежде чем зубы ухватили его за камзол, каким-то чудом не задевая кожу. Все, что ему оставалось, – завороженно смотреть, как плотная ткань повисает клочьями. Холоднее от этого не стало – посреди пещеры ледяного дракона жалкая пара тряпок совершенно не делала погоды. Может быть, если прислушиваться к ощущениям, стало даже теплее – кровь побежала по жилам еще быстрее, чем прежде. Мучительно хотелось высвободиться и действовать. Наверное, это была жажда сражения и мести. Язык драконицы был страшно холодным и шершавым, как наст. Когда она прочертила им снежную линию по его животу и груди, он осознал, наконец, всю уязвимость своего положения. Нельзя было не то что спрятаться, но и просто-напросто поддаться естественному порыву дернуться. Зато уши дернулись так, что от внимательного взгляда драконицы это не ускользнуло. К уху потянулась когтистая лапа, и Ботар-Эль только большим напряжением воли сумел заставить себя не зажмуриться. Один такой коготь, пожелай его обладательница, мог бы проткнуть ему череп насквозь. Но она не пожелала причинить ему боль. Пока что не пожелала. – Что ты от меня хочешь? Слышать собственный голос было теперь почему-то еще более странно, чем раньше. Он звучал хрипло и ниже обыкновенного. – А чего бы ты хотел сам, остроухий? – М-м-м, даже не знаю, – притворно задумался Ботар-Эль. – Может быть, всадить тебе стрелу между глаз, отхреначить бошку и запульнуть куда подальше? А может быть, лучше нашпиговать тебя содержимым твоих ненаглядных сундуков по самое не могу и твоим же хвостом заткнуть? И, за неимением лучшего оружия, он со всей силы впился зубами в покрытую снежно-белой чешуей лапу. Челюсти свело холодом. А драконица отпрянула – правда, скорее от удивления, чем от боли. – Отмороженный!.. – Сама отморозила, – усмехнулся Ботар-Эль. – И не жалею, – неожиданно нежно отозвалась Метель, снова приближая к нему морду. – С тобой я долго не заскучаю. А мы тут с тобой надолго, остроухий.