___
— Эй, Кими, ну что ты там тащишься? — въехав на самую вершину горки и остановившись, дожидаясь своего давнего приятеля крикнул Олли, обернувшись.
— Чувак, это ты всё время педали крутишь, я уже отвык, — слегка запыхавшись выдохнул Кими и остановился следом, оставаясь при этом под небольшим углом.
— Москва — не Питер. Там везде можно доехать, либо метро в шаговой доступности, даже если нужно куда-то в самую дальнюю точку города, — хихикнул Берман. Мятно зеленая футболка прекрасно пропускала прохладный ветерок, что всё наровил попасть под ткань через немного растянутую горловину.
— Ага, только на метро я особо тоже не езжу. Проще у папы машину одолжить. Это здесь с парковками вечные проблемы, и вообще мы давно уже за пределы города выехали, — запустил длинные пальцы в кудрявые волосы Кими. У корней они были влажными, хоть стой и выжимай. — Далеко вообще нам ещё ехать?
— А что, уже домой хочешь? — подначивал Оливер друга, чьи карие глаза на солнцем переливались янтарём.
— Ну, я хоть у Льюиса и отпросился к тебе, но всё равно он может переживать начнёт. Я с ним не виделся примерно столько же, сколько и с тобой. — Прикинул мысленно Кими.
Последний раз он виделся с другом в начале мая: они небольшой толпой из семи человек отпраздновали совершеннолетие Оливера, а после, прибывая в полупьяном состоянии проводили самого трезвого товарища, имя которому Андреа Кими Хэмилтон-Росберг, на поезд в сторону Москвы, поскольку «Кими, ты будешь сдавать экзамены здесь, в столице». А сейчас, на секундочку, почти конец августа, об сданных на «хорошо» и «отлично» экзаменах никто и подавно не думает, а только радуются, что удалось уговорить предков на год передышки перед главной развилкой в жизни: учёба или работа.
— Обещаю вернуть тебя в руки отца в целости и сохранности. Покатили дальше.
В целом их дружба и жизнь мало чем отличалась от той, что проживали миллионы подростков по всему миру, но везде были свои подводные камни. Оба — дети разводов, произошедших довольно давно и все-таки при довольно различных обстоятельствах.
У Кими отцы разошлись довольно скандально, когда ему только исполнилось четырнадцать: долго не могли притереться характерами (на деле реально долго, потому что сначала у них появился Джордж, а через пару лет и сам Кими), и в конечном итоге разошлись. Нико, в меру востребованности своей карьеры спортивного журналиста и комментатора, предпочёл перебраться в шумную столицу, пока Льюис принял решение остаться в Петербурге, поближе к головным офисам своих компаний, совмещая при этом работу, уют, контрастирующий с тихой осенне-зимней меланхоличностью, и жажду скорости. А Кими просто боялся потерять их обоих. Слышал, даже через закрытую дверь, как они ругались, хотя и старались делать это тихо. Он видел, наблюдал, а на глазах каждый раз образовывались слёзы и дабы его никто не услышал он просто научился плакать тихо. Бесшумно, словно не мог себе позволить расстроить родителей ещё сильней, чем есть уже сейчас. Старался угодить, чтобы не сделать хуже, и постепенно стал терять себя, утопая всё глубже и глубже в собственных мыслях.
Олли же не метался словно между молотом и наковальней, желая заполучить вниманием родителей — Карлос и Шарль любили друг друга, пылко и нежно, как это прописано в испанских романах или отснято в французских мелодрамах, но, к сожалению, после рождения Олли они быстро осознали, что не подходят друг другу и дабы каждый вечер не превращался в склок рассвирепевших собак приняли решение мирно разойтись, при этом не начиная делить сына по часам, дням или неделям: куда бы их маленький плюшевый мишка ни захотел они находили время, чтобы встретиться и погулять с сыном вместе; к кому бы он ни приходил просить отвезти его домой к другому папе ни один не вставал в позу или как-либо не воспринимал в штыки — просто по мере возможности отвозили Олли к дому другого, кратко и довольно мирно перекидываясь словами. Вскоре, буквально через несколько месяцев, и Карлос, и Шарль нашли себе по человеку, что зажгли в их сердцах новый огонь. Сайнс решил попробовать сменить направление в отношениях, а потому стал встречаться с Ребеккой, что имела свой успешный бренд одежды и сама являлась моделью. Леклер же начал встречаться со своим давним другом, к которому с детства имел чувства и все время старался заглушить в себе, особенно в те года, когда был с Карлосом. Макс, а именно этот давний друг, был владельцем крупной сети автомастерских, перешедших ему в наследство, и сам имел инженерное образование, а также по рассказам пытался попасть в какую-либо команду Формулы-1, где по счастливому стечению обстоятельств и познакомился с Шарлем,
страдающим верящим в Ferrari до крови из носа и звездочек из глаз. Кстати в Ferrari Ферстаппен поработать успел всего полтора годика, но при этом дослужившись до главного стратега, а после его переманили Red Bull, а оттуда уже забрали к себе Mercedes, но и там он надолго не задержался.
« —
Я бы рад там остаться, но им не нравилась моя прямолинейность и характер,» — посмеивался на одном из ужинов-знакомств, куда Шарля и Олли пригласил Макс, чтобы узнать друг друга поближе. Ферстаппен также привёл своего сына, старше Оливера на год — Оскара.
Парень был немногословен, но что-то в нём было такое, что цепляло и прям так и хотелось быть к нему поближе — прям точно также, как и тянуло к Максу. Вскоре Оливер убедился в том, что за Оскаром он будет как за каменной стеной, поскольку оба они учились в одной школе и при переводе были некоторые нападки от особо борзых учеников. История долгая, но если особо не вдаваться в подробности: Оскар втащил, вызвали к директору обоих, если не считать задир, а следом и их отцов. Макс, услышав о произошедшем, невпечатленно поднял бровь, но предпочел промолчать, пока Шарль сначала коротко извинился за то, что скажет в будущем, а после обложил таким литературно-матерным, что Оливер удивился, что отец так может выражаться. Документы они забрали в тот же вечер, Ферстаппен, пока они вчетвером шли в сторону машины, выразил Оскару респект, приободряюще хлопнув по плечу, а после Макс и Шарль переглянулись и без слов поняв друг друга, через связи натравили на следующий день кучу инстанций на учебное учреждение. Шарль обещал скандал, Макс поддержал
будущего мужа любимого — всё супер. К слову, позже, когда подростки ушли в комнату к старшему, Шарль позвонил Карлосу и со всей присущей ему театральностью рассказывал бывшему о случившемся, пока Макс в моменты передышек от эмоциональности вставлял разумное и прямолинейное объяснение, на что Карлос с той стороны трубки благодарно угукал.
Через неделю братья попали в другую школу, где на тот момент учился Кими, ещё пока не до конца раздираемый в клочья между родителями: те долго и упорно решали через судебную систему, хотя парень не понимал и яро не желал понимать, а потому замкнутость и страх стали его верными спутниками. Возможно Олли часто подкупался на внешность и когда-то это всё сыграет с ним злую шутку, но об этом жалеть он будет потом.
Оскар, поступив в девятый класс, начал усердно готовится к экзаменам и довольно быстро обзавелся приятелями и знакомыми, а вот Олли хоть и не страдал от того, что ему трудно было заводить новые знакомства либо оставшиеся пару лет придётся ходить одиноким волком, всё же к кое-кому притёрся, а если быть точнее, то к единственному в классе, да и в целом в параллели восьмых, кудрявому парню с серебряным кулончиком, болтающимся на шее на чёрной веревке, в форме хвоста рыбки. Собственно, с этого момента они и начали дружить, и что забавно, оказалось что у обоих отцы не только знакомые, но и почти что коллеги — во всяком случае Льюис и Нико были знакомы с Шарлем и Максом.
«
Судьба свела,» — мягко пошутил Льюис, когда забирал сына поздно вечером, почти что в ночи, из квартиры Ферстаппен-Леклеров, в тысячный раз извиняясь за то, что он припозднился. Он старался, правда старался, храбриться перед Кими после очередной явки в суд ранее днём, а после подбросив Нико до аэропорта, но знал, что Кими всё давно знает и чувствует. Всё то напряжение, что можно было резать ножом и накалывать на вилку — он замечал, а потому в последнее время отдалился и это разбивало его сердце на миллион острых осколков.
А потом жизнь Кими превратилась в безумный торнадо: пришлось жить на два города и больше всего проводить время в столице, пока все, что было так дорого сердцу осталось в городе на Неве. Приезжать в Петербург всего на три месяца по сравнению с девятью месяцами в Москве ощущалось сущим адом, ведь катастрофически не хватало времени на всех и вся, а уложиться в девяносто два календарных дня неимоверно тяжело. Хотелось и с Льюисом пробыть как можно дольше и со старыми друзьями потусить, и отдельно с Оливером… Но жизнь все же расставила свои точки. Одиннадцатый класс закончен, экзамены сданы, аттестаты получены, благо нет заморочки с поступлением — уж в чём в чём, а в том, что после изнуряющих двух лет подготовки нужен год отдыха были согласны все: и только выпустившиеся, и их родители. Даже Нико с Льюисом наконец-то пришли к единогласному решению, чему Кими был несказанно рад.
И вот теперь они с Олли катили в какое-то слишком завораживающее глаза и душу место, которое Ферстаппен-Леклеру (или Леклер-Сайнсу, но Олли особо непринципиально, как к нему обращаются) посоветовал Оскар, что только-только закончил первый курс, не покладая рук грызя гранит науки за границей, а если быть точнее в Лондоне, а в конце июня вернулся домой (и не один). Повлиял ли на выбор учебного учреждения Макс, что тоже отучился за границей, или один заплутавший кудрявый британец, которого Оскар повстречал случайно во время прогулки с друзьями по еще перекрытому, после Алых Парусов, городу — история умалчивает, но жребий брошен и тот вполне себе счастлив.
Воздух — как тёплое вино: плотный, сладковатый, с лёгкой необычной ноткой озера и запахом раскалённой под летним солнцем сосны. Ладожское озеро стелется перед ними — не бушующее, а спокойное, глубокое зеркало, почти без волн, тёмно-серебристое, с едва заметными бликами, где золотой диск касается воды, медленно скользя к горизонту. Вода отражает небо — теперь уже не такое голубое, а пропитанное закатом: оранжевое, розовое, пурпурное, будто сама природа медленно размазывает цвета по небосводу широкой кистью, смешивая краски. Небо горит: от розового до багряного, будто кто-то разлил по небесной тверди расплавленный аметист. Ни тонких облаков, ни птиц — только тишина, нарушаемая лишь шелестом сосен за спиной и далёким, почти невидимым всплеском рыбы. Осиновецкий маяк — белый, строгий, как старый солдат — стоит на скале, чуть в стороне, окрасившись в пастельно-рыжий. Его яркий свет ещё не включён, но он уже ждёт своего часа.
Они сидят на большом, выветренном камне, между мхом и кустами можжевельника, у самого края скалы — там, где земля обрывается в воду. Пока ещё можно видеть всё: каждый камешек на берегу, каждую складку на футболке Кими, каждое мельчайшее движение его губ, когда он что-то говорит, не глядя на Оливера. Велики аккуратно уложены на островок из травы, что выплыл словно из моря, состоящего из светлого песка и камня.
— Честно, если бы я изначально знал, что ты потащишь меня сюда ради пикника, я бы тебя треснул, но потом бы затискал, — поддел с усмешкой на тонких губах Кими, подтянув колени к груди.
— Ну, не смей меня ругать. Вид на закат тут просто фантастический.
— А могли остаться в черте города, например поехали бы к тому же Лахта-центру, а не крутить педали почти пять часов, — не то чтобы возмущался, парировал Кими, улыбаясь с того, как друг дергает носом.
— Туше, — капитулировал Олли, немного щурясь на закатное солнце. — В свою защиту, мне Оск посоветовал сюда тебя потащить.
— Как он кстати? Англия не до конца вскружила ему голову?
— Да нет вроде, они вместе с Ландо уехали на два дня и завтра должны вернуться. Старательно показывает ему всю красоту нашей необъятной перед тем, как вновь улететь обратно.
— Ага, тогда другой вопрос: почему Оскар посоветовал тебе меня сюда привезти? — потянул слова Кими, немного поёжившись от прохладного дуновения ветерка, слегка подморозившего разгоряченную на тепле кожу.
Олли слегка замялся, и это позабавило Кими, ведь такой, казалось, простой вопрос заставил обычно яркого и умеющего найти нужные под стать ситуации слова друга задуматься. А друга ли? В который раз ловил себя на подобной мысли Кими и почему-то ему хотелось большего.
— Ну-у, эм, — Олли провел рукой по шее. А что он должен ответить? «
Потому что он прознал о том, что я люблю тебя с того момента, когда ты уезжал в самый первый раз в Москву надолго, и подбил меня рассказать о своих чувствах, позвав на недосвидание.» Кими хоть и корректный человек, но пальцем у виска определенно покрутит. Ну какая любовь? Они просто очень хорошие друзья. Угу, только папа Шарль также ему рассказывал, а потом начал встречаться с папой Карлосом, а после с Максом. — Во-первых, я хотел тебя поздравить?
— Поздравить… с чем? — Янтарные глаза внимательно смотрели в те, что были цвета темного шоколада.
Олли хотел было сказать, но щелкнул себя по лбу, встал на ноги, отряхнув штанины, сказал «вот идиот, подожди секунду» и скрылся за ближайшим углом, оставляя Кими просто хлопать глазами. Через пару мгновений Оливер вернулся, держа в руках карикатурно-клишированную корзинку из фильмов.
— Я идиот, — поставил он ее между ними и вновь плюхнулся на еще не остывший камень. Олли, просунув руки во внутрь, достал белую коробочку, открывая воздушную крышечку, перед этим сверившись с часами на запястье. — Полночь. С днем рождения, Кими!
— «Когда-то у тебя будет крутой Мерс, а пока есть этот торт и я», — посмеялся Кими, но еще раз перечитав надпись на белоснежном торте замер. — Олли, это не то, о чем… О чем я подумал?
— Кими, — тот поставил торт между ними, протянул руку и обхватил кисти другого. — Послушай, я… Ты мне очень давно нравишься, и понимаю что это слишком резко и спонтанно…
Недослушав, Кими аккуратно медленно выцепил свои руки из несильной хватки, слегка пододвинул сладость и прикрыл то крышечкой. Он почти также медленно перелез на колени к парню, критически наклоняясь к его губам и тихо выдохнул:
— Взаимно.
— Что? — Обомлел Оливер, приоткрывая собственные пухлые губы.
— Взаимно, — повторил Кими, мягко припадая к нему и позволяя чуть что отодвинуться от него, но Олли на поцелуй все же ответил, подхватывая парня под бедра и притягивая к себе сильнее, будто старался растворить его в себе.
Никто из них не напирал, но никто и не горел желанием отстраниться. Длинные пальцы Кими запутались в кудряшках и перебирали их, иногда перекатывая. Когда воздух стремительно покинул легкие пришлось все же отодвинуться друг от друга.
— Ты мой первый поцелуй украл, — слегка сбито тихо, на грани слышимости, сказал Кими, не желая убирать пальцы из волос Оливера.
— Тройной праздник, а?
— Ты в Шарля такими шутками пошел? — Улыбка отразилась в янтарных глазах.
— Наверно? Ну так что, мы теперь?..
— Вместе.
— А что родители? Они не будут против?
— Олли, включи мозги, — покачал головой Кими, потянувшись за очередным поцелуем.
И вот закат, словно последний вздох дня, растворился в тёмной лазури, оставив за собой лишь тёплый пепел света — на воде, на камнях, на их соприкоснувшихся ладонях.
Небо больше не горело. Оно просто… было. Как и они теперь.
Не нужно было слов. Не нужны были объяснения. Не требовалось доказывать — ни себе, ни родителям, ни миру, который, может, и не понял, почему два мальчика с разными отцами, разными городами, разными шрамами на сердцах, сидят на краю земли, целуясь в тишине, где даже ветер перестал шептать вопросы.
Ладожское озеро, как вековой свидетель, отражало их силуэты в темной лазури — две тени, слившиеся воедино. Маяк наконец-то пронзил пустынное озеро своим светом, помогая заплутавшим. Он будто ждал этого мгновения — не для того, чтобы осветить путь, а чтобы показать им, двум странникам своей судьбы: вот он, свет, который не нужно искать. Он уже здесь. У тебя в руках. Трепещет в груди. В дыхании другого.
Кими прижал лоб к плечу Олли, слушая, как бьётся его сердце — ровно, как будто оно всегда так и било: рядом с ним, а он, дурак, не обращал на это никакого внимания. Олли обнял его крепче, будто боялся, что если отпустит — рассыплется весь этот день, вся эта любовь, все эти годы молчания, которые теперь стали песней, текущей по венам.
За спиной — сосны шептали древнюю историю, что ранее можно было принять за очередной миф или вымысел: «
Ты не один. Ты никогда не был один. Даже когда казалось, что мир разделил тебя на части — он просто ждал, пока ты найдёшь того, кто соберёт их обратно.»
И, наконец, они нашли друг друга. Не потому, что это было легкодоступно. А потому, что было нужно. Не утешение — понимание, ведь только прошедший через подобное человек мог в полном объеме правильно понять того, кого любил всем сердцем.
Скоро наступит рассвет, еще пока гонимый белыми ночами, что сойдут только тогда, когда осень перешагнет порог и войдет в полноправное владение. Скоро они вернутся домой — в разные города, к разным отцам, к разным жизням. Но теперь между ними — не просто дорога. Теперь между ними —
выбор. Выбор быть вместе, даже если это будет сложно. Выбор говорить, даже когда страшно. Выбор целоваться под закатом, даже если никто не видит. Выбор бросить все и не теряться к тех сотнях километров, что разделяли их долгое время.
Когда первый огонёк звезды проклюнулся над водой в едва ли потемневшем небе, Кими прошептал:
— Завтра мы снова поедем?
— Куда? — спросил Олли.
— Куда угодно.
— Только не на великах.
— Никогда больше.
Они оба улыбнулись. Вероятно, у них теперь появится локальная шутка, понятная только им двоим. И в этой тишине, где воздух свежестью и прохладой, присущей чистой природной воде, с характерным запахом осоки, хвоща и других прибрежных растений, а также лесной зелени в окружающих лесах, где закат над озером стал памятью, а ночь — обещанием, они поняли одно:
Любовь — не место, куда ты едешь. Любовь — это человек, рядом с которым ты забываешь, зачем тебе вообще ехать.
И они остались. Просто остались. На краю мира. В начале всего. А за ними — тысячи звёзд, как будто сама вселенная согласилась зажечься ради них.
