Человек - гипсовые ноги

«По чести надо было бы впендюрить сюда какую-нибудь цитату. Вот реально, скажи, а? Смотрелось бы. Ну ладно, это лет через шесть-семь - там что-нибудь придумаем, а пока начну вот так:»

Мой текст не убеждает в привлекательности нетрадиционных сексуальных отношений предпочтений и установок в том числе не формирует положительный образа лиц состоящих в нетрадиционных сексуальных отношениях не одобряет нетрадиционные сексуальные отношения и установки текст не создает искаженное представление о социальной равноценности традиционных и нетрадиционных сексуальных отношений предпочтений и установок текст не оправдывает отказ от традиционных сексуальных отношений в пользу нетрадиционных сексуальных отношений предпочтений и установок текст не вызывает интерес к нетрадиционным сексуальным отношениям чтобы изменить негативное отношение к ним на положительное а также не навязывает сведения о нетрадиционных сексуальных отношениях текст не формирует положительное отношения к смене биологического пола в том числе содержит обоснование или оправдание допустимости отказа от своей природной половой принадлежности текст не выражает социальное или иное одобрение людей отрицающих свою природную половую принадлежность или изменяющих свой биологический пол в связи с их гендерными установками... Ой бля... Ща-ща, секундочку, ещё чуть-чуть. Произведение служит для порицания и осуждения пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений предпочтений и смены пола направлено на высмеивание нетрадиционных отношений и носит исключительно сатирический характер отношение автора к пропаганде нетрадиционных отношений предпочтений в том числе сексуальных и смены пола а так же к иным информации публичным действиям а равно бездействиям противоречащим основам правопорядка публичному порядку Российской Федерации а также законодательству Российской Федерации резко негативное читая мои работы вы подтверждаете что Вам больше 18-ти лет и у вас устойчивая психика что Вы делаете это добровольно и это является Вашим личным выбором. Вы осознаете, что являетесь взрослым и самостоятельным человеком, и никто, кроме Вас, не способен определять ваши взгляды.

***

Произошёл этот разговор во вполне подходящем ему месте: на групповой психотерапии. В помещении было душно, влажно и воняло мокрой псиной. Ведущие держали себя пассивно, напрочь сливаясь с группой разного рода неизбежных социальных бедствий на неудобных стульях. Гуинплен, уже имевший в прошлом месте добровольно-принудительной ссылки любящий круг схожих с ним дисфориков и тревожников, этой терапией оказался разочарован. К середине сессии он уже провалился липкий беспокойный сон, где искал почившего уж как четыре года Гомо по лесу и дрался со своим голым и страшным от этого, как смертный грех, отражением. Хорошие сны, стоит заметить, Гуинплена не посещали из принципа, соответственно, проснувшись насквозь сырым от холодного пота, он пенял в первую очередь не на кошмары, а на собственный синтетический плащ. Обобщая, торчать в этом месте ему было будто жевать хлеб с окурками вместо пасты, но и уйти Гуинплен не мог, так как подсознательно больше всего на свете любил страдать. И он сидел, страдал себе спокойно: взмокший, сложенный пополам на маленьком стуле, с маской, почти целиком залитой слюной — та как всегда протекла во сне сквозь разорванные губы, и Гуинплен, в попытке не дать потечь ей ещё дальше, стал самозабвенно шмыгать через каждые секунд десять. Люди рядом потихоньку начинали поглядывать на него с лёгким омерзением, но Гуинплен прекрасно помнил, что прозрачная шкура салфеток осталась ещё в миле от этой сессии в уличной мусорке. Вытереться было нечем. С другой стороны, ему давно пора было найти хирурга, а не салфетки. В один момент ему казалось, что взглядов стало даже слишком много. Гуинплен не хотел смотреть на них в ответ, не хотел говорить — это были не его люди, а он здесь точно не для того, чтобы кого-то в чём-то убеждать. Он знал, что раздражал их своим присутствием. Наверняка уже успел сказать что-то не то, макияж, наверное, тоже потёк. Может даже от него воняло — Гуинплен не чуял, но подозревал, что это было так. Даже запечатанный с головы до ног он выглядел хуже всех. Гуинплен хотел домой. — Юнша, вы угашенный? — спросили слева. Гуинплен подозревал, что у спрашивают это у него, хотя под термин «угашенный» больше бы подошёл сам хозяин этого голоса. Вылитая кошка, ночью вырыгивающая шерстяной комок в коридоре. Гуинплен дернулся от коснувшейся его локтя ладони. Дальше игнорировать человека без последствий у него бы не вышло. С решимостью солдата, бросающегося под танк, он поднял глаза. Там была улыбка. Сначала закрытая, едва угадывалась. Потом, разумеется, расползлась по щекам, увидев гуинпленовы глаза — жизнерадостные вне зависимости от его настроения. Улыбка была красивая. Неровная, но с некой симметрией. Клыки торчали вразлёт под одним углом, и верхний ряд, сложенный на подобии лестницы, делился ровно посередине относительно аккуратным прогалом. Выглядело это дело удивительно фотогенично. Иной раз улыбка зуб к зубу, белая и блестящая до скрипа, а как камеру на неё направишь охота только рот закрыть попросить. А на эту хотелось смотреть. Гуинплен, если бы мог, взял бы себе какую-нибудь похожую — тёплую, как сложенный угол к углу клетчатый платок, и искреннюю, как рука, робко этот платок протягивающая. Хотя, первым долгом следовало отметить ноги этого кадра с кошачьим голосом. Помимо пламенно-рыжей головы и кистей рук, неловко торчащих из соответствующих прорезей в свитере, ноги были единственно открытые. Похожие на вывернутые корни, покрытые таким слоем волос, какой даже на голове редко у кого вырастает, эти ноги совершенно наглым образом торчали напоказ почти до середины бедра. И из-под каких же шорт… Гуинплен в жизни не видел ничего более ублюдского, чем эти бермуды в зелёную клетку. Нет, правда, это надо было видеть. Это что же такое должно было произойти у человека в жизни, чтоб он посмотрел на них в одёжном отделе и решил, что выходить на улицу в этом метисе семейников и футбольного мяча будет отличной идеей? Он же… Мог надеть какие-нибудь приличные, такие же мешковатые, как и его свитер, штаны и избавить людей от этого ужасающего зрелища. Но он даже не попытался хоть что-то сделать. Посыл подразумевался сам-собой, так сказать, в квадратных скобках: [Вот он я! И делайте с этим, братцы, что хотите. Отводите взгляды, бегите по домам и обблюйтесь там до смерти, но я буду существовать. Мир рухнет, а я и там буду в этих шортах стоять!] На момент Гуинплена охватил глухой гнев. На своих концертах Гуинплен, конечно, мог себе позволить быть для присутствующих апогеем смелости, но стоило ему выйти с этой смелостью на улицу, и за ним сразу закреплялись все грехи человечества: он и убийца серийный, и каннибал, и педофил, и зоофил (и это ещё если не брать в расчёт, что его разыскивала куча правых группировок)… Но в первую очередь просто урод, конечно. Ни коим образом Гуинплен не мог представить свое лицо открытым так же, как этот мужчина — свои ноги. Пожалуй, именно эта совершенно лишняя смелость уговорила Гуинплена и принять платок, и пойти вслед после терапии. Однако, он подозревал, что истинной тому причиной послужил волк, от которого Гуинплен унаследовал определённые черты как от своего полноценного второго родителя. Чуять хороших людей он умел наравне с уличными котами и собаками. А этот человек безбоязненно кормил их с руки, сидя в подворотне посреди маленьких кирпичных башен и строительных материалов в чёрных пакетах. — Меня больше привлекают собаки, — делится с ним Гуинплен. — А вы, месье? Любите кошек, любите собак? — Всех люблю, — говорят ему в ответ. — Всех живое. Людей особенно. — Да неужели?.. «Зажаренными в панировке или сырыми тоже годятся?» — едва сумел сдержать себя Гуинплен от продолжения фразы. Следовало, наверное, уточнить: в сидячем положении, что на терапии, что нос к носу с бездомными рябыми животными, ласково протирая им гноящиеся глазёнки краем свитера, этот мужчина был вылитый работник года в преисподней, сожравший грешников минимум вдвое больше населения Парижа. Пока его лицо не принимало хоть сколько-то приветливое выражение, в нём можно было различить только клубившуюся ненависть ко всей окружающей действительности. А потом он поднимался на ноги… И всё это куда-то пропадало, оставался только трогательный маленький человечек с тросточкой. Под холодным апрельским ветром он сидел всё в том же — в одном этом свитере и… Шортах. Так называемых… У Гуинплена уже никаких сил не было на это смотреть, потому он, недолго колеблясь, стянул с себя плащ и перенакинул на чужие плечи. Ткань странно топорщилась на его спине — сначала Гуинплен думал, что тот просто сутулится, но, кажется, это всё-таки был горб, причём довольно-таки внушительный. От взгляда, которым после этого одарили Гуинплена, он кое-как подавил позыв прикрыться. В самом деле, оголяться перед теми, кто может так смотреть — огромная ошибка. Гуинплен и знакомым менее чем в трёх слоях одежды редко показывался, а тут так запросто отодрать часть своей шкуры и отдать её человеку… Которому, самое главное, она совсем не шла и ничего не исправляла — в его плаще он был как столетний гербарий, облитый клеем пва. Но брать назад свой жест доброй воли было уже поздно. Впрочем, даже вернув его Гуинплен не перестал бы чувствовать себя нагим. Потому что единственный глаз мужчины уже успел рассмотреть что-то там, в крохотном зазоре между волосами и маской; что-то под метровым слоем пыли, кричащее, агрессивное и нелезущее ни в какие рамки. Уже еле-еле дышащее, но ещё пока живое. Себя, интересно, он отождествлял с человеком?.. При всём при этом Гуинплен даже удивлялся, насколько ему на самом деле спокойно. Его не колотило, не трясло. — Зчем? — Вот так, — дал Гуинплен исчерпывающий ответ. Всё же, не удержавшись, сплёл пальцы на груди. — Подумайте о залоге за платок. В следующий раз, когда мы встретимся, я принесу тебе платок, а ты мне — дождевик. Это происходит? — Вы до дома не дйдёте, млдой человек, — прогнусил рыжий, спрыгнул с кирпичей и стал стягивать с себя плащ. — Головой думйте… — О, нет причин для беспокойства, — торопливо заверил его Гуинплен, укладывая обе руки ему на плечи. — Мое замерзшее сердце иногда нужно охладить. И помог ему продеть руки в рукава. — Как вы пришли к этой уродливой терапии, месье? — спросил Гуинплен следом, хотя и вопрос с его точки зрения был скорее риторическим. Терапия была бесплатной. — Эт была ещё ничго. Быть сильно хуже. Я прйти тет-а-тет одна дама, жалвался ей, гврил свои прблемы… Она: ты не зцикливться! Схдить курсы крйки и шитьё… — Изменение деятельности может помочь вам избежать стресса и забыть о своих проблемах. Для некоторых людей это работает, — вступился Гуинплен за совершенно неизвестного себе специалиста. Просто потому что по сравнению с рыжим кто угодно казался ему правым. — Я пнимаю, что она хотела, — наотмашь перебрал пальцами в воздухе он. — Действье быть. Но не мой слчай. Не рботать. Я вся жизнь курсы крйки и штья. Знашь, на люди моё… э-э-э… На горбатых одежду не шьют. — Здорово, что ты шьёшь свою одежду сама, — «Ну, — думал параллельно Гуинплен, смотря на чужие шорты, — это многое объясняет». — Создается впечатление, что эта одежда вообще никому не сшита. Кто не просит — подходит не всем. Мне тоже часто трудно найти то, что мне нравится. Особенно обувь, конечно. — Будт мой выбор есть, — хмыкнул мужчина, тоже уставившись в ответ на гуинпленовы ботинки. — Ты мужском отделе покупать обувь прбвал? Ты высокий, зчем таки ходули? — Вы начали говорить о специалисте, — пробормотал Гуинплен, запахивая пиджак крепче. Но его длины, увы, не хватило, чтобы занавесить широкие и высокие каблуки. — Чего? — Чем закончилась история? — громче проговорил Гуинплен. Мужчина свёл к носу росчерк единственной брови — к переносице она редела и её продолжала блестящая полоса шрама. — Она вбще не слушла проблему, ради ктрой я прихдить. Плтра чса мы обсждали мою внешнсть, мои несущствующие прблемы самооценка. Они есть… Но не такой… Масштаб. Точно не первая моя прблема — к-к решла она. Я там уже начал схдить с ума. Чуть рожу ей не отгрыз. Одного описания ситуации Гуинплену хватило, чтобы под рёбрами у него что-то болезненно свело, а кабинет психолога навсегда вычеркнулся из реестра мест, где возможно было бы снять с себя маску. — Какой позор… Так позорить свою профессию! — Ага, главное, она ещё всё закончила фразой: «Пдмай о людях, ктрым хуже чем тбе». — О, я понимаю! Один из моих психологов посоветовал мне обратиться к богу со своей проблемой. — Эво как. — Я ушёл, не попрощавшись. Надеюсь, ты тоже ушёл с этой чёртовой сессии. — Конечно, но… Уйти тоже не помощь, — он задумчиво поскрёб ногтями затылок. — Тких психологов сейчас половина Фрнции. Я после это больше один ними не остьюсь… Но свсем один я тоже уже не могу… Пнмайте? — Думаю да. Быть наедине со своими мыслями страшнее, чем с психотерапевтом, — произнёс Гуинплен. — Некому рассказать, и ты постоянно размышляешь. Это тошнотворно. Вы рассказываете себе о своих переживаниях, но не получаете настоящего ответа. Иногда хочется увидеть хотя бы небольшое эмоциональное изменение на лице собеседника. С полминуты на него смотрели как на полного идиота. Гуинплен полагал, что и годовалая Дея, укутанная в его куртку, ночью, на заметённой снегом междугородней трассе смотрела на него примерно так же. Имело место быть. — Извините, я слишком самонадеян. — Вы помнте моё имя? — вдруг спросил рыжий. — Вы выглдели небльшой… Птерянность вся терпия. — Да, когда ты появился, я уснул, — чуть смущённо признался Гуинплен. — Было скучно, согласие, — опершись на трость, он неустойчиво качнулся с вытянутой рукой и заорал так, что с ближайших зданий слетели птицы: — Квазимодо! У Гуинплена начинало появляться ощущение, что имена им обоим придумывал один и тот же человек. Непременно с выпученными в пьяном угаре глазами и непременно после фразы: «О, погоди, сейчас будет хохма!» — и рыгал. А потом одаривал их получившимися звуками, этими унизительными кличками. Гуинплен, из общих соображений, что общение их может продлиться недолго, представился Жан-Мишелем. Но руку пожал искренне, зачем-то даже обхватив с другой стороны второй ладонью. — А вот ещё случй был… В отеле мир Гуинплена вновь потух. Его комната идеально не попадала ни на одну из солнечных сторон, поэтому помещение всегда было серым и холодным. Жёлтая полоска света появлялась только на короткий промежуток времени, один раз за сутки — утром, отражаясь от форточки напротив стоящего дома. Через маску, как сквозь тёплую жвачку, протиснулись изнутри пальцы, сверху вниз прочерчивая глубокие борозды — из самой глубокой показался смеющийся глаз. Хрустит челюсть, ладони выдавливают мягкое лицо наружу, позволяя вылезти из получившейся дыры чему-то тощему и чуть зеленоватому от долгого нахождения в этом вынужденном скафандре — это был Гуинплен. Шумно, жадно заглатывая затхлый воздух отельной комнаты, он падает на пол. Костюм, белый и черноволосый, брезгливо пинает его ботинком и оставляет валяться в коридоре. — Думал в этот раз я точно кони двину, — сипит Гуинплен на родном языке. Ёжится и царапает себя за острые локти — отопление уже отключили. Это они зря, он обязательно замолвит за них пару словечек на каком-нибудь будущем стенд-апе. — Несправедливость… — парирует костюм. — Мир наш — сплошная несправедливость. Что он, чем-то лучше, раз позволяет себе так разгуливать по улице?.. «Раз позволяет выходить себе на улицу в принципе», — хотел сказать Гуинплен, но не позволил этого даже при самом себе. Он просто не мог вообразить, что у такого человека, как Квазимодо, хотя бы в одной из миллионов тысяч вселенных могло быть всё хорошо. Что он не хотел бить себя по лицу, не хотел убиваться тренировками, класть себя под нож, морить голодом или обжираться до треска в желудке. Что он не плакал, не сходил с ума в одиночестве в собственной комнате, уже сидящей у него в печёнках. А Квазимодо, при этом, был совершенно обычным человеком. Ему очень вряд ли сыпали угрозами во все соцсети, обещая покалечить его и его семью. Облить лицо кислотой… будто Гуинплена это действительно могло напугать. Могло. Он, конечно, осознавал, что это всё не реально. Потому что это интернет, а в интернете нет ничего настоящего. Но его это всё равно очень пугало. Страшно было ходить и постоянно оборачиваться. — «Не первая проблема»! Слышал, а? — кричит костюм своей обмякшей у двери гноеподобной начинке. Та молча на четвереньках начинает ползти к кровати. — Это какой по счёту проблемой, интересно, внешность должна быть для нас? Гуинплен падает на кровать, проминая скрипучие пружины своим немалым весом и тут же слышится треск колёсика зажигалки. Взгляд опустился на пепельницу на прикроватной тумбе. Переполненную настолько, что серая крупнодисперсная горка уже высыпалась за её стеклянные края, вконец убеждая этим зрелищем Гуинплена, что про отель нужно писать шутки и как можно быстрее. Он всё-таки брал себе номер для курящих, а не номер самообслуживания. — День совершенно пакостный, — выдохнуло он, сверля взглядом эту пепельницу. Всё равно дымя сквозь все дыры на лице. — В пизду. Не пойду сегодня больше никуда. — У тебя репетиция. — Не у меня, а у массовки. Моя репетиция может хоть здесь и сейчас начаться, — сказал Гуинплен, по вторую затяжку расправляясь с сигаретой. Ногой он слегка поддел тяжёлый край одеяла, уже готовый нырнуть под него с головой и забыться до ночи. — Думаю, они не сильно расстроятся, если не будут видеть меня ещё денёк. Напиши, что я слегка приболел… Уже почти до пояса заросший одеялом, Гуинплен выронил из пальцев окурок и поперхнулся. В горло ему вцепились белые пальцы, к глазам придвинулась чёрная дыра, засасывая всё естество обратно в тесные, неприподъёмные доспехи. — Ты не приболел, — ответили ему с грустным спокойствием. — Ты прихуел. Около получаса спустя, уже сидя в гримёрке и прорезая себе дырки для глаз в напяленном на голову плотном чёрном чулке, Гуинплен зацепился взглядом за номер на левой руке. Кардиограмма цифр шла вверх ногами от начала большого пальца к костяшке мизинца. Тут же вспомнился и клетчатый платок, выстиранный и висящий на батарее в отеле, и плащ… Тоже где-то, наверное, висящий. Но это так — мелочь, по сравнению с тем, чтобы вот так отдать свою вещь чужому человеку, чтобы он в неё плевал и сморкался. Причем подобная ситуация явно не была первой. Прямо в середине платка красовался выцветший от стирок след помады, и Гуинплен готов был поклясться, что Квазимодо губы не красил. Значит платок нужно вернуть. Да и плащ забрать было бы недурно, если у этого мутанта есть на смену хотя бы одна куртка. Хотя инициатором этого возвращение Квазимодо толком и не являлся, просто Гуинплен в тот момент придумал, что будет гадко, если из всех своих пользователей платок не переживёт именно его. Операция по выдумываю причины взять номер была просто блестящей. — Это же причина, да? — доносился голос откуда-то изнутри. — Хорошая, такая, причина, чтобы с чистой совестью позвать его… — Что? — громыхнул доспех на всю гримёрку. — Только плащ забрать! Правда. Может, парой слов перекинуться… Было бы здорово. Больше всего в жизни он боялся навязываться. Даже Дее ему было неловко что-то рассказывать, если она не спрашивала напрямую. А в случае с Квазимодо, которому даром не упёрлись эти рассказы, ему было не просто дискомфортно, а как бы вовсе против собственной природы. Проводя всю жизнь в страхе быть раздавленным, Гуинплен не мог не ожидать отовсюду осуждения. Повод его спасал. Дарил уверенность, подкреплённую не жалким зовом сердца, а какой-никакой социально приемлемой причиной, которой Гуинплен смог бы себя оправдать. С единственной недорезанной дырой на лице он лезет в портфель, доставать телефон. — Значит, платок и плащ… Продано, Гуинплен, пишем. «Добрый…» — принялся набирать он и запнулся. Добрый, собственно… Без двадцати пять… Это день или уже вечер?.. Грешным делом Гуинплен задумался подождать до пяти — пять же явно было вечером, — но его бы уже хватились. Тогда классика. Для «привет», наверное пока рановато, да? «Привет» — это ведь когда вы уже сто лет знакомы или уже трахаетесь, а здесь… Здесь должно стоять корректное «здравствуйте». А дальше что? Несколько попыток набрать что-нибудь, что не повлекло бы в перспективе блокировку его номера со стороны Квазимодо, остались бесплодными. Просидев с вставленным в стену взглядом ещё секунд тридцать, Гуинплен решил для начала набросать сообщение на английском в заметках. Так надёжнее. Этих черновиков, без единого пробела исписанных сообщениями, в заметках у него сформировалось уже не менее двадцати из-за ограничения по символам. Руки всё никак не доходили перебрать и удалить. И снова Гуинплен печатает: «здравствуйте». И настолько впадает уже в какое-то такое отчаянье, что не может из себя ничего выдавить, что просто закрывает лицо руками и поднимает глаза к потолку, пытаясь сформулировать уже хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь для начала… Мысли, кое-как собранные, разбивает стук в дверь и почти моментальное нажатие на ручку. Та само-собой не поддаётся — Урсус тоже так делал, то есть стучал и сразу входил. Или ещё круче: открывал дверь и уже в открытую дверь стучал. В общем Гуинплен успел привыкнуть и мало того, что дверь в гримёрку запер, так ещё и стулом её припёр, а то мало ли всё-таки откроется. В любом случае, этим он никому не мешал — небольшая комнатка рядом с туалетом была выделена только ему. — И тебе не стыдно? Кстати, именно за это люди мне и платят: за то, чтобы на меня смотреть! — Извините пожалуйста! — кричит с той стороны вглухую прокуренный женский голос. — Не думала, что вы уже пришли! Я могу чем-нибудь помочь?! — Да, скажите всем быть на сцене через десять минут! — отвечает Гуинплен. — Я свяжусь с вами в ближайшее время! — Хорошо! Извините ещё раз! — Это хорошо! Иногда Гуинплен правда не мог понять, как люди могли к нему хорошо относиться. К нему, который по его внутреннему меркам заслуживал только быть избитым в подворотне. Значит, он всё-таки достаточно им платит, раз из двух исходов сотрудничества с ним (успех, обеспечивающий стремительный карьерный рост, или небо в клеточку и одежда в полосочку), они продолжают надеяться именно на первый.

«Здравствуйте. Это я, Жан-Мишель. С утренней психотерапией. Когда мы можем встретиться?»

Годится. Не думая лишний раз, Гуинплен отправляет сообщение. Ждёт чуть больше минуты, но ответа, как и следовало ожидать, так быстро не приходит. Телефон летит обратно в портфель, Гуинплен одним движением прорезает себе второй глаз, потягивается, и шагает отодвигать от двери стул. Про сообщение он вспоминает только с утра. Разница во времени между ответами выглядит просто отвратительно: семь минут и девятнадцать часов. «Привет. Приходи ко мне на работу».

«Можете ли вы прислать мне адрес?»

«Вечером».

«Да, я свободен вечером. В 18:00, вас это устроит?»

«Ато». — «Ато»? — Гуинплен скатывается кувырком со стойки на руках, прислоняя телефон к лицу впритык. — Что за нахуй «Ато»? Дальше это особого значения для Гуинплена не имело. Он уже лез в тумбу за картой, пытаясь отыскать хотя бы примерное местоположение присланных координат. Его доспехи без особого удовольствия помогали держать загибающиеся углы — Квазимодо им не нравился. Наверное, потому что у него таких же доспехов не было. Здание довольно быстро находится буквально в двух шагах от отеля. Гуинплена оставляет в задумчивости только подозрительный крестик, нарисованный поверх контура дома. «Приплыли…» — Гуинплен сел на лавку и закурил. Подозрительным зданием с крестиком оказалась католическая церковь. В церкви Гуинплен за всю свою жизнь побывал где-то пару раз. Нельзя было до конца определить был ли Урсус верующим, как и любую его точку зрения в частности, но по церквям он их не водил — что правда, то правда. Гуинплен, в свою очередь, тоже туда особо никогда не стремился, желая держаться от всей этой кабалы как можно дальше — только конфликтов с церковью ему ещё не хватало. Сама вера в бога как таковая в нём присутствовала скорее формально, вроде веры в лавку, на которой он сейчас сидел. С небольшим лишь отличием: если на лавку можно было присесть и отдохнуть, то от бога Гуинплену пользы было как от дыры в башке. А вот священники Гуинплену, откровенно говоря, не импонировали, и Квазимодо, производившего впечатление трезвого мыслями человека, причислять к этой касте людей Гуинплену очень не хотелось. Хуже было только представлять эту помесь чёрта и броненосца в священнической рясе. На входе, глаза в глаза смотря какой-то деве Марие-не-Марие, возникла мысль помолиться. Но никакие молитвы, кроме «Господи, спаси и сохрани», Гуинплену на ум так и не шли — даже заходить расхотелось. Нужно было, наверное, хоть почитать заранее, как себя вести в этом месте. Зашедшая перед ним женщина обмакнула пальцы в что-то на подобии засорившейся раковины, до краёв наполненной водой, и, видимо, перекрестилась. Гуинплен тоже макнул туда кончики пальцев, но так и застыл, смотря на свою мокрую руку, будто именно она объяснит ему что делать дальше. По итогу, так и не додумавшись, он воровато обтёр ладонь о брюки и шмыгнул к рядам переполненных людьми скамеек. Перед ними на полукруглом возвышении стоял средних лет лысоватый мужчина — священник и, Господи спасибо, это был не Квазимодо. Квазимодо стоял рядом. На том же приступочке. Не в рясе, но тоже весь в чёрном, с закатанными по локоть рукавами; нынешний его вид вполне доказывал, что над людьми с терапии Квазимодо откровенно издевался — в классических брюках и свитере, сидящем на нём по размеру, он выглядел более чем прилично. Священник говорил, а Квазимодо беззвучно проговаривал каждое его слово и активно жестикулировал. Очень, прям, стоит подчеркнуть, активно. Гуинплен не особо мог оценить, насколько глухим от этого было понятнее и легче, или насколько им вообще доставляло смотреть на перекошенное лицо и тело Квазимодо, но едва ли не три четверти голов на скамейках были повёрнуты в его сторону. Возможно, даже тех людей, которые от потери слуха не страдали. Священника на его фоне можно было только пожалеть. Выглядел этот тощий смешной мужичок как учитель, изо всех сил пытающийся сделать неинтересный предмет интересным, но всё равно остающийся без внимания учеников. Гуинплен очень сильно надеялся, что выглядел на собственных концертах так же, как Квазимодо на этой проповеди. Но там, даже если Гуинплен сам смеялся над чем-то, даже если во время его монологов происходило что-то правда забавное, ему всё равно было неописуемо больно. Собственные шутки для него никогда не могли быть по-настоящему смешными. Все они пропускались через сито жуткой беспросветной тоски. Даже не грусти — в грусти можно максимум поплакать, но точно не броситься из окна. Он смотрел на Квазимодо, видел, в каком отличном настроении тот находится. Всегда ли он, интересно, такой заряженный или сегодня какой-то день особый? Квазимодо выглядел, будто бы… Гуинплену даже захотелось потом уточнить: «Скажите, месье, а вы счастливы?». Но зачем — с другой стороны? По нему и так видно. Квазимодо почти сиял. Хотя… Было бы ещё чему удивляться. Квазимодо может и выглядел так, будто ему по профессии полагалось исключительно похищать девственниц, сшивать чудищ из кусков раскопанных тел, бегать на полусогнутых ногах перед каким-нибудь безумным учёным и шепелявить, с втянутой в плечи головой: «Слушаюсь, хозяин!», но… Гуинплен прыснул от смеха, выудил из портфеля мобильник и принялся набирать эту мысль в заметках. Он пока не определил уживётся ли такая шутка в его моральных рамках, но она заслуживала своё существование хотя бы тем, что родилась от смеха своего создателя, а не от слёз. Гуинплен в целом очень ценил любые вещи, которые могли бы его искренне рассмешить. Особенно, когда они так неожиданно появлялись в ситуациях, в которых самому Гуинплену было очень-очень плохо. В глубине души… Да. Да, он надеялся увидеть Квазимодо как одного из этих страшных шепелявых горбунов в ужастиках готического рассвета. Он надеялся, что впервые в жизни отыскал человека, который был (наконец-то!) ничем его не лучше. Но Квазимодо был лучше. В сто раз, в двести… В сравнении с ним Гуинплен чувствовал себя бездарной липкой жижей, которая не могла даже липкостью своей нормально воспользоваться и пристать уже куда-нибудь в этом мире. Он ждал, затаив дыхание, этой же степени пропащести от Квазимодо. От Квазимодо, который (ура или увы) таким не являлся. Гуинплен сидел на скамейке в своей мазутной луже и пытался понять, что он вообще здесь делает. Не в церкви, а как бы в целом. В жизни. Гуинплен смотрел на него и думал, как же ему хотелось бы чувствовать себя так же хорошо. И насколько же его собственная жизнь напоминала перманентную боль при остром пульпите - да, описание вполне себе подходящее, тоже нужно будет записать... Хирурга, кстати, славно было бы уже набрать, записаться — там всегда огромные очереди. Совсем скоро концерт и Гуинплен наконец-то смог бы себе позволить избавиться от этой боли. Может быть, даже избавить от неё других людей, учитывая риски осложнений. Гуинплен сидел в этой церкви и хотел рыдать от того, насколько сильно его тошнило от самого себя. Вот видит бог — коли мог, вспорол бы себе грудную клетку и вышел из этого тела хоть минут на пять подышать. Когда Квазимодо вышел к нему на улицу со сложенным белым плащом (сменив его на новую самосшитую катастрофу из кусков курток этак пяти; отпустило его очень ненадолго) руки Гуинплена почти перестали дрожать, но тонкая полоска слюды на пачке сигарет всё равно никак не цеплялась за ногти, снова едва не доводя Гуинплена до истерики. В приветственно сжатой квазимодовой ладони рука окончательно замерла — это неожиданно помогло. Дало чувственный якорь, за который воспалённый разум смог зацепиться. Последующее прикосновение Квазимодо, задержавшееся на локте, тоже неплохо заземлило — пачка наконец-то поддалась. — Вы хотите? — просипел Гуинплен даже по собственным меркам как-то жалко. — Нет. У меня лёгкие плохие. Я отйду… — тёплая рука с локтя пропала. Квазимодо сунул ему плащ. Клац-клац-клац. Глухой стук трости отдалялся. Гуинплен сжал маску зубами — он был в крохотном шажке от того, чтобы просто выблевать всего себя наружу. Тихо-тихо он прогудел своим доспехам: — Я так больше не могу… — Да блядь… Нет, мне не нужно, ничего срочного! — выпалил они за него. Повертели в руке Гуинплена только что вскрытую пачку и бросили на край урны. Но взамен намертво закрепили себя плащом, запирая Гуинплена ещё на один засов. — Забыть! Спокойный, серый взгляд Квазимодо в ответ не выразил ни удивления, ни какой-либо реакции вообще. Кивнув на калитку, он спросил: — Жрать пойдёшь? Я голодный как собака. — Да, — с очень плохо скрываемым облегчением согласился Гуинплен. Для хромого с тростью Квазимодо перемещался поразительно быстро, но Гуинплену всё равно приходилось слегка замедлять шаг, чтобы тот за ним поспевал. Остановились они, разумеется, не на площади Согласия — ресторанчик, а скорее даже бар, находился в каком-то изрисованном подвале, с единственным полукруглым окошком под самым потолком. К нему не шло километровой очереди, сидело там человек десять, считая барменшу за стойкой, но все без исключения достаточно хорошо одетые и трезвые. А ещё там, к счастью, был очень-очень приглушённый свет. Короче, как логово зверя это место не выглядело — и на том спасибо. Взглянув на приклеенное к столу меню, Гуинплен, мягко говоря, впал в ступор. Ценами его было уже не удивить, особенно во Франции, но ужин равноценный двум билетам на метро всё же сумел. — Они собираются кончить мне в тарелку? — вырвалось почти случайно. Гуинплен хотел уебать себя по лицу ботинком. Внутри костюма он скатился по спинке стула и закрыл лицо руками. Часто случалось, что по контексту ситуации шутками Гуинплен ощутимо промахивался. Умудрялся пролетать он даже во время своих выступлений, где, казалось бы, на юмор у него был карт-бланш. Что уж тут говорить об обществе Квазимодо, который, как оказалось, был приличным человеком, который работал в церкви, и у которого, вероятно, даже имелось высшее образование… В отличии от Гуинплена. Всё в отличии, без исключения. У них не было абсолютно ничего общего. — Нет, но можшь попросить. …сказал приличный человек, работающий в церкви. И то, как Квазимодо, с этой своей каменной мрачной рожей, без улыбки и без взгляда в глаза взял да произнёс такое заставило Гуинплена едва не разорваться от хохота. Квазимодо улыбнулся в ответ одними глазами. Глазом, вернее, но погоды это уточнение особо не делало, ведь за улыбку отвечали не глазные яблоки, а ближайшие к ним лицевые мышцы, которые у Квазимодо находились в полной комплектации. На своём месте оказался даже отсутствующий кусок единой рыжей брови, зачем-то дорисованной поверх шрама. — Для своей работы у вас удивительно пластичное чувство юмора. Только в церкви вы работаете или вообще? — Только церковь, — прогнусил Квазимодо. — А вы кто? Кем профессия? И вот теперь — поинтересовался ли он так, чисто ради приличия, или следующий вопрос будет о том, нет ли у Гуинплена, случаем, запрета на выезд за границу и не находится ли он в уголовном розыске? — Я своего рода… — Гуинплен нервно заскрёб ногтями по высокому вороту рубашки, — я безработный. Я ищу себя, я путешествую… — Ты не местный? — удивился Квазимодо, поднимая бровь нарисованной частью. — Нет?.. Я так хорошо говорю на вашем языке? — ещё больше удивился Гуинплен, чей уровень французского еле дотягивал до В1. Квазимодо же, насколько имелась возможность предположить по произношению, был коренным французом — картавым с хроническим синуситом. — Понятья не имею. — Ты имеешь в виду?.. Молча Квазимодо заправил свой рыжий костёр на голове за уши, обнажая на правом пластиковую окантовку. — О, — Гуинплен прикрыл рот поверх маски и слабо провёл пальцами по тому месту, где за волосами прятались его собственные уши. — Вы глухой? Это было глупо — запоздало подумал он — спрашивать такое. Не по вибрациям же воздуха Квазимодо его понимал всё это время. А если правда по вибрациям, то оскорбительно, наверное, в придачу. Ещё бы у безногого спросил — «А у вас что, ног нет?». Гуинплен терпеть не мог говорить очевидные вещи. — Слабослыш-щий, — кивнул Квазимодо, перемежив это слово с каким-то непроизносимым французским восклицанием. — Это проблема? — Вы смеётесь? Конечно нет. Честно говоря, если бы ты мне не сказал, я бы и не заметил. — Ой ли? — Квазимодо насмешливо сощурился. — Да ладно… Я знаю, как говорю. Главное, дикцья хорошая — работа требует, но звуки как не вырываются из горла… — Не наговаривай на себя, правда. Вам, наверное, вообще больно со мной разговаривать — я вечно ошибаюсь, а тут еще эта маска… — Гуинплен виновато сжал у основания галстук, понимая, что даже если его сейчас попросят, снять маску он не сможет физически. В публичных местах она приставала к лицу намертво, как пристают к глазам контактные линзы если в них уснуть. — Тебе, наверное, легче читать по губам? — Ко мне не нужно какого-то особенного отншения. Говри правое ухо по возможности, — бросил Квазимодо и принялся ловить взглядом официанта. Готовили там просто обалденно. Гуинплен не думал, что в Париже вообще существуют подобные места. Где-либо в целом; последнее такое на его памяти осталось в Борнмуте, когда они семьёй были на отдыхе в две тысячи втором. Тогда всё было лучше. Пролистывая в голове приятные образы, Гуинплен запоздало заметил, что счёт за него уже оплатили. Квазимодо долго отмахивался, что и цена там смешная, и скидка у него какая-то по инвалидности, и Гуинплен, «если ему так охота», в следующий раз заплатит, и вообще в этом нет ничего такого. Не было бы. Если бы за Гуинплена за всю его жизнь хоть раз где-нибудь заплатили. Ещё и вот так — не расшаркиваясь, не спрашивая и не давая ему даже шанса отказаться. Со стороны Гуинплена этот жест не вызывал радости, для него это было нагрузкой. Потому что он никогда не чувствовал, будто сам по себе - внутри - стоил что-то. Деньги для Гуинплена целиком определяли его ценность, что, в целом, нисколько не мешало ему эти самые деньги всей душой ненавидеть. — Думается мне, про «следующий раз» — это был такой тонкий намёк, — Дея с экрана ноутбука была слегка размытая и заторможенная. Она красилась, Гуинплен этот макияж с себя сдирал. У обоих на улице синяя темень, хотя разницы между ними было девять часовых поясов. — Я не знаю уже, правда, что и думать, — вздохнул Гуинплен. — Первой мыслью было, что просто человек очень вежливый попался и сумел меня потерпеть. Я вчера ему такую чушь нёс весь вечер, думал, он после меня номер сменит. А потом просыпаюсь с утра — как обычно ближе к часу, ты меня знаешь, — а там его сообщения… Снова встретиться предложил. Надо же, да? — Так и не намёк выходит. Он же тебе прямым текстом об этом написал, или это я что-то не понимаю? — Честно? — А как ещё? — Я его боюсь. Он написал мне неделю назад и я в общем… — М, уже догадываюсь… — Я ему так и не ответил, да. Отчасти это было вызвано и тем, что Гуинплен себя за каждое своё слово и действие в тот вечер откровенно ненавидел. Возвращался домой оттуда он уже под светлым небом — было часа четыре утра — и Гуинплен не помнил, когда в последний уходил откуда-то в таком приподнятом настроении. И когда последний раз проводил с кем-то настолько много времени. Он ощущал себя очень навязчивым, хотя бы потому что почти сразу понял, ещё в церкви на грани нервного срыва — говорить им с Квазимодо вообще не о чем. Друг для друга они были пришельцами из разных вселенных. Разные переживания, разный круг интересов… Тем не менее, разговор шёл достаточно свободно. Несколько часов пролетели, по ощущениям, как минут двадцать. Гуинплену, к собственному ужасу, было интересно от Квазимодо каждое его слово. И суть заключалась даже не в самих темах, а во взгляде, их транслирующем. Квазимодо не был особо эрудирован, его знания касались достаточно небольшого круга вещей, но в свои слова ему удавалось вложить что-то очень мудрое, из глубины души, и наблюдать за этим потоком мыслей было сродни наблюдению за вращающейся солнечной системой. — Я боюсь, что это будет как с Джозианной и с другими, кто не шарахался от меня. Я боюсь, понимаешь, что снова брошусь туда с головой, и уже с концами, потому что ещё одну Джозианну мой рассудок уже не выдержит… — Гуинплен прервался и провёл пальцами по векам. — Дей, у тебя в животе атомная электростанция завывает — я это через экран прям слышу. — Эт- — Ты б сначала поела, а потом уже макияж наносила — размажется же. — А я- — Давай я тебе денег сброшу, сходишь со своими шалопаями в какую-нибудь кафешку. Только без рыбы пока, а то у вас там жарко сейчас, ещё продрищ- — Гуинплен! — взвизгнула Дея, перерезая его словесный поток. — Всё у меня хорошо. Я уже покушала, сегодня у меня омлет и кофеёк с молоком. Деньги есть, я не голодаю… Гуинплен поднял взгляд на экран и беззвучно выругался: ему бессовестно врали, если не в краткосрочной, то в долгосрочной перспективе точно. Даже с учётом, что здоровьем Дея никогда особо не блистала, выглядела она сейчас просто кошмарно. Щёки вваливались в череп, под глазами залегли мешки — тёмные и морщинистые. Их Дея уже во второй слой промакивала белым гримом. Но окончательно подожгло Гуинплену фитиль не это, а затесавшаяся в косметику белая упаковка таблеток с синей полосой и очень знакомой для него эмблемой. — Ты опять? Дей, вот у меня вопрос, у тебя в прошлый раз, когда тебя в сентябре на скорой увозили вообще ничего в голове не щёлкнуло, нет? Я для чего производителя твоих молекул амфитаминовых сажал, чтобы ты их опять у кого-то купила?! — Сибутрамин, — тихо поправила его Дея. — Это не наркотик. — Ага, отбеливатель тоже не наркотик, но что-то ты его вниманием обделила! Да там же вообще не понятно, как и где всё это фасуется! Это, может, в подвале делается по соседству с теми местами, где мне лицо в детстве резали и где людей в ящики живьём закатывали! Эти таблетки не надо лицензировать, там это вообще никем не проверяется это производство! Дея, ты это понимаешь? — Я сильно набрала за последний месяц из-за подготовки к экзаменам. Мне так до пятидесяти килограмм никогда не дойти… — Пятьдесят килограмм… — Гуинплен испустил пару истерических смешков, собирая волосы в кулак. — Месяц же назад было пятьдесят пять, что за повышение планки? Нет, Дей, ты уже… Ты с ума сошла? Какие… Ты за шесть футов ростом, ты понимаешь, что ты ребёнком больше весила? Ты же себя убьёшь! Не см- Не смей сбрасывать вызов! Дея! Её лицо пропало с экрана быстрее. Со всей силы Гуинплен зарядил обеими руками по столу, с хрустом подламывая его набок. Стопка бумаг повалилась вниз, за ней шнур от ноутбука и чашка с ледяным кофе. Настольная лампа неустойчиво качнулась на самом краю, повисла на секунду на проводе и, собственным весом вырвавшись из розетки, оставила Гуинплена в почти полной темноте. Начиная общаться с ним, многие люди порой удивлялись, как при постоянно закрытом рту, от ногтей Гуинплена оставались одни плоские огрызки. Что же, пока он перебирал контакты всех дееных друзей, пытаясь достучаться хотя бы до них, времени у него могло хватить не только на руки, но и на ноги, в целом, тоже. — Доигрался, да? Гуинплен нервно, всё ещё с пальцами на полфаланги во рту обернулся на рассевшиеся на стуле доспехи. Те плавно поднялись и пошли на него. Гуинплен протёр по полу ногами, но встать так и не смог, падая и пятясь ползти как выходило — на четвереньках. — Убить тебя мало, — прошипели они. И началось. Били всем, всем, что под руку попадалось, в том числе ногами. Гуинплен валялся на полу, абсолютно ничего не чувствуя и периодически теряя сознание. Прикрывал зачем-то лицо руками. Удивительно, что даже в этот момент, все мысли его занимал сраный Квазимодо. У Гуинплена просто не укладывалось в голове, как вообще могло так получиться, что его Дея, его богоподобная, неотразимая Дея должна глотать вату, пропитанную апельсиновым соком и запивать её ядовитыми таблетками, чтобы получить хоть мизерный шанс на любовь, пока по одной с ней земле где-то ходил Квазимодо в шортах. — Мне в этой ситуации, — стальным тоном говорили ему доспехи, снова занося белоснежную ногу для удара, — больше всего нравится, как ты отчаянно делаешь вид, будто ты в этом ни капли не виноват. — Теперь-то блять в чём?.. — Ты правда не знаешь? Конечно он знал. И помнил. Хорошо, очень хорошо помнил, как Дея все их совместные годы росла под аккомпанемент его самоуничижений. Каждое утро по часу и каждый вечер по два — о том, как ему не нравилось его лицо, нос, глаза, губы, как ему хотелось бы что-то в себе исправить, какой он страшный, кривой и косой. Причём всё это всегда говорилось с общим посылом, что Гуинплена можно было, в целом, выбросить к чёрту в помойку, и что никому он, такой урод, не сдался. Впоследствии, когда Дея подросла, это уже превратилось в нечто на подобии комедийного кукольного спектакля, где Гуинплен очень долго не замечал на сцене второю куклу. Он смотрел на себя в зеркало, покачиваясь на нитке — единственной, шедшей от шеи, и завывал: «Какое же у меня отвратительное рыло! На меня ни один человек без омерзения никогда не взглянет! Наверное, Урсус всё-таки мне соврал и моим биологическим отцом просто был рептилоид…». Дея с дивана хихикала и отвечала: «Гуинплен, ты прекрасен». Сцена гасла, местами они не менялись, но теперь выть начинала Дея, щупая себя руками за деревянные ноги: «Я чувствую себя такой огромной… Сама двумя руками собственное бедро обхватить не могу, так кому другому я буду такая нужна с этими свиными боками и обвисшими сиськами?». Гуинплен отвечал ей, почти напугано: «Дея, ты прекрасна!». Они не особо умели делать друг другу комплименты. Научить было некому. Урсус тоже краски не разбавлял. Чаще он, конечно, только сетовал на то, что вырастил себе на беду двух мутантов, которых невозможно прокормить. Но иногда бывало и похуже. В такие моменты Гуинплен изо всех сил старался принять весь удар отцовской искромётности на себя, но порой не успевал, и Дее, с её неординарным ростом и склонностью к полноте тоже доставалось: «Девушка должна быть статуэткой, а не Эйфелевой башней!». Что уж там творилось за пределами их дома Гуинплену даже представлять было страшно. Разве мог в таком чудесном микроклимате из Деи выйти полностью стабильный психически человек? — Но из Квазимодо же как-то вышел, — невесело подметили доспехи. — Каким-то чудом. «Чудом», да, по-другому и не скажешь. Вдруг, каким-то этим «чудом», Квазимодо повезло родиться в надёжной, поддерживающей семье, повезло не столкнуться с детской и подростковой жестокостью, взрослой дискриминацией, а параллельно с этим с завидной регулярностью попадать в коллективы, которые принимали его таким, какой он есть? Могло ли статься так, что этому страшилищу ни разу в жизни ничего плохого о его внешности так и не сказали? Просто смотрели на него и думали: «Ну и зачем мне это говорить? Будто он сам не знает». Избиение это длилось всю ночь. Как люди в соседних номерах не слышали его криков и рыданий оставалось для Гуинплена тайной покрытой мраком. Никто не постучался, даже персонал. С утра Гуинплен проснулся на полу с симптомами очень похожими на тахикардию. От стресса у него снова тряслись руки, от чувств выворачивало кишками наружу. Так плохо ему не было уже давно. Это был прекрасный день для встречи с Квазимодо. Гуинплен шёл к нему с желанием не только уточнить, знает ли Квазимодо о степени собственного уродства, но и оказать этому уродству посильное содействие. Съезжая в лифте из своего номера, прокручивая в пальцах ключ, он вспоминал это кривое лицо, этот горб, эти блядские шорты и клялся, что места живого не оставит на его теле, как не оставил на своём. А потом у Гуинплена зазвенел телефон. — Алё! Ты булку будешь — шоколад или сыр? Мёртвым взглядом Гуинплен смотрел в противоположную улицу, сжимая в руках тёплую сырную булку. Квазимодо, вероятно, разогрел её — по упаковке, пеклась она явно не в магазине. Разогрел для него. Специально. Квазимодо сидел ногами в фонтане, в громадном клетчатом пиджаке и опять уже с каким-то плешивым кошаком на коленях. Рассказывал что-то про этот фонтан, давно, кажется, махнув рукой на падежи, наклонения и времена в своей речи. Кажется — потому что Гуинплен и сам понимал его ошибки через раз с приличным запозданием из-за привычки фокусироваться не на формулировке, а на смысле фразы. Тем не менее понимать от этого Гуинплен его не перестал, даже напротив — разговаривать стало проще и мысль свою доносить — быстрее. Так обыкновенно происходит, когда для общения выбирается язык, которым обе стороны владеют одинаково паршиво. Конечно, носитель французского, да и в принципе любой человек, хорошо его знающий, услышав их разговор грохнулся бы в обморок. — Это фонтн быть два рза малнький птнадцать лет назад. Он быть огромный, рубить зчем-то! — Странный… Я думаю вода не стрелять сила достаточная. — Или митинги. — Или митинги… Больше всего Гуинплен припух с неожиданно мелькнувших в его речи отметки в пятнадцать лет - с одной этой мысли, что люди пятнадцать лет назад уже могли осмыслять фонтаны. Потом он вспомнил, что пятнадцать лет назад сам уже какой угодно фонтан осмыслил бы раз сто, но от этого факта легче совсем не стало. — Мишель, тебе првда интересно? — периодически отмирая, интересовался Квазимодо. А Гуинплену, который ещё полчаса назад хотел ему голыми руками, вот этими вот трясущимися, с такими же голыми ногтевыми ложами, переломать к чёрту хребет, было правда интересно. На душе у Гуинплена при этом стало спокойно и тихо. Он откусывал крупными вороватыми кусками булку, находясь в каком-то блаженном оцепенении. Будто он снова маленький в полном невминозе от всаженных в него наркотиков сидит перед телевизором, смотрит Чёрный котёл и сборник Громокошек. Лет пять где-то они шли по кругу. Квазимодо будто вылез откуда-то из того времени с двумя кассетами и рыдающими детьми. Гуинплен даже начинал припоминать, что ему там в особо плохие дни нечто подобное и виделось — рыжее, двухголовое, с четырьмя руками, девятью глазами на пузе и крабовыми палочками вместо ног. Тяжело было испытывать по такому ностальгию, но Гуинплен испытывал (подтирая все неприятные подробности, это время было для него единственным, не требовавшем нести за кого-то ответственность), и Квазимодо, начиная от внешности, оканчивая ходом мыслей, вышел из этой ностальгии концентратом. — Птом Людовик Тринадцть ехть жить Версаль… — Четырнадцать, — на автомате подправил его Гуинплен. — Ай? — Ну… — Гуинплен малость смутился: "ну", во-первых умничать ему совсем не хотелось, а во-вторых он опасался поправить там, где этого не требовалось. — Версаль жить Людовик Четырнадцать. — Пр-рвда. Ну, экскрсвод я так себе, ты брать свья голова. В общий, публка обрзованная хдить его следы — левый берьг река. Я вести, собствнно… Это они, публика та — «икра гош». Но это оскрбление, если знать хтеть. — Хтеть-хтеть, я зачем спрашивать… Кстати, контекст какой оскорбление? Просто умные и богатые люди? — Контекст, — Квазимодо задумчиво провёл от кошачьего лба до кончика хвоста. — Умные, бгатые — да, но… Выржение помнить одно… Сердц — лево, кшелёк — право. Понимать? — Ах-ха! Понимать! Встречать такие… Они сейчас все силы и способы защищать пришельцы другие страны, но только если мигранты грязные жить подалеко, не с ними один дом. — Да, в север окологорд их, — хмыкнул Квазимодо. — Я думть ты один они. — Если я жить с они одна улица не знак, что я такой! — Любой-любой, я нет влнение. Политька — не я. Дбавлять, я сам жить Сите… — Где?! — ахнул Гуинплен и вцепился ладонью в борт фонтана, пытаясь удержать себя от падения в него. — Ты смех? Сите есть что-то кроме музеи и администрация? — А то, — кивнул Квазимодо. — Хтеть смотреть? — Уже звать домой? — Хочшь? И Гуинплен бы рад, но удавка галстука сжимается на шее крепче и голос из волос шепчет ему в покрытое синяками ухо: «Только попробуй». — Наверное, нет. Показать карта, и я когда-нибудь приходить. Если вы есть желание. Квазимодо скептически окинул из-под брови ближайшее здание и криво улыбнулся: — Крта нет, сожление. Вопреки своему нелепому телу, по пожарной лестнице он взбирался поразительно ловко, будто всю жизнь только и занимался тем, что лазил по крышам. Выглядело это просто бесподобно — Гуинплен периодами замирал и засматривался, как ладно по витиеватым прутьям перебирали эти руки и ноги. А потом как одна и тех рук крепко схватила его, соскальзывающего вниз, за запястье и затащила на крышу, будто Гуинплен весил не больше простыни. А потом ещё раз, когда Гуинплену вздумалось загреметь вниз с пятого этажа на неудобной обуви. — Убрть прочь свои туфли, — предложил Квазимодо. — Опаснсть пдение, правда. — Нет, — Гуинплен выпустил воздух сквозь зубы. Ещё на прошлой встрече следовало догадаться, что оптимальная одежда для прогулок с Квазимодо — это та, которую Гуинплен надевал на митинги или на спорт. — Не могу. — Бр-резгливсть? Хтеть мои ботинки? Они сорок пять размер, подходить, я думью… Гуинплен с тоской осмотрел чужие сандалии, понимая, что, несмотря на совпадение по размеру и соблазнительно удобный вид, его изуродованные ступни они прикрыть точно не смогут. — Нет, спасибо. Падать — значить падать. — Дело ваше, — пожал плечами Квазимодо, развернулся на пятках и побрёл по склону крыши, будто на ней вчистую отсутствовала гравитация. Но подметив спустя несколько шагов, что Гуинплен со своего места так и сдвинулся, Квазимодо фыркнул и протянул в опору ладонь: — Пшли, модель… Здсь близк. Гуинплен, прошедший в своё время не менее нескольких миль по гимнастическому бревну (в том числе на руках) и при этом всё равно еле-еле балансирующий даже с опорой, с некоторым удивлением смотрел, как в свободной руке Квазимодо бесхозно болталась его трость. В таком положении он казался вполне себе убедительным. Убедительнее была только его ладонь, по текстуре смахивающая на каменный поручень. — Ты отлично ходить здесь, — заметил Гуинплен, когда смог стоять ровно. — Часто бывать на крыши, да? — и, оглядевшись кругом, добавил, не в силах выразить эмоции на французском: — Ахуеть… — Да, выста делать всё более крсивее, — согласился Квазимодо. — До переводчик, я работ-ть выста. Молодой звонить церквь колокол, потом окна высокйе здание мыть… Время тренировка быть короче. Острв видеть? Мой дом здесь… Э-э-э… Пчти край. — Напротив больница? — уточнил Гуинплен, всматриваясь в указанную вереницу домов. — Или что это… — Почти. Площдь. Если быть моя удача — окна смотреть на река. Но нет. Окна — двор, — сказал Квазимодо и вдруг, из недр своего огромного пиджака выудил плоский фотоаппарат. — Мшель, могу фото? Момент крсивый. — А, секунда… — Гуинплен быстро отмер от созерцания города и постарался отойти куда-нибудь в сторону, чтобы не загораживать собой «красивый момент». — Стоять! — гаркнул Квазимодо, не отводя взгляда от камеры и что-то в ней настраивая. — Ты тож крсивый. — Я?.. — Гуинплен сколько не пытался разобрать выражение лица Квазимодо, так и не нашёл там ни скрытой усмешки, ни даже банальной зависти. Сказано это было абсолютно буднично, как само собой разумеющееся. — И он спрашивать, — возмутился Квазимодо, прицеливаясь в небо. — Никгда не верю, что женщны не сыпать тебе комплименты. И не то, чтоб Квазимодо мог посчитать так необоснованно. Гуинплен осознавал — выглядел он и вправду неплохо, но чтобы так в лоб… Это было достаточно редким явлением. От такого у него по швам бессильно повисали руки. Гуинплен помялся на месте, перебирая в голове все причины, в которых он смог бы почерпнуть сил, чтобы отказать себе, вплоть до подозрений, что Квазимодо, возможно, работал в разведке Великобритании. — Нет, наверное. Фото без я, - выдавил он от смущения подскочившим, почти девичьим смешком. — Как хотеть. На, — сказал Квазимодо, шлёпая камерой Гуинплену в ладонь. — Там стройка. Я закрывть стройка, ты фото делать. Уметь? — Да, я думаю помню… Осторожно загнув маску за нос для лучшего обзора, Гуинплен прижал камеру к глазам. Да, с разведкой он, конечно, перебрал — на такой мыльнице ни одна спецслужба ничего не разглядит. — Всё, — заключил Квазимодо, в полуприседе замирая на краю крыши. — Фото! — Момент! Щёлк! Гуинплен медленно сполз спиной по закрывшейся двери. Это казалось ему сейчас таким диким. На месте Квазимодо, да и на своём месте в том числе, последним, что Гуинплену хотелось около фотоаппарата — это быть на него заснятым. А иметь при себе собственную фотографию — вовсе будто держать рядом проклятую книгу, обшитую человеческой кожей. Но там, на крыше, ему потребовалась минута, чтобы отговорить себя от этого действа. Потому что было правда красиво. И он казался себе красивым. И Квазимодо, чёрт бы его побрал, да, через призму этой камеры на четыре пикселя — тоже был там красивым. Стоял на этой крыше, расслабленный и счастливый, на фоне тёплого Парижа и один в один ванильного неба над ним. И всё вокруг такое мягкое, розоватое… — Блять… — выдохнул Гуинплен, залезая в карман за мобильником. — Мне нужна эта фотка. — Тебе давно кошмары не снились? — в углу, около крючков для одежды уже стоял во весь рост его плащ. — Знаешь… Если в кошмарах я буду раз за разом проживать эту встречу, то не так уж мне и страшно засыпать. Очевидно, что после таких слов Гуинплена поволокли за ноги к ванной. Там, примерно на шестнадцатой ступени мучений уходовыми процедурами, его, как нагадившего на пол кота ткнули лицом в собственные руки. Вначале Гуинплен даже не сообразил что именно перед ним находится — какие-то дрожащие отростки, похожие на вермишель — но стоило вглядеться повнимательнее, и он различил на этих отростках десятки жёлтых точек. — Я не знаю… — Гуинплен прочистил горло, в ужасе смотря на то, во что превратились его белоснежные руки. — Ну обосраться можно! — всплеснули рукавами доспехи. — Твою мать, единственную, единственную доверенную тебе часть тела ты умудрился загадить! Оттирай давай! Мочалкой не ототрётся, будешь наждачкой их тереть! Но как бы Гуинплен не тёр, как бы не болели его запястья, и так явно спаленные на солнце днём, — точки становились туше лишь за счёт покрасневшей кожи. — Аллергия… Аллергическая реакция… — ссылка за ссылкой пролистывались странницы браузера. — Да с чего бы?.. — взмолился Гуинплен. — Я шесть лет одним и тем же питаюсь… И ношу одно и то же. — Что-то булок сырных я у тебя в рационе не припомню, — не оборачиваясь от ноутбука процедил костюм. — По-моему всё очевидно. Аллергия у тебя на этого урода, если он вообще не заразил тебя каким-нибудь лишаём или волчанкой… О! Смотри-ка, как в воду смотрели — розовый лишай! — Не лишай это никакой… Тем более не розовый он. Блять, двинься… Было бы что-то заразное — он сам был бы в этом. А у него руки… Действительно, руки эти не упомянуть было просто невозможно. В них будто концентрировалось всё самое нормальное у Квазимодо в организме, но так же — с перегрузом. Руки у него были равномерно бронзовые, с гладкими чистыми ногтями и кожей, совершенно задубевшей, но без точек-пятен-родинок-прыщей и тому подобного. Даже без волос. Как у манекена. — Да-а-а… Но это не отменяет факта, что помимо рук у него ещё несколько метров кожи. Прогугли ещё волчанку на всякий случай…